Тяжелый чемодан Ника и дорожную сумку Гэррета поместили в багажник. Дейдри, указав Гэррету и Нику на заднее сиденье, открыла левую переднюю дверцу для Эндрю Долиша. Мотор взревел, и машина двинулась вперед. Серые, белые и красные деревенские домики остались позади, когда они выехали с Милл-Лейн на открытое пространство. Адвокат начал было вещать, но Ник прервал его.

И у Мерша родилась циничная мыслишка: теперь братец, в общем-то, не так уж ему и требуется – «студенческая» версия отпала, а для охоты за всякими садху и танцующими убийцами ему никто не нужен.

– Что означает вся эта болтовня о призраке? – без предисловий осведомился он. – Кто такой был судья Уайлдфер? Какую грязную работу проделал он или проделали с ним в восемнадцатом веке, что ему не лежится в могиле и хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны?

Мистер Долиш обернулся к нему:

Вот Николь – совсем другое дело: она по самое некуда угодила в эту заваруху, каким-то чудом не став жертвой того, что он обозначил как «цепочку дружбы». И теперь он в любом случае обязан держать ее при себе. Вовсе не как приманку, а как человека, нуждающегося в защите…

– Повторяю в десятый раз, Николас, что я не знаю практически ничего об истории так называемого призрака. У вас нет никаких комментариев, мистер Эндерсон? Уверен, что ваши антикварные изыскания могли бы нам помочь.

– Мои антикварные изыскания, – отозвался Гэррет, – не простираются в глубь архивов восемнадцатого столетия. Что касается сэра Хораса Уайлдфера, то я однажды наткнулся на него в «Национальном биографическом словаре».

В Божоне все камеры пустовали. Интересно, на что же это переключились студенты?

– Могу я узнать, с каким результатом?

– Никаких сведений о его посмертных наклонностях, зато достаточно много о его жизни. Сэр Хорас Уайлдфер был одной из самых свирепых личностей века Просвещения – судья-вешатель с дурным характером.

Нужна была новая демонстрация, чтобы заполнить тюрьму.

– Это были суровые времена, – нравоучительно произнес мистер Долиш, требующие суровых законов. Должны ли мы удивляться, сэр, что тогдашний судья был заражен этой жестокостью?

Мерш побежал вверх по лестнице. Николь спешила следом; она надела юбку, майку и что-то вроде куртки неизвестного, но явно восточного происхождения, с бахромой на рукавах.

– Возможно, нет. Но главный упрек конкретному судье, кажется, заключался в том, что в одном случае он не проявил достаточной суровости.

– А именно, мистер Эндерсон?

Взобравшись на верхний этаж, они нос к носу столкнулись с Берто. Нынче был его «красный» день. И водолазка из акрила, слава богу, ему очень даже шла…

– В 1760 году, вскоре после того, как сэр Хорас занял судейское кресло, сын очень богатого землевладельца попал под суд по обвинению в убийстве. Это было жестокое преступление – двенадцатилетней девочке, которую совратил сын землевладельца, перерезали горло. Судья Уайлдфер, вместо того чтобы, согласно своей привычке, атаковать обвиняемого и его свидетелей, действовал противоположным образом. Он сочувствовал обвиняемому, нападал на обвинителя и свидетелей обвинения и так запугал присяжных, что они вернулись с вердиктом о невиновности, вызвавшим шипение и свист в зале.

– И, насколько я понимаю, это никого не удовлетворило, – вставил Ник.

– Ну где ты пропадаешь? Я тебя обыскался! – взревел он.

– Совершенно верно. Георг III [17] только что взошел на престол; борьба между вигами [18] и тори [19] разгоралась вовсю. Сэр Хорас Уайлдфер, тори и королевский чиновник, уже был мишенью для политических противников. Теперь же толпа улюлюкала при его появлении на улице, а кто-то даже бросил в его карету дохлую собаку. Говорили, что он был подкуплен, что, вероятно, соответствовало действительности – даже осторожный «Биографический словарь» признает «сильные подозрения». Спустя два года все еще резко критикуемый – хотя ничего так и не было доказано – сэр Хорас ушел в отставку и удалился в Грингроув, только что построенный, возможно, благодаря полученной взятке.

– А что, есть новости?

– О\'кей, старина. Что дальше?

– Официально, Ник, это конец истории. Судья умер в Грингроуве в 1780 году. Но я не знаю никаких обстоятельств, из-за которых ему, как ты выразился, «хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны».

– И еще какие! Смотри сам!

– Зато я кое-что знаю, – сказала Дейдри. – И попросила бы вас обоих не упоминать так часто о его лице.

Берто помахал перед ними пачкой листков и объявил:

– Успокойтесь, дорогая тетушка, которая на самом деле не совсем тетушка, – усмехнулся Ник. – Нервничаете, а?

– Вот список пассажиров рейса «Эр Индия»! Всех, кто прибыл в Париж и вылетел из Парижа в мае месяце. Ты просил проверить…

– Я не слишком нервная особа – по крайней мере, никогда не считала себя таковой. Но мы все немного расстроены. К тому же… – Дейдри умолкла.

Хотя уже наступили сумерки, вблизи сохранялась четкая видимость. Машина ехала по хорошей дороге через вересковую пустошь, изредка перемежаемую полосами леса. На обочинах паслись пони, даже не поднимающие головы при звуках проезжающего мимо транспорта. В открытые окна автомобиля проникал запах сырой травы, ветерок шевелил волосы Дейдри. Взгляд карих глаз устремился на Гэррета. Он подумал, что, хотя эта молодая хорошенькая женщина все о нем знает со слов Фей, она не выдает этого ни словом, ни жестом.

