— Сидите? — спросил молодой человек мягким баритоном и улыбнулся залу.

— Признаю, что не испытываю особой любви к Темпусу. Когда-нибудь в будущем, когда мне представится возможность отплатить ему, возможно, я воспользуюсь ею, — заметил Джабал, позволяя себе кратковременную вспышку ненависти, которую он с таким усилием сдерживал. — Но чего я не сделаю, так это не посвящу этому свою жизнь. Месть — это соблазнительный переулок, который часто оказывается тупиком. Тебе было бы неплохо помнить это, строя козни против Терона.

Многие улыбнулись ему в ответ в зале, и послышались голоса:

— Сидим... сидим...

— Но он зверски убил мою семью!

— И как вам не надоест? — удивился молодой человек, — все люди, как люди, ходят по улицам, прекрасная погода, а вы здесь торчите! Ну, ладно!

— А разве это не часть риска быть знатью? — сказал он, поднимая бровь. — Помнишь, я говорил о том, что все имеет свою цену? Твоя семья вела роскошное существование, но ценою этого была связь вашего будущего с существующей структурой власти империи. Когда эта структура пала, за ней последовала ваша семья. Это была азартная игра, которую вы проиграли. Ты действительно хочешь провести всю свою жизнь, ненавидя и преследуя выигравшего?

И продолжал:

— Но…

— Итак, следующим номером нашей программы — Никанор Иванович Босой, председатель домового комитета. Попросим его!

И тут громовой аплодисмент потряс ярко освещенный зал.

Повелитель преступного мира поднял руку, останавливая возражения.

Никанор Иванович странно удивился, а молодой человек поманил его пальцем, и Никанор Иванович, не помня себя, очутился на сцене. Тут ему в глаза ударил яркий цветной свет снизу, из рампы.

— Ну, Никанор Иванович, покажите нам пример, — задушевно заговорил молодой человек, — и сдавайте валюту.

— Я еще не закончил рассказывать о собственной самоуверенности. Не соблаговолишь ли ты послушать дальше?

Зал затих.

Тут Никанор Иванович вспомнил все те страстные, все убедительные слова, которые он приготовил, пока влекся в тюрьму, и выговорил так:

Ченая прикусила губу, но кивнула.

— Богом клянусь...

— Я считал, что понял преподанный урок. Восстановив силы, я ограничивался скрытыми действиями, держась в тени, чтобы не привлекать внимания. В основном мне это удалось, и различные группировки города обратили свои усилия друг против друга. Я наблюдал, как они громоздят горы трупов, и облизывал губы… да, и даже иногда помогал им вцепиться друг другу в глотку. Я полагал, что со временем они настолько ослабнут, что я снова смогу заправлять Санктуарием.

Но не успел кончить, потому что зал ответил ему негодующим криком. Никанор Иванович заморгал глазами и замолчал.

— Нету валюты? — спросил молодой человек, с любопытством глядя на Никанора Ивановича.

Он остановился, чтобы сделать еще один глоток вина, а маленькая частица его гадала, что в этой девчонке заставляет его делиться с ней своими мыслями и планами.

— Нету! — ответил Босой.

— Так, — отозвался молодой человек, — а откуда же появились триста долларов, которые оказались в сортире?

— И только когда со мной сурово объяснился один человек, старик, чье мнение я уважал, я осознал, что снова попал в ловушку своего самомнения. Империя изменилась, и Санктуарий изменился. И никогда больше не будет по-старому, а я был глуп, полагая обратное. Я никогда больше не смогу повелевать городом, и все мои хитрости, направленные на ослабление моих соперников, лишь сделали город более уязвимым перед неизбежным столкновением с Тероном. Вот почему я с готовностью откликнулся на предложение Темпуса заключить договор между противоборствующими группировками. На карту поставлено больше, чем моя личная жажда мщения или амбиции.

— Подбросил злодей переводчик! — со страстью ответил Босой и застыл от удивления: зал разразился диким негодующим воплем, а когда он утих, молодой человек сказал с недоумением:

Джабал заметил, что Ченая странно глядит на него.

— Вот какие басни Крылова приходится выслушивать! Подбросили триста долларов! Все вы, валютчики! Обращаюсь к вам, как к специалистам! Мыслимое ли дело, чтобы кто-нибудь подбросил триста долларов?

— Ты действительно любишь этот город, ведь так?

— Мы не валютчики, — раздались голоса в зале, — но дело это немыслимое.

— Это адская дыра, или воровской мир, если послушать рассказчиков, но я привык к нему такому, какой он есть. Я не хотел бы видеть, как город переменится по прихоти нового императора. Так что на время я готов отложить в сторону свои личные амбиции и гордыню — ради блага города.

— Спрошу вас, — продолжал молодой человек, — что могут подбросить?

Ченая кивнула, но у Джабала появилось подозрение, что его попытка обратить в шутку его истинное отношение к Санктуарию ни в малейшей степени не обманула ее

— Ребенка! — ответил в зале кто-то.

— Темпус хочет, чтобы я возглавила объединенные оборонительные силы города, когда он со своим войском покинет Санктуарий.

— Браво, правильно! — сказал молодой человек, — ребенка могут подбросить, прокламацию, но таких идиотов, чтобы подбрасывали триста долларов, нету в природе!

При этом заявлении Джабал состроил гримасу, точно ему на тарелку положили какую-то гадость.

— Вряд ли возможно. Каким бы проницательным ни был Темпус в военном деле, он не знает сердца города. Он чужак, как и ты. Жителям города не нравится, когда кто-то приходит и начинает бить в тревожный колокол, объясняя им, как справиться с напастями. Даже люди Темпуса начинают роптать против его безапелляционных суждений, после того как он столь долго отсутствовал в городе. Договор заключен потому, что в нем есть смысл, а не потому, что его предложил Темпус. Сомневаюсь, что ты сможешь эффективно объединить местные силы, ведь ты чужачка. В лучшем случае, тебе будут подчиняться ворча.

И, обратившись к Никанору Ивановичу, молодой человек сказал печально:

— Огорчили вы меня, Никанор Иванович! А я на вас надеялся! Итак, номер наш не удался.

Джабал подумал, не сказать ли, что предательство Зипа сделало Ченаю абсолютно ненадежной в глазах всех, знающих об этом, но решил воздержаться. Они подошли к обсуждению главного вопроса, ради которого он почтил девушку своим вниманием, и ему не хотелось, чтобы разговор отклонялся в нежелательную сторону.

Свист раздался в зале.

— Мерзавец он! Валютчик! — закричал кто-то в зале, негодуя, — а из-за таких и мы терпим невинно!

— Кто в таком случае? Ты?

— Не ругайте его! — сказал добродушно молодой человек, — он раскается. — И, обратив к Никанору Ивановичу глаза, полные слез, сказал:

— Не ожидал я от вас этого, Никанор Иванович!

И, вздохнув, добавил:

— Я же уже говорил тебе, что больше никогда не смогу управлять этим городом, — сказал Джабал, качая головой. — Я преступник и бывший раб. И даже если не принимать это во внимание, большинство группировок имеет зуб на меня и моих людей. Нет, возможно, они и пойдут в бой рядом со мной, но добровольно за мной никогда не последуют.

— Ну идите, Никанор Иванович, на место.

После чего повернулся к залу и, позвонив в колокольчик, громко воскликнул:

— Антракт, негодяи!

— Тогда кто же, по-твоему, может стать лучшим предводителем…

После чего исчез со сцены совершенно бесшумно.

Потрясенный Никанор Иванович не помнил, как протекал антракт. После же антракта молодой человек появился вновь, позвонил в колокольчик и громко заявил:

Она дала вопросу повиснуть в воздухе. Мысленно сделав глубокий вдох, Джабал сплел пальцы.

— Попрошу на сцену Сергея Герардовича Дунчиль!

Дунчиль оказался благообразным, но сильно запущенным гражданином лет пятидесяти, а без бороды — сорока двух.

— Сергей Бухарыч, — обратился к нему молодой человек, — вот уж полтора месяца вы сидите здесь, а между тем государство нуждается в валюте. Вы человек интеллигентный, прекрасно это понимаете и ничем не хотите помочь.

— Твой кузен, принц Китти-Кэт. Он здесь уже достаточно долго, чтобы считаться своим, и очень популярен у простых людей. И что гораздо важнее, он, вероятно, единственный представитель власти, напрямую не выступавший ни против одной из нужных тебе группировок. Если этого недостаточно, можно вспомнить еще, что отношения с бейсибцами у него теснее, чем у кого бы то ни было в городе, исключая, возможно, рыбаков. А городу потребуется поддержка рыбоглазых, как финансовая, так и военная, если мы собираемся выступить против Терона. Предполагаемое бракосочетание Кадакитиса и Шупансеи скрепит союз лучше, чем…

— К сожалению, ничем помочь не могу, валюты у меня нет, — ответил Дунчиль.

— Знаю. Просто так сложилось, что мне это не нравится.

— Так нет ли, по крайней мере, бриллиантов, — спросил тоскливо молодой человек.

Ченая вскочила на ноги, и Джабал понял, что близок к тому, чтобы потерять ее.

— И бриллиантов нет, — сказал Дунчиль.

— Мой кузен никогда не женится на этой извращенке с голыми сиськами! О боги, в нем ведь течет царская кровь…

Молодой человек печально повесил голову и задумался. Потом хлопнул в ладоши.

— …Как и в ней, — зарычал Джабал, поднимаясь, чтобы противопоставить ярости девушки свою.

Черный бархат раздвинулся, и на сцену вышла дама, прилично одетая, в каком-то жакете по последней моде без воротника.

Дама эта имела крайне встревоженный вид. Дунчиль остался спокойным и поглядел на даму высокомерно.

— Этот союз просто необходим для блага города. Подумай об этом, Ченая, прежде чем позволять своей детской ревности управлять твоим языком. Если ты продолжишь противиться этому союзу, возможно, тебя сочтут опасной для реальных сил Санктуария, которые решат проверить твою неуязвимость.