Мерш выхватил у него листки и начал бегло просматривать их: ничего себе имена – язык сломаешь!

– Вы сказали, мистер Эндерсон, что судья умер в 1780 году?

– Да.

– Ну и что?

– И это правда, что в те дни вражда была особенно упорной и мстительной?

– Она бывает такой и в наше время, миссис Баркли.

Берто отобрал у него списки и отделил от пачки последнюю страницу:

– Надеюсь, что не совсем такой!

– Что вы имеете в виду? – осведомился Ник.

– Глянь-ка вот сюда. Это сегодняшний рейс.

– Пен – мой муж – обнаружил памфлет, анонимно опубликованный в 1781-м или 1782 году. – Дейдри все еще обращалась к Гэррету. – Памфлет называется «Мертв и проклят» – он описывает жизненный путь судьи самым злобным образом. Там говорится, что в семейной жизни сэр Хорас Уайлдфер был еще хуже, чем в общественной. Согласно рассказу памфлетиста, он умер от апоплексического удара в момент, когда проклинал одного из сыновей. – Дейдри посмотрела на мистера Долиша. – Вы говорили, что сэр Хорас был заражен жестокостью. Но под конец жизни он заразился совсем не метафорически – каким-то кожным заболеванием. Памфлетист утверждает, ссылаясь на свидетелей, что болезнь так обезобразила его лицо, что с тех пор он даже дома носил черную шелковую маску с прорезями для глаз. Разве это не справедливая кара?

Ник склонился вперед:

Мерш схватил листок и впился глазами в последние строчки. Одно имя бросилось ему в глаза… нет, буквально взорвалось, как ручная граната.

– Вы имеете в виду за взятку?

– За взятку… и многое другое, – загадочно ответила Дейдри. – Но когда я думаю…

– Это… это еще что такое?! – пробормотал он.

Она внезапно нажала на акселератор. «Бентли» рванулся вперед, Эндрю Долиш издал протестующий возглас, но Дейдри смогла сдержать себя и машину.

– Обещаю хорошо себя вести, – сказала она мистеру Долишу. – Все знают, что я весьма благоразумная женщина. Просто я прихожу в бешенство, когда думаю об этом призраке или о том, кто его изображает, – жуткой фигуре в длинной мантии и с закрытым лицом. Хотя я никогда его не видела, но представляю, как он следует за мной по коридору, настигает меня и толкает в угол, прежде чем сорвать маску и посмотреть мне в лицо…

– Это значит, что твой брат Эрве Жуандо в данный момент летит в Калькутту, столицу Бенгалии.

– Бросьте! – прервал ее Ник, положив руку на спинку сиденья возле левого плеча Дейдри. – Помимо того, что вы зря себя растравляете без всякой нужды, я заявляю протест против вашего повествования, так как оно нарушает все добрые традиции историй о призраках. В нем слишком много колорита.

– Колорита?

– Не может быть!

– Вот именно. Длинная мантия! А парика, часом, на нем не было? Вы серьезно пытаетесь убедить нас, Дейдри, что призрак сэра Хораса Уайлдфера расхаживает по дому во всем великолепии алой судейской мантии с горностаями?

– Конечно нет! Не говорите глупостей!

76

– Тогда что вы имели в виду?

– Старую черную мантию, которую судья носил дома, полагая, что внушительно в ней выглядит, – об этом тоже говорится в памфлете. Дело в том, мистер… дело в том, Ник, что призрака видели в такой же мантии.

– Да, он уехал.

– Давайте говорить разумно. Кто его видел и когда?

– Миссис Тиффин, кухарка, утверждает, что видела призрак однажды ночью, вскоре после того, как мы нашли второе завещание старого мистера Баркли. Она видела его в нижнем холле при лунном свете – он стоял и смотрел на нее, а потом исчез в стене. Позднее Эстелл видела его днем – тоже в нижнем холле, но в другом месте. Она рассказывала, что он двинулся к ней с угрожающим видом, но свернул и прошел сквозь запертую дверь. Не то чтобы я верила всему, что говорит бедняжка Эстелл…

Николь была в полной растерянности. Эрве летит в Индию! Эта новость неумолчно звучала у нее в голове. А теперь Мерш схватил ее за руку и привез, не сказав ни слова, на окраину Парижа, в Двенадцатый округ, к Венсенским воротам. То есть все равно что к черту на кулички.

Ник постучал по плечу адвоката:

– Все так и есть?

– Я не сомневаюсь в правдивости свидетелей, – ответил мистер Долиш. – Они рассказывают о том, что видели или думали, что видят. Однако показания испуганных и растерянных женщин…

Они вошли в красное кирпичное строение, похожее на крепость (Николь видела такие дома на окраине Парижа, но никогда не бывала внутри), и Мерш позвонил в дверь. Им открыла маленькая старушка в переднике – на взгляд Николь, типичная парижанка из простонародья… ну там танцульки на площади, оплаченные отпуска, яблочные пироги и все прочее в том же духе…

– Да, в том-то и вся проблема. Кто-нибудь еще видел этого призрака, Дейдри?