Зал с величайшим любопытством созерцал неожиданное и единственное существо женского пола на сцене.

— Ты мне угрожаешь? — в ее голосе смешались страх и протест; их взгляды встретились.

— Кто эта дама? — спросил у Дунчиля молодой человек.

— Это моя жена, — с достоинством ответил Дунчиль и посмотрел на длинную шею без воротника с некоторым отвращением.

— Я предостерегаю тебя… именно это пытаюсь делать я на протяжении всей беседы.

— Вот какого рода обстоятельство, мадам Дунчиль, — заговорил молодой человек, — мы потревожили вас, чтобы спросить, нет ли у вашего супруга валюты.

Дама встревоженно дернулась и ответила с полной искренностью:

Какое-то мгновение их взаимопонимание качалось на грани срыва. Затем Ченая неровно вздохнула.

— Он все решительно сдал.

— Так, — отозвался молодой человек, — ну что ж, в таком случае мы сейчас отпустим его. Раз он все сдал, то надлежит его немедленно отпустить, как птицу на свободу. Приношу вам мои глубокие извинения, мадам, что мы задержали вашего супруга. Маленькое недоразумение: мы не верили ему, а теперь верим. Вы свободны, Сергей Герардович! — обратился молодой человек к Дунчилю и сделал царственный жест.

— Не думаю, что смогу благословить этот брак, независимо от того, какие блага это принесет городу.

Дунчиль шевельнулся, повернулся и хотел уйти со сцены, как вдруг молодой человек произнес:

— Я и не предполагаю, что ты будешь способствовать этому браку или хотя бы одобришь его, — утешительно произнес Джабал. — Просто прекрати противиться ему и предоставь событиям возможность идти своим чередом.

— Виноват, одну минуточку!

Дунчиль остановился.

— Я не буду ему противиться. Но мне нужно о многом подумать.

— Позвольте вам на прощание показать фокус! — и молодой человек хлопнул в ладоши.

— Хорошо, — кивнул он. — Тебе уже давно пора хорошенько подумать. Думаю, ты получила достаточно советов, чтобы они подпитывали твои мысли целую ночь. Мои люди на улице проводят тебя до твоего поместья… и скажи им, что я распорядился подыскать тебе какую-нибудь одежду. Не подобает тебе шествовать через весь город в одном одеяле.

Тут же под потолком сцены вспыхнули лампионы, черный занавес распахнулся, и вздрогнувший Никанор Иванович Босой увидел, как выступила на помост красавица в прозрачном длинном балахоне, сквозь который светилось горячим светом ее тело. Красавица улыбалась, сверкая зубами, играя черными мохнатыми ресницами.

В руках у красавицы была черная бархатная подушка, а на ней, разбрызгивая во все стороны разноцветные искры, покоились бриллианты, как лесные орехи, связанные в единую цепь. Рядом с бриллиантами лежали три толстые пачки, перевязанные конфетными ленточками.

Кивнув в знак благодарности, Ченая собралась уходить, затем обернулась.

— Восемнадцать тысяч долларов и колье в сорок тысяч золотом, — объявил молодой человек при полном молчании всего театра, — хранились у Сергея Герардовича Дунчиль в городе Харькове в квартире его любовницы, — молодой человек указал на красавицу, — Иды Геркулановны Косовской. Вы, Сергей Герардович, охмуряло и врун, — сурово сказал молодой человек, уничтожая Дунчиля огненным взглядом, — ступайте же теперь домой и постарайтесь исправиться!

Тут дама без воротника вдруг пронзительно крикнула: «Негодяй» — и, меняясь в цвете лица из желтоватого в багровый, из багрового в желтый, а затем в чисто меловой, Сергей Герардович Дунчиль качнулся и стал падать в обмороке, но чьи-то руки подхватили его. И тотчас по волшебству погасли лампионы на сцене, провалилась в люк красавица, исчезли супруги Дунчиль.

— Джабал, я могла бы в будущем… ты будешь доступен для дополнительных советов? Похоже, ты не против сообщить мне то, чего остальные избегают или упускают.

21/VI.35, в грозу.

И опять наступил антракт, ознаменов..........

— Возможно, просто ты больше готова слушать меня, чем других советчиков. Уверен, наши пути будут время от времени пересекаться.

Раскисший в собственном поту Никанор Иванович открыл глаза, но убедился, что продолжает спать и видит сны. На сей раз ему приснилось, что появились между зрителей повара в белых колпаках и стали раздавать суп. Помнится, один из них был веселый круглолицый и, черпая суп громадной ложкой, все приговаривал:

— Если бы мир был устроен как следует, мы оба были бы трижды миллионерами. Не запрещай мне исправлять ошибки мироздания.

— Но если ты мне понадобишься в какое-то определенное время и ждать будет нельзя?.. — настаивала она.

— Сдавайте, ребята, валюту. Ну чего вам тут на полу сидеть!