– Насколько я знаю, нет. Понимаете, согласно памфлету, – продолжала Дейдри, глядя вперед на дорогу, – призрак судьи впервые появился вскоре после его смерти, так как он ненавидел весь мир в целом и свою семью в частности.

Одетта Валан, бабушка обоих мальчиков… Больше всего Николь поразило то, что Мерш назвал ее бабулей. Стало быть, у этого «цыгана безродного» все-таки есть родня?

– Похоже, судья Уайлдфер походил на моего покойного деда, не так ли?

– Николас! – запротестовал шокированный Эндрю Долиш. – Я не возражаю против шуток, но не следует преступать границы хорошего вкуса. То, что ты сказал, неблагородно, несправедливо и недостойно тебя!

– Куда он уехал? – еще с порога спросил Мерш.

– Почему несправедливо? По общему мнению, они были парой старых ублюдков. Хотя признаю, что Кловис хотя бы был честен.

– Мой дорогой Николас, я вовсе не имел в виду…

Они расположились в чистенькой кухоньке за столом, застеленным клеенкой.

– Вы что-то говорили, Дейдри?

– Я говорила, что призрак как будто не отличается особым постоянством. Существует много книг о британских домах с привидениями. У Пена есть одна из них, опубликованная в 1830-х годах и написанная неким Дж. Т. Эверсли – она принадлежала старому мистеру Баркли.

– Ну, отвечай! – приказал Жан-Луи, повысив голос.

– Ну, дорогая тетушка?

Дейдри обернулась:

Чувствовалось, что его и эту старую женщину связывают сложные отношения. Нечто вроде смеси симпатии и неприязни. Николь вспомнился десерт под названием «холодное-горячее» – такой готовила ей Мари-Клод, их служанка на бульваре Инвалидов.

– Так вот, призрак вроде бы появлялся в конце восемнадцатого века, а потом, согласно Дж. Т. Эверсли, его один или два раза видели в викторианский период. Но после этого он затаился на несколько десятков лет и внезапно возник теперь, напугав Эстелл и миссис Тиффин. Зачем ему появляться сейчас?

– Точно такой же вопрос я задал старине Гэррету, когда рассказывал ему то немногое, что я знал, – с энтузиазмом подхватил Ник. – Восемнадцатый век, а потом ни слуху ни духу до… Хотя погодите! Я, кажется, припоминаю, что мой отец говорил…

– Я точно не знаю, – прошептала наконец старушка.

– О чем, Ник?

– Еще об одном появлении призрака. Слышите, Блэкстоун? – рявкнул Ник в ухо адвокату. – Много лет назад, когда мои родители были живы, а я был мелюзгой, и мы все трое жили в Грингроуве. Не было ли тогда еще одного появления призрака?

Мерш грохнул кулаком по столу:

– Мы обсуждаем полнейший вздор! – чопорно отозвался мистер Долиш. – Да, должен признать, что-то такое тогда появилось.

– Когда? Как? Кто видел?

– В одиннадцать часов двадцать минут Эрве сел в самолет рейсом на Лондон, а оттуда в Калькутту!

– Мой дорогой Николас, я не могу дать точный ответ, особенно в том, что касается даты, не справившись в моих дневниках. Они очень полезны в деловом отношении. Как ты сказал, это произошло много лет назад – тогда я был молодым человеком, изучавшим азы профессии под руководством отца. У меня не было причин запоминать это событие, и я отметил его лишь потому…

– Да, Коук и Литтлтон? [20] Не тяните!

Одетта не проявила ни малейшего удивления. Ее как будто ничуть не поразил тот факт, что ее обожаемый внучек, которому она самолично каждое утро делала тартинки с маслом, ни с того ни с сего, никого не известив, отправился не куда-нибудь, а в Индию. Напротив…

– …потому что свидетелем был сам мистер Баркли. Он позвонил и пожаловался моему отцу.

– Старый мистер Баркли что-то видел? – вмешалась Дейдри. – Пен никогда мне не рассказывал.

– Это единственное, что ему оставалось.

– Возможно, Пеннингтон об этом не знал. Как бы то ни было, я смогу поведать о фактах и обстоятельствах, которые помню, подтвердить их датами и другими деталями, когда найду дневник за тот год. Мистер Баркли, хотя он унаследовал большую библиотеку в Грингроуве, едва ли часто открывал какие-нибудь книги. Но он читал «Дома с привидениями в Великобритании». Едва ли нужно напоминать вам, мисс Дейдри, о двух окнах библиотеки, выходящих на запад. Возможно, Николас, ты помнишь эти окна?

Мерш нагнулся к ней и рявкнул:

– Я не был в доме почти двадцать пять лет, но, кажется, помню.

– Викторианские подъемные окна на этой стороне дома начинаются от пола и несколько нарушают георгианский стиль здания. За ними футов на шестьдесят тянется лужайка, а за ней… что?

– Я думаю, тебе пора объясниться!

– Большой и темный сад, – ответил Ник, – расположенный между пересекающимися аллеями и тисовыми изгородями высотой в двенадцать футов. Один вход в сад находится напротив левого окна, если смотреть из библиотеки.