— Ну погоди же. Не ты одна имеешь на это право. На твой день рождения…

— Ты опоздал, радость моя. Он был ровно неделю назад.

Похлебав супу без аппетита, Босой опять вынужден был зажмуриться, так как засверкали лампионы на сцене.

— Если возникнет что-то неотложное, оставь словечко в «Распутном Единороге», и я найду способ связаться с тобой.

— И ты ничего мне не сказала? — с упреком спросил он.

Вышедший из бархата молодой человек звучно объявил, что известный артист Прюнин исполнит отрывки из сочинения Пушкина «Скупой рыцарь». Босой хорошо знал фамилию сочинителя Пушкина, ибо очень часто слышал, да и сам говорил: «А за квартиру Пушкин платить будет?» — и поэтому с любопытством уставился на сцену.

Просьба была достаточно простая, сказал себе Джабал. Нет совершенно никаких оснований для того, чтобы чувствовать себя польщенным.

— Я его не отмечаю с десятого класса.

А на ней появился весьма пожилой бритый человек во фраке, тотчас скроил мрачное лицо и, глядя в угол, заговорил нараспев:

— Почему?

— Счастливый день!..

***

— Не люблю считать годы. Да и некогда.

Фрачник рассказал далее, что сокровища его растут, и делал это столь выразительно, что притихшей публике показалось, будто действительно на сцене стоят сундуки с золотом, принадлежащим фрачнику. Сам о себе фрачный человек рассказал много нехорошего. Босой, очень помрачнев, слышал, что какая-то несчастная вдова под дождем на коленях стояла, но не тронула черствого сердца артиста. Затем фрачник стал обращаться к кому-то, кого на сцене не было, и за этого отсутствующего сам же себе отвечал, причем у Босого все спуталось, потому что артист называл себя то государем, то бароном, то отцом, то сыном, то на «вы», то на «ты». И понял Босой только одно, что артист умер злою смертью, выкликнув: «Ключи! Ключи мои!» и повалившись после этого на колени, хрипя и срывая с себя галстук.

— Тогда… тогда позволь мне сделать мой подарок сегодня!

— Итак, в целом, что ты о ней думаешь? К Джабалу присоединился Салиман, и они попивали великолепное вино, обсуждая визит Ченаи.

Он рванулся к своему столу и достал из верхнего ящика тряпичный мешочек, в котором лежал самый крупный из малыхинских алмазов — единственный, который Павел не стал использовать для опытов. Он дрожащими пальцами развязал шнурки и вытряхнул камень Тане на ладонь.

Умерев, он встал, отряхнул пыль с фрачных коленей, улыбаясь поклонился и при жидких аплодисментах удалился.

— Молода, — задумчиво произнес Джабал. — Во многих отношениях даже моложе, чем я предполагал. Ей нужно многому учиться, а учителей нет.

— Какой интересный! — сказала Таня. — Что это?

Молодой человек вышел из бархата и заговорил так:

— Ну-с, вы слышали, граждане, сейчас, как знаменитый артист Потап Петрович со свойственным ему мастерством прочитал вам «Скупого рыцаря». Рыцарь говорил, что резвые нимфы сбегутся к нему и прочее. Предупреждаю вас, дорогие граждане, что ничего этого с вами не будет. Никакие нимфы к вам не сбегутся, и музы ему дань не принесут, и чертогов он никаких не воздвигнет, и вообще он говорил чепуху. Кончилось со скупым рыцарем очень худо — он помер от удара, так и не увидев ни нимф, ни муз, и с вами будет тоже очень нехорошо, если валюты не сдадите.

Соратник, подняв брови, скосил глаз на предводителя.

— Вся моя жизнь, — серьезно ответил Павел.

И тут свет в лампах превратился в тяжелый красный и во всех углах зловеще закричали рупоры:

— Сдавайте валюту!

— Как в кощеевом ларце, в хрустальном яйце?

— Может показаться, что она произвела на тебя впечатление.

22/VI.35.

Поэзия Пушкина, видимо, произвела сильнейшее впечатление на зрителей. Босому стало сниться, что какой-то маленький человек, дико заросший разноцветной бородой, застенчиво улыбаясь, сказал, когда смолкли мрачные рупоры:

— В некотором роде.

— Что ты имеешь в виду?

— Я сдаю валюту...

Через минуту он был на сцене.

— Спасибо. Выходит, теперь твоя жизнь принадлежит мне? — Таня положила камень обратно в мешочек и завязала шнурки. — Отвернись на секундочку, — сказала она Павлу.

— В какой-то момент твой голос звучал просто отечески. Мне казалось, ты собирался оценивать потенциального союзника или врага, а не искать объект для усыновления.

— Молодец, Курицын Владимир! — воскликнул распорядитель, — я всегда это утверждал. Итак?

— Все, — через несколько мгновений сказала она. Павел повернулся. Она застегивала верхнюю пуговицу на блузке. — Буду носить у сердца. — Павел шагнул к ней, крепко обнял, прижался губами к ее губам.

— Сдаю, — застенчиво шепнул молодец Курицын.

Ее губы ответили — сильно, страстно, требовательно. Она прильнула к нему всем телом, и мир поплыл у него перед глазами.

— Сколько?

— Таня… Таня… — шептал он.

Джабал готов был резко ответить, но вместо этого разразился лающим смехом.

— Потом, милый, после. — Она сделала шаг назад, уходя из его объятий. — Посмотри, я не очень растрепанная?

— Тыщу двести, — ответил Курицын.

— Нет.

— Я действительно так говорил, да? — осведомился он. — Должно быть, тебя ввела в заблуждение моя реакция. Простые мелочи так много значат. Но ты прав, это не имеет никакого отношения к нашим целям.

— Теперь три глубоких вдоха — и пошли к твоим. Неудобно, ждут ведь виновника торжества.

— Все, что есть? — спросил распорядитель, и стала тишина.

— Поэтому я повторяю вопрос: что ты о ней думаешь? Сможет ли она в будущем стать вождем?

И они прошли в гостиную, где был накрыт праздничный стол. Таня оказалась единственной гостьей, и постепенно внимание всей семьи переключилось на нее, как на единственного свежего человека. Она держалась непринужденно, остроумно и почтительно отвечала на вопросы, которые задавала преимущественно Лидия Тарасовна, сама рассказала несколько интересных историй и вскоре прочно взяла в руки все нити застольной беседы. Таня не отказалась от пары бокалов сухого вина — сегодня она приехала на метро.

— Возможно, со временем, но не настолько скоро, чтобы это было полезно сейчас.

— Все.

Лидия Тарасовна была очарована ею. Дмитрий Дормидонтович, посидевший с семьей полчасика, а потом удалившийся к себе в кабинет, своего впечатления особо не выказал, но Павел понял, что впечатление это вполне благоприятно. Елка, мрачноватая поначалу, постепенно отошла и активно включилась в дамский диалог матери и Тани. Павел чувствовал, что сестра благодарна Тане за ее появление — Лидия Тарасовна (между собой, а то и при отце, Павел и Елка никогда не называли ее «мамой», а только «мадам» или «оне») все торжества в узком семейном кругу превращала в сущий ад, но при гостях преображалась волшебным образом, особенно если гости эти ей чем-то приглянулись.

Распорядитель повернул за плечо к себе Курицына и несколько секунд смотрел не отрываясь Курицыну в глаза. Босому показалось, что лучи ударили из глаз распорядителя и пронизывают Курицына насквозь. В зале никто не дышал.

— Что приводит нас?..

Павел провожал ее до метро самым кружным путем. Постоял с ней возле станции. Невзирая на ее возражения, спустился и поехал вместе с Таней. Выйдя, довел ее до самого дома…

— Верю! — наконец воскликнул распорядитель, и зал дыхнул как один человек. — Верю. Глядите — эти глаза не лгут!

Прежде чем ответить, Джабал молча посмотрел на стену.

— Извини, — сказала она, — я не могу пригласить тебя к себе. Уже поздно.

И верно: мутноватые глаза Курицына ничего не выражали, кроме правды.

— Мы не можем допустить, чтобы Темпус и его отряд покинули Санктуарий прямо сейчас. Необходимо разработать какой-нибудь план, который заставит их здесь задержаться. Если он не сможет сделать это руками других, задача ляжет на нас.

— Конечно, — сказал он. — Я, наверное, и не стал бы подниматься. Это было бы… неправильно.

Салиман с шумом втянул воздух между зубами.

— Ты прав.

— Ну, где спрятаны? — спросил распорядитель, и опять замер зал.

— В любом случае, это будет стоить дорого.

Она поцеловала его в губы и легонько оттолкнула от себя.

— Не так дорого, как плохая оборона. Если город восстанет против Терона, он должен будет победить. Попытаться и потерпеть неудачу станет катастрофой.

— Иди же… Стой. В метро уже не успеешь. У тебя есть на такси?

— Пречистенка, 2-й Лимонный, дом 103, квартира 15.

— Отлично, — кивнул его помощник, — я пошлю наших осведомителей проверить, кто на что годен, и их цену в золоте или гневе.

— Есть.

— И еще одно, касательно того, — мимоходом заметил Джабал, — что я согласился в будущем советовать ей. Мне показалось, будет разумно развивать ее в том направлении, которое отвечает нашим целям.

— Место?

— Разумеется, — кивнул Салиман. — Всегда лучше заглядывать далеко вперед.

— Правда?

Они слишком долго были вместе, и Салиман знал, что лучше не указывать Джабалу на то, что тот привлекает логику, пытаясь скрыть свою сентиментальность.

— У тетки Пороховниковой Клавдии Ильинишны. В леднике под балкой, поворотя направо, в коробке из-под сардинок.

— Да. Я хочу видеть тебя. Завтра. Каждый день.

Гул прошел по залу. Распорядитель всплеснул руками.

— Завтра я не могу.

— Когда же?

— Видали вы, — вскричал он, — что-либо подобное? Да ведь они же там заплесневеют? Ну мыслимо ли доверить таким людям деньги? Он их в ледник засунет или в сортир. Чисто как дети, ей-богу!