Бабушка выпрямилась и вскинула голову с видом оскорбленной гордости:

– Однажды в сумерках, наподобие теперешних, – продолжал адвокат, – мистер Кловис Баркли стоял у этого окна. Оно было открыто, как большинство окон в теплые дни. Как признал впоследствии мистер Баркли, весь тот день он был в дурном настроении по причине, которая ускользнула из моей памяти. Когда он стоял у окна, несомненно глубоко вдыхая воздух, что-то появилось из сада, пересекло лужайку и внезапно бросилось на него, словно из озорства. Мистер Баркли не сказал, что это было…

– Не сказал? – вмешался Ник. – Но надеюсь, это его напугало до такой степени, что он потерял штаны.

– Мне нечего сказать.

– Я бы уж точно потеряла, – сказала Дейдри, – хотя ни за что бы в этом не призналась.

– Выражение, которое ты использовал, Николас, – строго заметил мистер Долиш, – неизящно и неточно. В ваших же устах, мисс Дейдри… – казалось, адвокат «простер защитные крыла», – оно звучит просто шокирующе. Нет, Николас, твой дедушка не был испуган до такой степени. Он вообще был более рассержен, чем испуган, как объяснил по телефону. Правда, он спешно отступил и испытал сильное потрясение. Мистер Баркли не верил в привидения. Но кто из нас полностью свободен от накапливавшихся веками суеверий? «В мире много кой-чего…» [21]

Мерш сжал кулаки. Николь чувствовала, что ему стоит нечеловеческих усилий сдерживаться и не громить весь этот мещанский декор с его убогой мебелью и грошовыми безделушками.

– Даже очень много, – согласился Ник. – Давайте поразмыслим об этом «кое-чем» и постараемся найти ответ. Я бы очень хотел, чтобы здесь был человек по имени Гидеон Фелл и подумал бы вместе с нами. Но попробуем обойтись своими силами.

– Послушай, – сказал он, тяжело дыша, – мы расследуем убийства, связанные с Индией и индуизмом и совершенные в Париже. И вот сейчас я узнаю, что Эрве, который участвовал в этом расследовании, улетел в Калькутту. Это не может быть случайным совпадением. Так вот: если ты что-то знаешь, лучше скажи нам! Потому что Эрве грозит опасность!

Неизвестно, о чем они думали, но некоторое время в машине царило молчание. Поднявшись к перекрестку, автомобиль начал спускаться и проехал через деревню Болье – местные жители произносят «Бьюли», – она известна своим цистерцианским аббатством, которое старше Великой хартии вольностей. Справа поблескивала река Болье, а слева виднелись руины аббатства и вполне современный музей Монтегю, где демонстрировались старинные автомобили.

Включив фары, Дейдри резко обернулась к мистеру Долишу:

Одетта по-прежнему сидела, облокотившись на стол. И отвечала на нервные выкрики Мерша с невозмутимым спокойствием.

– Неужели я должна постоянно держаться с достоинством?

– Думаю, это было бы разумно.

– Да, ему грозила опасность, но теперь, когда они за ним приехали, все будет в порядке.

– А я бы хотела, чтобы Ник перестал говорить о призраках и о том, что написано на эту тему. «Мертв и проклят», «Дома с привидениями в Великобритании»… Я не слишком увлекаюсь книгами, даром что являюсь женой Пена. Фей могла бы рассказать об этом больше, чем я. Между прочим, где она?

– Фей? – воскликнул Ник, выпрямившись на сиденье. – Это имя пробуждает воспоминания. Прежде чем выяснять, где Фей, могу я узнать, Дейдри, кто она такая?

– Кто это – они?

– Фей Уордор – секретарша Пена. Сегодня он послал ее в Лондон за какими-то книгами. Я думала, Фей приедет одним поездом с вами, но она не приехала.

– Больше я ничего не могу сказать.

– Да, по-видимому. А мисс Уордор давно работает у дяди Пена? И она, случайно, не блондинка?

Мерш с силой провел ладонью по лицу, словно хотел стереть яростную гримасу, исказившую его черты.

– Блондинка. Фей очень славная, хотя слишком много думает о книгах и их авторах. Она у нас недавно. Но Фей – моя старая подруга, я знаю ее много лет. Как я сказала ей в Риме прошлым летом…

– Ты знаешь этих людей? – спросил он чуть спокойнее.

– Ну и ну! – пробормотал Ник, стараясь не смотреть на Гэррета. – В Риме, куда ведут все дороги. Да еще прошлым летом! Не являясь джентльменом, но будучи чертовски хорошим другом, я не буду допытываться, почему имя этой леди кажется мне знакомым…

– Нет. Но я знаю, откуда они прибыли.

«Да уж, лучше не надо!» – свирепо подумал Гэррет Эндерсон.

– И откуда же?

– Вместо этого я поинтересуюсь, куда мы сейчас едем.

– Из Калькутты.

Свернув влево на очередном перекрестке, они проехали мимо деревенской лавки, возле которой стояла телефонная будка.

Сыщик яростно ткнул пальцем в старушку:

– Это Эксбери, – объяснил мистер Долиш, указывая на придорожный столбик с табличкой. – В данный момент – если твой вопрос понимать буквально – мы едем на Локоть Сатаны и в Грингроув.

– Да ты даже не сможешь найти этот город на карте!

– Мои вопросы всегда следует понимать буквально, дружище Блэкстоун.

– Так и есть. Но я всю жизнь помнила, что это может случиться и что твоему брату придется искать там убежище.

– В таком случае мы находимся на расстоянии чуть более мили от места назначения. Могу я предположить, Николас, что дальнейшее задумчивое молчание соответствовало бы доброжелательной атмосфере и хорошему вкусу?

– Убежище – в Калькутте?! Ты сама-то понимаешь, что несешь? Эрве никогда в жизни даже из Парижа не выезжал! С какой это стати ему вдруг пришлось бежать в Индию?!

Дейдри снова надавила на акселератор. Мимо, как во сне, проносились пасущиеся в поле коровы и редкие домики. Дорога, нырнув в лощину, поднялась на невысокий мыс, покрытый деревьями. Проехав мимо колоннады с надписью: «Лип-Бич – частное владение», они наконец увидели море.

Старушка все так же прямо сидела на своем стуле и только время от времени машинально стирала пальцем с клеенки несуществующую пыль.

Справа внизу, огибая Лип-Бич, на фоне темнеющего неба поблескивал Солент. Дул свежий западный ветер, и на волнах виднелись белые гребешки. В вечерней тишине сквозь урчание мотора был слышен шум прибоя. Молчание нарушил сам Эндрю Долиш:

– Ты ничего не знаешь, – спокойно проговорила она слегка дрогнувшим голосом. – Убитые, о которых ты говоришь, связаны с Эрве.

Мерш хлопнул ладонями по столу:

– Ну, Николас, теперь пейзаж выглядит знакомым?

– Что ты болтаешь? Эрве не имел к преступлениям никакого отношения!

– Начинает выглядеть. – Ник указал направо, в южную сторону. – Это остров Уайт, не так ли?

– Нет, он был знаком с жертвами.

– Да, остров Уайт. Он находится в трех милях, хотя кажется ближе. А впереди нас, где выступ выдается в море под прямым углом от края Лип-Бич, за деревьями можно увидеть крышу Грингроува. Ты почти дома.

– Откуда тебе это известно?

– Да! – странным тоном произнесла Дейдри. – Я как-то об этом не подумала. Но вы дома, Ник, не так ли?

– Люди, которые приходили нынче утром, все мне объяснили.

– Черта с два! – рявкнул Ник.

– Ну и что еще они тебе объяснили?

– Да-да! Вы скверно отзывались о старом мистере Баркли. Возможно, я говорила или думала то же самое. Но вы должны быть ему признательны. Он оставил вам дом и все прочее.

– Эти несчастные девушки были убиты во имя другого мира. И они стали дверями в тот, другой мир…

– Мой дом, милая моя, либо квартира на Восточной 64-й улице, либо добрый старый Уиллис-Билдинг на углу Мэдисон-авеню и 48-й улицы. А эта промозглая развалина впереди нас, где сквозняк дует в затылок, в какую сторону ни повернешься, мне не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Сколько раз я должен повторять, что она мне не нужна?

Потрясенный Мерш бросил взгляд на Николь.

– Это ничуть не опровергает того факта, что дом ваш. А бедный Пен…

– А какое отношение все это имеет к Эрве?

– Ну-ну! – Приземистый мистер Долиш словно стал выше ростом. – Позвольте напомнить вам, мисс Дейдри, что Пеннингтон не останется без средств в любом случае – даже если не принимать во внимание великодушное предложение нашего молодого друга.

– Через эти убийства они метят именно в него.

– Он может себе позволить быть великодушным, жертвуя тем, что ему не нужно. Но должны ли мы принимать милостыню и быть за это признательны? И действительно ли таковы его намерения? Когда я думаю о Пене…

Сыщик непонимающе замотал головой:

– В каком смысле?

Лесистый выступ маячил впереди. Дейдри сбавила скорость и повернула направо. Машина покатилась по скверно вымощенной дороге между каменными колоннами, увенчанными геральдическими эмблемами, и выехала на широкую, усыпанную песком подъездную аллею, усаженную по бокам деревьями и кустами рододендронов. В ста ярдах смутно виднелось широкое прямоугольное здание, обращенное фасадом к северу – в их направлении.

Одетта поджала губы – слегка опущенные уголки рта придавали ее лицу выражение легкой горечи и твердости, которой, впрочем, противоречили мягкие манеры.

– В конце концов, я не должна забывать, что являюсь как-никак женой Пена, – продолжала Дейдри. – Я все время думаю о том, как он расхаживает по дому в своем смокинге с револьвером в кармане, размышляет о том, что предложил нам мистер Ник Баркли, и говорит себе невесть что!

– Тебе лучше всего расспросить об этом свою мать.

– Револьвер был ошибкой, – сказал мистер Долиш. – Я не должен был позволять ему покупать его, а тем более показывать, как им пользоваться. Вы в самом деле опасаетесь, что он способен причинить себе вред? Или выстрелить в предполагаемого призрака – я слышал, он грозился это сделать, а может быть, в кого-нибудь еще? Конечно, это возможно…

Лицо Мерша дрогнуло и исказилось; он так сильно сморщился, что не смог произнести ни слова.

– Нет! – возразила Дейдри. – Я знаю, что это не так! Пен слишком благоразумен, несмотря на свою рассеянность и нервозность. Его беспокоят тревожные мысли, но он понимает, что к чему, куда лучше, чем думают другие. Кроме того, он не сможет ничего такого сделать – я приняла меры предосторожности. Пен будет ждать нас в библиотеке. Нет ни малейшей опасности, что…

«Семья, – подумала Николь, – рано или поздно, все сводится к семье».

Речь ее оборвалась на полуслове. Звук, который услышали они все, был не слишком громким, но прозвучал в сумерках четко и ясно. Левая нога Дейдри, непроизвольно дернувшись, соскользнула со сцепления. Машина замедлила ход и остановилась.