— Пока не знаю. Я позвоню тебе.

Конечно, ни на какое такси у Павла не было, — забыл кошелек, а в карманах бренчала только мелочь, — и он пошел пешком через весь ночной город и добрел к себе на Черную Речку только под утро. Спать он не ложился вовсе и уже к восьми утра был в институте — бодрый, свежий, счастливый, готовый к трудам.

Курицын сконфуженно повесил голову.

Она не позвонила. Ни завтра, ни через день, ни через неделю. Он, должно быть, совсем надоел Аде своими звонками. Апрель был ужасен, и Павел спасался только работой, стараясь как можно меньше бывать дома. На первомайские праздники он уехал в Солнечное и заперся там на даче, обложившись расчетами и выкладками. Точно так же он поступил и на День Победы. К исходу мая он почти перестал возвращаться в город, благо дела уже не требовали постоянного его присутствия. Ада позвонила ему прямо на дачу.

— Деньги, — продолжал распорядитель, — не в ледниках должны храниться, а в госбанке, в специальных сухих и хорошо охраняемых помещениях. И на эти деньги не теткины крысы должны любоваться, а на деньги эти государство машины будет закупать, заводы строить! Стыдно, Курицын!

Диана Дуэйн

— Павел, здравствуйте, я звоню по поручению Тани. Она просила извиниться перед вами. У нее была срочная дальняя командировка, и она там заболела…

Курицын и сам не знал, куда ему деваться, и только колупал ногтем свой вдрызг засаленный пиджачок.

— Что, что с ней? Скажите!

СВЯЗАННЫЕ УЗАМИ

— Нет, не волнуйтесь, теперь уже все в порядке. Только из-за болезни она задержалась, смогла прилететь только на полдня и снова уехала.

— Ну, ладно, кто старое помянет, — сказал распорядитель и добавил: — Да... кстати... за одним разом чтобы... у тетки есть? Ну, между нами? А?

— Куда? Надолго?

Несмотря на столбы огня и прочие магические явления, жители Санктуария вели обычную жизнь, как и люди во всем остальном мире. Заалеет восход, и воры спешат домой после ночной работы, проскальзывая в убогие дома или открывающиеся спозаранку таверны, чтобы перекусить, чего-нибудь хлебнуть или дать волю кулакам с утра пораньше. Беспризорные шлюхи покидают Обещание Рая или выбираются из окутанных туманом прибрежных улиц, чтобы вернуться, зевая, к себе на чердак или в подвал, пока солнце не успело поиздеваться над их размалеванными лицами. Весь прочий люд — чеканщики, мясники, базарные торговцы — со стонами и вздохами вытаскивает себя из постелей, чтобы встретить заботы наступающего дня.

— За границу. До конца июня. Понимаете, это ее первая заграничная поездка…

Курицын, никак не ожидавший такого оборота дела, дрогнул и выпучил глаза. Настало молчание.

Павел застонал.

В это летнее утро необычная фигура шагнула из дверей весьма обветшалого здания рядом с Лабиринтом. Люди, живущие по соседству и спешащие по своим ежедневным делам, знали, что лучше не разглядывать высокую красивую молодую женщину в необычном льняном одеянии, с волосами, черными словно вороново крыло. Один или два ранних путника, забредшие сюда из других кварталов, все же вылупились на нее. Она метнула на них яростный взгляд серых глаз, но ничего не сказала, просто захлопнула за собой дверь.

— Вы… вы ей передайте… Впрочем, нет, не надо, я сам ей напишу.

Дверь соскочила с петель. Выругавшись, женщина легко подкинула ее за металлическую ручку, точно собираясь бросить на грязную мостовую.

— Напишете?

— Э, Курицын! — ласково и укоризненно воскликнул распорядитель. — А я-то еще похвалил его! А он, на́ тебе! Взял да и засбоил! Нелепо это, Курицын! Ведь по лицу видно, что у тетки есть валюта. Зачем же заставлять нас лишний раз машину гонять.

— Не надо! — произнес голос внутри дома; голос явно женский и весьма раздраженный.

— Да. Я скоро улетаю. В экспедицию на Памир.

***

— Надо же! Ну счастливого вам пути и счастливого возвращения. Мы обе будем ждать вас.

— Есть! — крикнул залихватски Курицын.

Выругавшись еще раз, сероглазая прислонила дверь к стене дома.

— Спасибо.

— И во время работы никого не убивай, если не хочешь потерять еще одно место!

Павел повесил трубку.

— Браво! — вскричал распорядитель, и зал поддержал его таким же криком «браво!».

Сероглазая выпрямилась во весь рост, словно рассерженная богиня, собирающаяся шагнуть со своего пьедестала, чтобы уничтожить какого-то смертного бедолагу. Затем мрамор расплавился и явил молодую, бесконечно прекрасную и очень высокую женщину.

— Ладно, — сказала она все еще в гневе, — встретимся за обедом.