77

– Леди и джентльмены, – начал Ник Баркли, – нас встречают ярмарочными забавами. Кто-то либо щелкнул бичом, чтобы развлечь посетителей, либо выстрелил из револьвера 22-го калибра. Могу сделать еще несколько догадок, но вы едва ли в них нуждаетесь.

Николь села за руль – Мерш выглядел совсем потерянным. Девушка, напротив, вела машину спокойно и уверенно. Как это ни забавно, ее утешало сознание того, что она стала всего лишь второстепенной жертвой. Да, она значилась в этом жутком списке, но оказалось, что главной фигурой – и даже в некотором роде причиной всех совершенных преступлений – был Эрве Жуандо.

Он открыл заднюю правую дверцу и задержался в согнутом положении, прежде чем спрыгнуть на землю. Несколько секунд никто не шевелился.

Непостижимо!

– О боже! – воскликнула Дейдри.

Каким это образом парень двадцати двух лет, студент Нантерского университета, не замешанный ни в какие истории, мог попасть в самое средоточие серии кошмарных убийств?! Что связывало его с тремя подругами? Только одно – Эрве по очереди влюблялся в каждую из них. Или, может, во всех трех сразу… Значит, именно его влюбленность и обрекла девушек на смерть? Но почему?

Ник выпрыгнул из машины, Гэррет последовал за ним. Эндрю Долиш, держа в руке шляпу-котелок, степенно вышел с другой стороны. Автомобиль остановился футах в пятидесяти от дома. Ник пустился бегом, но остановился, выйдя из-за деревьев неподалеку от парадной двери. Двое других быстро присоединились к нему.

И Николь спросила вслух:

Впереди не было видно ни единого огонька. На двух основных этажах, увенчанных мансардной крышей с маленькими окошками этажа для прислуги, тянулись ряды окон с белыми рамами в стиле восемнадцатого столетия. Пара выщербленных каменных ступеней вела к парадному входу. Песчаная подъездная аллея сворачивала влево на восток и дальше тянулась к югу, мимо левой стороны дома. Сомнения, которые не тревожили Гэррета Эндерсона четверть века, вернулись к нему при виде этого мрачного строения. Ник, также внимательно разглядывавший дом, внезапно шагнул назад:

– Почему?

– Полегче, Гэррет, старина!

Мерш, скорчившийся в три погибели на пассажирском месте, не ответил. А ведь он понял смысл ее вопроса. Смоля одну сигарету за другой, он так надымил в салоне, что Николь с трудом различала дорогу. И всю поездку они провели в атмосфере пророчеств, древних святилищ и тайны, которая сгущалась с каждой минутой.

– Что значит «полегче»? Ведь это ты налетел на меня! Ну и что нам делать? Атаковать парадную дверь?

Однако Николь не желала отступать.

– Это же твоя семья. Ты должен знать, в чем тут дело!

– Не думаю. Дейдри сказала, что дядя Пен ждет нас в библиотеке. Послушай, Гэррет, ты ведь был здесь однажды, если мне не изменяет память. Ты не помнишь расположение комнат?

Сыщик откашлялся.

– Почти не помню. У меня что-то шевельнулось в памяти, когда кто-то упомянул длинные окна библиотеки, но я ничего не узнаю.

– Вообще-то, у нас не одна семья, а две. Я не рос вместе с Эрве. И с нашей бабушкой едва знаком. А наша мать, которая запихнула меня к иезуитам, чтобы очистить место в доме для своры пьяниц, тоже им не занималась.

Ник вытянул руку:

– А его отец?

– Библиотека – последняя комната справа, с длинными окнами за углом. Мы войдем через них, открыты они или нет. Какого черта мы тут стоим? Пошли!

– Тайна, покрытая мраком. Наверняка какой-нибудь случайный бабник. Такой же, как и мой родитель. Пара бродячих членов, которые заделали нас, признали как сыновей и свалили – adios!

Он снова побежал. Гэррет и мистер Долиш поспешили следом по скользкой от росы траве. Вскоре они обогнули угол дома.

– И ты ничего не знаешь об отце Эрве?

Разделенные широким каменным выступом дымовых труб два подъемных окна до пола выходили на запад, в сторону сада. Дальнее окно было занавешено, но в ближнем занавеси были раздвинуты, а рама поднята целиком. Ник заглянул внутрь.

– Ничего, как, собственно, и о своем. Нам с братом справок не давали.

На западе пламенели последние отблески заката. Уже было начало одиннадцатого, и видимость значительно ухудшилась. Где-то ветер шуршал в листве. Гэррет, глядя через плечо Ника, мог различить неподвижную фигуру в кресле за большим письменным столом, стоящим футах в двенадцати от камина между окнами.

– А этот человек, отец Эрве, мог быть замешан в нынешнюю историю?

Мужчина в кресле поднялся и заговорил. Голос был слегка задыхающийся, как будто после потрясения, и в нем слышались нотки гнева, но при этом он оставался красивым, звучным и мелодичным – принадлежащим человеку, который явно умел им пользоваться.

Мерш разразился злобным хохотом:

– Кто здесь? – осведомился голос. – Вы снова подошли к окну?

– С какого боку?! Нет, скорее всего, это был самый обычный клошар, прибившийся к нашему очагу. Или какой-нибудь местный, заглянувший к нам на один-единственный вечерок. Маргинал, без настоящего и будущего.

– Снова? Но я только что сюда приехал! Я Ник – Ник Баркли. Это вы, дядя Пен? С вами все в порядке?

Однако Николь не поддалась на этот цинизм, граничивший с мазохизмом.

– Это я, – отозвался голос, – и со мной все в порядке, насколько это возможно при нынешних обстоятельствах. Значит, ты молодой Ник? Добро пожаловать! С тобой кто-нибудь есть?

– А как рос Эрве? У твоей бабушки были какие-нибудь друзья? Например, знакомые индуисты?

– С ним я, Пеннингтон, – сказал мистер Долиш, протискиваясь в окно, – не говоря уже об остальных. Что здесь произошло? Мы слышали звук, очень похожий на револьверный выстрел.

Мерш так пристально смотрел на тлеющий кончик своей сигареты, будто следил, как сгорает его собственная ярость.

– Эндрю Долиш? Ваша проницательность, как всегда, вас не подвела. Это действительно был револьверный выстрел.

– Вся бабушкина культура сводится к уличным танцулькам и к игре в белот[83]. А сведения об Индии она, наверно, почерпнула из фильма «Бенгальский тигр» Фрица Ланга. Так что эта информация нам вряд ли поможет.

– Вот как? – воскликнул адвокат, потрясенный сильнее, чем хотел показать. – Но если вы, как я вижу, живы и невредимы, то каково происхождение звука? Вы стреляли наугад в предполагаемого призрака?

– Ну так куда едем?

– Нет, – ответил Пеннингтон Баркли. – Предполагаемый призрак наугад выстрелил в меня. Холостым патроном.

– Куда хочешь.

На площади Шатле Николь свернула налево и поехала к мосту Менял. То есть в сторону бульвара Инвалидов. Если Мерш пожелает вернуться в Божон, то это уж без нее. Она тоже порядком выдохлась. И даже если призрак убийцы все еще витает над этой квартирой в триста квадратных метров, там все-таки ее родной дом, ее убежище.

Площадь Сен-Мишель… Она вырулила на нее через улицу Дантона, чтобы подняться на холм Шестого округа. Завидев улицу Севр, Николь наконец облегченно выдохнула. Седьмой округ. Home sweet home[84].

Глава 6

Здесь каменная облицовка османовских зданий еще сохранила изначальный белый цвет, портики выглядели надежными, а двери подъездов лоснились от лака. Террасы кафе – например «У Вобана» – были в полном порядке: клиенты чинно сидели там за круглыми столиками, блестевшими, как новенькие монетки; листва сияла так, словно вволю напиталась серебристым соком.

Облегчение? Может, он почувствовал, как спало напряжение? Гэррет не был уверен.

У Николь отлегло от сердца. Вот он – ее биотоп, ее естественное окружение. Несмотря на все свои усилия помогать самым обездоленным, она принадлежала к этому оазису благополучия, красота которого не вызывала сомнений.

– Что вы сказали? – воскликнул мистер Долиш.

– Не стоит так торопиться, Эндрю, – заметил Пеннингтон Баркли. – Думаю, сначала нужно зажечь свет.

– Я родился среди убожества, – внезапно объявил Мерш, словно противореча мыслям Николь. – Не среди убожества моей семьи, а среди окружающего убожества! Моя мать сама выбрала его… И я рос во всем этом, как в мерзкой черной грязи. Может, она и была плодородной – не знаю. И не знаю, как реагировал бы на нее какой-нибудь другой мальчишка, но я раз и навсегда перевернул страницу. Отказался от безмятежного существования, которого, впрочем, мне никто и не обещал. Рос, предпочитая одиночество. Так, по крайней мере, я знал, что сам стану хозяином своей судьбы. Но, честно говоря, я был настолько невыносим, настолько мерзок, что мать быстренько сплавила меня в пансион… эдакая гнусная дыра в какой-то глуши. И там я продолжал расти – упрямо, назло всем, как какой-нибудь живучий сорняк… Наконец я достиг того возраста, когда мог свалить оттуда, но тут меня захомутала армия и отправила в Алжир. Об этом мне и вспоминать неохота; скажу только одно: все, чего я наглотался в детстве, более или менее подготовило меня к этому основному блюду… И вот спустя несколько лет я, со всеми своими «приятными» воспоминаниями о прошлом, оказался на парижской мостовой в поисках работы. Кем работать? Да сыщиком, разумеется. Вы только верните мне оружие, а достоинство я уж как-нибудь сам себе верну. Вот и вся история… В полиции меня ждала настоящая семья – солидарность и дружба, которых я не знал ни у паразитов, окружавших мою мать, ни у иезуитов. И уж конечно, не в той распроклятой армии, которая стерла в порошок Алжир…

Неясная фигура двинулась к столь же неясным очертаниям торшера с другой стороны письменного стола. Мягкий свет лампы в сто ватт под зеленым абажуром заставил всех заморгать или отвернуться, пока не привыкли глаза. Ник и Гэррет вошли в библиотеку следом за мистером Долишем.

Бульвар Инвалидов. Николь припарковалась возле своего дома: всего несколько машин, птички, кружевные тени… Она гордилась тем, что Мерш удостоил ее своей неожиданной исповеди, хотя эти воспоминания еще больше углубили разделявшую их пропасть… Девушка вышла из машины и вдруг почувствовала дурноту, вспомнив, как оказалась босой в объятиях своих охранников. Однако эту картину заслонило другое воспоминание.