Распорядитель тут же велел послать за коробкой в ледник, заодно, чтобы не гонять машину, захватить и тетку — Клавдию Ильинишну, и Курицын исчез с эстрады.

IV

Сероглазая ушла, а люди на улице продолжали заниматься своими делами, возвращаясь домой после работы или же, наоборот, собираясь идти на нее. Если бы вы сказали любому из них, что женщина в льняной хламиде — богиня, изгнанная с небес, вас, вероятно, с любопытством спросили бы, сколько вы приняли на грудь. А если бы вы далее сказали этому человеку, что эта женщина делит кров еще с одной богиней и иногда с собакой (также имеющей божественную сущность), — человек этот скорее всего осторожно попятился бы, пожелав вам всего хорошего. Наркоманы бывают очень опасны, когда им перечат.

Конечно же, каждое сказанное вами слово было бы правдой. Но кто в Санктуарии ожидает услышать правду с первого раза?..

Далее сны Босого потекли с перерывами. Он то забывался в непрочной дреме на полу, то, как казалось ему, просыпался. Проснувшись, однако, убеждался, что продолжает грезить. То ему чудилось, что его водили в уборную, то поили чаем все те же белые повара. Потом играла музыка.

На ранчо все шло тихо-мирно, своим чередом. Но в конце апреля появился гость, которому суждено было стать последним для Тани.

— Она ненавидит свою работу, — произнес женский голос внутри дома.

Босой забылся. Ногами он упирался в зад спящему дантисту, голову повесил на плечо, а затем прислонил ее к плечу рыжего любителя бойцовых гусей. Тот первоначально протестовал, но потом и сам затих и даже всхрапнул. Тут и приснилось Босому, что будто бы все лампионы загорелись еще ярче и даже где-то якобы тренькнул церковный колокол. И тут с необыкновенною ясностью стал грезиться Босому на сцене очень внушительный священник. Показалось, что на священнике прекрасная фиолетовая ряса-муар, наперсный крест на груди, волосы аккуратно смазаны и расчесаны, глаза острые, деловые и немного бегают. Босому приснилось, что спящие зрители зашевелились, зевая, выпрямились, уставились на сцену.

Это был высокий, толстый, седой и очень вальяжный грузин лет шестидесяти. Он прибыл в отсутствие Шерова, которого на ранчо ожидали со дня на день. Получив предварительные указания от хозяина, Джабраил распорядился принять гостя по высшему разряду.

— Знаю, — ответил другой голос, мужской.

Рыжий со сна хриплым голосом сказал:

Гость привез с собой бочонок великолепного полусладкого вина и несколько бутылок коньяка с рельефным позолоченным профилем Шота Руставели. Этот двадцатипятилетней выдержки коньяк прославился тем, что никто и никогда не видел его на прилавках какого бы то ни было советского магазина.

Дом остался с прежних времен, когда один недальновидный полуаристократ, раздраженный высокими ценами на недвижимость в прилегающих к дворцу кварталах, попытался начать проект «дворянизации» районов рядом с Лабиринтом. Разумеется, больше никто из знати не стал утруждать себя вкладыванием денег в столь безумное предприятие. А простолюдины изо всех окрестных домов терпеливо дожидались, когда вышеупомянутый господин перевезет в новый дом свои пожитки. Тогда соседи начали снимать с особняка урожай — никакого каждодневного воровства, никаких крупных единовременных пропаж, чтобы не испугать знатного господина, просто множество мелких краж, облегченных тем обстоятельством, что соседи подкупили строителей и те построили дополнительные пути проникновения в дом, о которых не подозревал владелец собственности. Экономика района определенно стала подниматься вверх. Знатному господину потребовалось почти три года, чтобы понять, что происходит; и тогда соседи, выведав у одного из слуг о надвигающемся переезде, освободили бедолагу от всей посуды и большей части спиртного. Господин почел для себя за счастье убраться хотя бы в своей одежде. После этого владение пришло в благородное запустение, и в нем, сменяя друг друга, жили бродяги. Наконец, особняк стал слишком грязным даже для них; тогда-то его и приобрел Харран, переселившись туда с двумя богинями и собакой.

— Э, да это Элладов! Он, он. Отец Аркадий. Поп-умница, в преферанс играет первоклассно и лют проповеди говорить. Против него трудно устоять. Он как таран.

— Чья очередь чинить дверь? — спросил Харран. Это был молодой юноша, на вид лет восемнадцати, темноволосый… что находили странным, поскольку родился он тридцать лет назад и был белокурым. Его собеседницей была невысокая очень худая женщина с копной темных курчавых волос и глазами, тронутыми безумием, что было неудивительно, ведь именно такой она родилась, и здравый рассудок был для нее таким же новым, как и божественность. Они стояли в комнате, которая некогда была гостиной первого этажа, а сейчас превратилась во что-то вроде спальни, так как на верхних этажах до сих пор царила слишком сильная разруха, чтобы там можно было жить. Оба натягивали на себя одежду, далеко не лучшего качества.