Это была очень большая комната, вытянутая в длину в восточном и западном направлении. Четыре георгианских окна на северной, фасадной стене были плотно занавешены. Восточная стена напротив окна, через которое вошли посетители, казалась необычайно мощной – в ней находился альков с закрытой дверью, ведущей в другую комнату. По обеим сторонам алькова высились до потолка открытые книжные полки из резного дуба, украшенного завитками. Еще две таких же полки располагались на южной стене, по бокам другой двери, которая, очевидно, выходила в коридор, тянущийся по всему этажу. Сидящий за большим письменным столом в центре комнаты оказывался лицом к высокому камину между викторианскими подъемными окнами.

От потертого ковра и полинявшей узорчатой обивки стульев веяло затхлостью и пылью. В комнате также ощущался слабый запах кордита [22]. Но взгляд Гэррета постоянно возвращался к хозяину дома.

Конец весеннего дня, она возвращается с прогулки в сквере Бусико, держась за руку своей няни…

Пеннингтон Баркли в коротком бордовом жакете с глянцевыми лацканами выглядел слишком худым и хрупким для столь звучного голоса. Его лицо с большим носом и высоким лбом под редкими седеющими волосами, пряди которых поблескивали, как фольга, казалось изможденным. Тем не менее в нем ощущалось чисто мужское обаяние.

– Не задерживайся здесь, – приказал Жан-Луи, – ни к чему все это опять пережевывать.

– Добро пожаловать, дорогой племянник, – вежливо поздоровался он, выйдя из-за стола и протягивая руку. – Рад тебя видеть, Ник, независимо от того, «ты с миром пришел иль с войной».

– Не с войной, можете быть уверены. Хотя не забывайте продолжение цитаты.

Николь рассердилась: ну зачем он прервал ее счастливые воспоминания и вернул к кошмару прошлой ночи! И все же она в каком-то неожиданном порыве взяла своего спутника за руку, и его пожатие примирило девушку с настоящим.

– «Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?» [23] Но, насколько я знаю, здесь не стоит вопрос о свадьбе! Или это не так?

Я рядом с тобой. Я могу быть спокойной…

– Конечно так, дядя Пен. Ваша жена встретила нас на станции Брокенхерст…

– Да, мисс Дейдри была настолько любезна, – вмешался Эндрю Долиш. – Это была ваша идея, Пеннингтон, прислать за нами машину? Или ее?

78

– Идея принадлежала Дейдри, хотя я ее одобрил. Это всего лишь проявление хороших манер. Кстати, говоря о хороших манерах…

Его взгляд устремился на четвертого присутствующего, и адвокат, стыдясь собственной небрежности, поспешил представить Гэррета.

– Может, пообедаешь? – предложила она.

– Добро пожаловать, мистер Эндерсон, – сердечно приветствовал его хозяин дома. – Мы все здесь знакомы с вашими трудами. И можете не опасаться колкостей относительно изделия, именуемого «Дворец дяди Тома». Должно быть, вы достаточно натерпелись дешевых шуточек по этому поводу, чтобы я вносил в это свой вклад.

– Сейчас шесть вечера.

– Благодарю.

– Ну тогда кофе? Или спиртное?

– Но ведь это правда, что в своей собственной семье достойный лорд Маколи фигурировал как дядя Том?

И Николь указала на сервировочный столик со множеством бутылок, отбрасывающих багряные, золотистые, коричневые блики…

– Для детей Тревельяна [24] – да.

Мерш подошел туда, чтобы налить себе.

– И также правда, что в жизни столь полнокровной личности не было ни одной женщины? Ни жены, ни невесты, ни возлюбленной?

– Во всяком случае, нет никаких доказательств их существования.

Николь смотрела на него, скрестив руки на груди… Ну что ей делать с этим придурком?! Постелить ему в гостевой комнате? Или на диване? Или уложить на матрас рядом со своей кроватью, как его братца позавчера? Нет, это совсем другая история…

– И все же, так как викторианцы ныне считаются весьма предприимчивыми в сексуальном отношении…

– Коль скоро мы затронули эту тему, которая, кажется, вас очень занимает, – снова вмешался мистер Долиш, – могу я попросить вас немного подумать о вашей супруге? Как я уже говорил, она привезла нас из Брокенхерста. И вы ее смертельно испугали!

В конце концов дело решил страх.

– Я? Испугал?

– Будешь спать в моей комнате, – решительно объявила она, сама себе удивляясь.

– Ну, не вы, так что-то еще. Мое терпение на исходе. Черт возьми, приятель, что здесь произошло?

– Временами, Эндрю, вы превышаете ваши воображаемые полномочия. Даже старая дружба и лучшие намерения не могут служить оправданием назойливого любопытства.

Сыщик послушно отправился за ней следом; он даже не снял куртку.

– У меня нет никакого желания давить на вас или казаться назойливым. Но не пора ли объясниться? Игра в прятки в полумраке! Призраки, стреляющие из револьверов холостыми патронами!

– Это доказывает, если мы нуждались в доказательствах, что мы имеем дело не с призраком. Успокойтесь, Эндрю, я не хотел вас обидеть и буду рад объясниться. Но в то же время, – в мелодичном голосе Пеннингтона Баркли послышались странные нотки раздражительности, – не мог бы кто-нибудь подумать немного и обо мне?

– Переночуешь здесь, со мной.

– О вас?