Тане он велел называть его «дядей Афто», от похода в Эрмитаж и театры отказался, альбом с девочками просмотрел с интересом, но от их услуг тоже отказался, зато с удовольствием прогулялся с Таней по островам, подернутым первой нежной зеленью. Обедал и ужинал он на ранчо.

— Мрига? — позвал Харран.

На второй вечер, когда они остались в гостиной одни, он накрыл руку Тани своей большой волосатой ладонью и выразительно посмотрел в глаза. Таня приготовилась дать вежливый отпор, но по интонациям дяди Афто поняла, что дело тут совсем в другом.

Отец Аркадий Элладов тем временем вдохновенно глянул вверх, левой рукой поправил волосы, а правой крест и, даже, как показалось Босому, похудев от вдохновения, произнес красивым голосом:

— А? — безучастно обернулась она.

— Знаешь, дэвочка, — сказал он. — Моя дочь Нино вышла замуж за мингрела, рыжего, как пламя, и подарила мне внучку Кэтэван, по-русски Катя. Ты, дэвочка, очень похожа на мою Катю. Когда я тебя увидел здесь, мое старое сердце заныло. Я не понимаю, объясни мне, ты — жена Вадима?

— Чья очередь чинить дверь?.. О, не обращай внимания, я все сделаю. Надо и мне чем-то заниматься.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Православные христиане! Сдавайте валюту!

— Нет.

— Извини, — сказала Мрига. — Когда она сердится, я тоже сержусь… Я до сих пор с трудом различаю, где заканчивается она, и начинаюсь я. Она ушла, горя желанием метать гром и молнии.

Босому показалось, что он ослышался, он затаил дыхание, ожидая, что какая-то сила явится и тут же на месте разразит умницу попа ко всем чертям. Но никакая сила не явилась, и отец Аркадий повел с исключительным искусством проповедь.

— Ты любишь его?

— Разве в этом есть что-то необычное? — спросил Харран, беря в руки изношенную рубашку и встряхивая ее. Из складок посыпалась каменная пыль.

— Нет. Я у него работаю.

— Так и должно быть, — довольно печально произнесла Мрига. Она уселась на один из немногих предметом обстановки — просторную постель, покрытую многочисленными отметинами от меча. — Я помню, как обстояли дела, когда она действительно была богиней. Одной мысли было достаточно, чтобы получить самую лучшую одежду, любую еду, божественный дом, чтобы жить. Тогда ей не было нужды сердиться. Но теперь…

Рыжий не соврал, отец Аркадий был мастером своего дела. Первым же долгом он напомнил о том, что Божие Богу, но кесарево, что бы ни было, принадлежит кесарю.

— Извини, но разве это работа для хорошей девушки? Тебе нужно найти порядочного, надежного человека, выйти за него замуж и подарить ему много красивых и умных детей…

Она довольно тоскливо посмотрела в сторону, где за стену цеплялась выцветшая и покрытая плесенью старинная картина. Она изображала Ильса и Шипри, создающих из ничего первый урожай: буйство злаков и цветов, нимфы в воздушных одеяниях, вино в переполненных кувшинах. Дерево, на котором была написана картина, покоробилось, и тело Шипри в интимных местах источили черви.

В голосе дяди Афто была какая-то магическая сила, которой Таня не могла противостоять; у нее язык не поворачивался сказать этому старому прохвосту, что это не его ума дело.

Возражать против этого не приходилось. Но тут же, сделав искусную фиоритуру бархатным голосом, Аркадий приравнял ныне существующую власть к кесарю, и даже плохо образованный Босой задрожал во сне, чувствуя неуместность сравнения. Но надо полагать, что блестящему риторику — отцу Аркадию — дали возможность говорить, что ему нравится.

Харран подсел к ней.

— У меня есть жених, — тихо сказала она. — Это очень хороший человек.

Он пользовался этим широко и напомнил очень помрачневшим зрителям о том, что нет власти не от Бога. А если так, то нарушающий постановления власти выступает против кого?..

— Ты сожалеешь об этом?

— Если он хороший человек, зачем он мирится, что ты здесь? Зачем не заберет тебя?

Говорят же русским языком — «сдайте валюту».

Мрига вскинула на него большие ореховые глаза.

— Он не знает, что я здесь работаю. И вообще, дядя Афто, я не понимаю, чем так плоха моя работа. Я то же самое делала на каникулах в «Интуристе», а когда получу диплом, наверное, уйду туда совсем. Уверяю вас, я не ложусь под гостей — это в мои обязанности не входит…

— Я? Или она?

— Мне жалко тебя, дэвочка.

— Обе.

Таня обозлилась — как смеет этот жирный ворюга жалеть ее! — но виду не подала. Дядя Афто с грустью посмотрел на нее и переменил тему разговора. Он так интересно рассказывал про старый Тбилиси, что Таня уже через две минуты совершенно забыла про свою злость.

История костюма и прочее

Протянув руку, Мрига прикоснулась к щеке Харрана.

Утром, когда дядя Афто еще спал, Джабраил задал Тане особенно крепкий душ Шарко и уже на самом исходе процедуры сказал: