— Теперь подожди, пока я приглашу своего помощника. Расскажешь ему о твоей системе взимания дани. Над этой мыслью стоит подумать.

Джабал направился было к двери, но остановился, пристально глядя на беспризорника.

— Ты не похож на ястребиную маску… но, возможно, что сейчас именно это и нужно. Думаю, дни бряцающих оружием в Санктуарии сочтены.

***

— Что ты решил насчет Мор-ама и Мории? Джабал покачал головой.

— Нет нужды спешить. Мор-ам наш в любое время, когда мы этого захотим. Я не хочу трогать его, пока не решил, как поступить с Морией. Когда-то они были очень близки, и я не уверен, что она полностью изменила отношение к брату.

— Говорят, она пристрастилась к вину. Если мы будем медлить, можем потерять ее.

— Тем более имеет смысл повременить. Или она докажет, что обладает достаточной силой воли жить без брата и без вина, или же нет. У нас нет места тем, о ком надо заботиться.

— Они были хорошими людьми, — тихо ответил Салиман.

— Именно, были. Сейчас благотворительность для нас — непозволительная роскошь. Кстати, как насчет Уэлгрина? Угрожает ли опасность нашим шпионам в стане его людей?

— Никто не знает. Конечно, перед нами у них более выгодное положение.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что приказ помогать пасынкам при любой неприятности на них не распространяется. Как я уже говорил тебе, до добра такой договор не доведет. То, что мы приходим им на выручку в каждой стычке, рождает подозрения, ведь в Санктуарии Союз пользуется признанием лишь у проституток.

— Они соблюдают обязательство не преследовать ястребиных масок?

— Да, — ворчливо признал Салиман. — Со времени заключения альянса они держат слово.

— Тогда и мы не преступим данную клятву. Плохо, если наши бойцы начнут привлекать к себе излишнее внимание. Пусть будут внимательнее. Можно помочь и без непосредственного участия в стычках.

— Мы пытались, но в бою пасынки как слепые котята. Не кто иной как ты, приказал сделать все возможное, чтобы они остались в живых.

— Вот и делайте, как я сказал! — неожиданно взорвался Джабал. — Салиман, боюсь, твоя нелюбовь к нашему пакту сквозит в твоих отчетах. Эти «слепые котята» сумели справиться с нашим войском и я не могу поверить, что они внезапно оказались неспособны взять верх в обычной уличной стычке.

***

Небольшая змейка подняла голову, изучая мучителей, а затем снова принялась исследовать стенки сосуда с тупым постоянством рептилии.

— Вот одна из ужасных бейнитских змей, — усмехнулся Джабал, наклоняясь к сосуду, чтобы присмотреться внимательнее. — Секретное оружие Бейсиба.

— Ну, не такое уж оно секретное, — возразил его помощник. — Я уже говорил тебе о трупах со следами укуса змеи. Рыбоглазые не всегда благоразумно обращаются со своими тайнами.

— Салиман, давай постараемся не попасть в свои собственные сети. Порой мы сами плодим мертвых, чтобы нагнать побольше тумана. Не думаю, что можно с уверенностью утверждать, будто каждый укушенный змеей пал от бейсибской руки. Ты уверен, что эту змею где-нибудь не потеряли?

— Она стоила жизни одной женщине, но это не важно. Она не единственная, кто недавно погиб. Удивительно, но пришельцы никак не могут привыкнуть к ночной жизни города. Откуда бы они не появились, но у них в крови привычка бродить по улицам в одиночку.

— Такая беспечность нам только на руку, — заметил Джабал, постучав по сосуду, и змейка подняла голову. — Если мы раскроем секрет яда, то доведись нам столкнуться с рыбоглазыми, мы будем впереди на целую голову.

Выпрямившись, Джабал отдал сосуд Салиману.

— Передай кувшин кому-нибудь, кто разбирается в ядах и снабди его деньгами, чтобы тот мог купить себе рабов. Через месяц у меня должно быть противоядие. Как жаль, что Темпус отомстил Корду. Мы бы могли воспользоваться его услугами.

— Темпус словно взял себе за привычку осложнять нашу жизнь, — сухо заметил Салиман.

— Вернемся к нашим баранам. Что нового слышно о пасынках? Последнее время ты ничего мне не докладывал и я сделал вывод, что ситуация нормализовалась.

— Ты ошибаешься. Впрочем, я достаточно четко уяснил, что ты больше не желаешь выслушивать жалобы по поводу союза с ними.

— Жалобы выслушивать я не намерен, но это не означает, что нужно о них забыть.

— Вся стекающаяся ко мне информация состоит из жалоб на этих недоносков и их неспособность выпутаться из простейшей заварушки.

— Хорошо, Салиман, — вздохнул Джабал. — Возможно, я и впрямь подошел к этому спустя рукава. Может ты просветишь меня, что происходит?

Салиман задумался, собираясь с мыслями. — Когда пасынки впервые появились в городе, это были настоящие воины, способные не только выжить, но и блистательно взять верх в большинстве вооруженных столкновений. Жители Санктуария страшились их, но уважали. С тех пор, как мы заключили с ними союз, все в корне изменилось. Братья стали более сварливыми и практически ни на что не годными. Наши люди тратят большую часть времени и сил на то, чтобы держать их подальше от конфликтных ситуаций и приходить на выручку, когда столкновения избежать не удается.

Джабал осмысливал услышанное. — Мы с тобой знаем, что если солдат надолго оставить в городе, то от них начинаются одни неприятности, поскольку дисциплина падает, а подготовкой начинают манкировать. Не это ли произошло и с пасынками?

Салиман покачал головой. — Но разложение не может быть столь быстрым и настолько полным. Даже если бы они намеренно хотели проиграть, у них не могло получиться лучше.

— Вот что я тебе скажу. Мы знаем, что люди Союза бесстрашны и готовы по приказу Темпуса пойти на смерть. Вероятно, они испытывают нас, намеренно подставляя себя, чтобы оценить наши возможности и способность исполнять взятые обязательства. Либо это, либо то, что за лидерством Темпуса кроется нечто большее, неподвластное простому взору. Известно, что он получает помощь по крайней мере от одного бога. Возможно, он нашел способ передавать свою волю войскам.. и на расстоянии она слабеет.

— Так или иначе, на этот неудачный альянс мы тратим слишком много времени.

— Пока не будем знать наверняка, нам не удастся оценить, что для нас более выгодно: сохранить альянс или отказаться от него. Найди мне ответ и я переменю решение, но пока пусть все будет как есть.

— Как хочешь.

***

Джабал улыбнулся, завидев, как в комнату ввели Хакима с повязкой на глазах. Для такой встречи надевать маску необходимости не было, и негр был рад тому, что может спокойно глядеть в глаза гостю. Подождав, пока повязку снимут, Джабал медленно обошел подслеповато щурившегося рассказчика. Новые одежды, подстриженные волосы и борода, исчезла впалая грудь и… и запах благовоний! Хаким был в банях!

— Я нашел себе работу, — нарушил тишину сказитель, будто сам удивляясь нечаянному богатству.

— Я знаю, — ответил Джабал. — Теперь ты советник при новом дворе, у Бейсы.

— Если ты уже знаешь, это, то чего ради меня приволокли сюда с повязкой на глазах? — в голосе Хакима отразился былой нрав.

— Потому, что я знаю, что ты хочешь с этим покончить.

Воцарилась тишина, нарушенная вздохом сказителя. — Вместо того, чтобы спрашивать, почему я здесь, мне надлежит ответить, почему я решил отказаться от места? Я прав?

— Я нашел бы более вежливые обороты, но ты ухватил самую суть.

Джабал погрузился в кресло и мановением руки предложил сказителю сесть напротив — …Вино на столе. Мы знаем друг друга достаточно давно, поэтому давай без церемоний.

— Церемонии! — пробрюзжал старый сказитель, принимая оба предложения. — Возможно, они-то меня и раздражают. Как и ты, я вырос на улицах в трущобах и помпезность двора мне докучает. Жизнь в Санктуарии как ничто другое научила меня бежать от суеты.

— Деньги стоят терпения, Хаким, — ответил Джабал, — и этому я тоже научился в Санктуарии. Я выяснил, что ты не настолько скромен и незаметен, как пытаешься уверить других. Расскажи, каковы истинные мотивы твоей предполагаемой отставки.

— Какое дело тебе до этого? С каких это пор тебя начали занимать моя жизнь и мысли.

— Я собираю информацию, — ответил Джабал. — Ты знаешь, меня особенно интересует все, касающееся сильных мира сего. К тому же… — голос Джабала неожиданно пресекся, утратив гнев и властность — …не так давно я собирался круто изменить судьбу, и два человека, мой старый друг и нищий рассказчик, не обращая внимания на мою ярость, убедили меня покопаться в себе. Не все долги за свою жизнь я выплатил, но я их не забыл. Позволь мне попытаться воздать тебе за некогда оказанную услугу. Попробовать одновременно быть и беспокоящим оводом и исповедником в момент, когда ты чувствуешь себя совершенно одиноким.

Хаким несколько секунд рассматривал вино в бокале. — Мне так же, как и тебе, — начал он, — дорог этот город, пусть любим мы его по-разному и разные у нас причины. Когда чужеземцы спросили мое мнение о жителях города, узнать, надежны ли они или слабы, я почувствовал, что каким-то образом предаю друзей. Золото радует, но оставляет на душе след, который не смоет ни одно омовение в мире.

— Они попросили у тебя не больше того, о чем просил я, когда ты был моими глазами и ушами, — заметил Джабал.

— Это не одно и тоже. Ты такая же часть этого города, как Базар или Лабиринт. Теперь же я имею дело с иноземцами и не собираюсь за одно золото шпионить против собственного дома.

Внимательно присматриваясь к собеседнику, бывший работорговец снова наполнил бокалы.

— Послушай меня, Хаким, — заговорил Джабал, — и поразмысли, как следует над тем, что я скажу. Старая жизнь закончилась и не быть тебе больше невинным сказителем, а мне гладиатором. Жизнь движется вперед, а не назад. И так же как мне пришлось привыкать к своим новым годам, так и тебе нужно научиться жить в соответствии с новой ситуацией. Слушай:

Захватчики узнают обо всем, поставил ты им информацию или нет — и я уверяю тебя, что так будет. К одному и тому же факту ведет много дорог. И если бы не тебя, а кого-то другого призвали исполнять обязанности советника, все было бы иначе. Другой был бы поглощен чувством собственной значимости, звуками своего голоса, не видя и не слыша, что же на самом деле происходит вокруг. Такой слабости, рассказчик, у тебя никогда не было.

Дела, происходящие при дворе, логика, с которой пришельцы решают вопросы, могут быть чрезвычайно важны для нашего города. Меня это волнует, но я буду спокойнее, если буду знать, что их активность отслеживает мой человек. Менять то, что уже знаешь, на незнакомое — весьма честная сделка, если взамен получаешь ценные сведения.

— Ты мягко стелешь, работорговец, — прервал его сказитель. — Возможно я тебя снова недооценил. Ты привел меня сюда не для того, чтобы узнать, почему я решил подать в отставку. Похоже, ты уже знал мои мысли. На самом деле тебе нужно сделать меня своим шпионом.

— Я догадался о твоих мотивах, — подтвердил Джабал. — Но шпион — некрасивое слово. Вдобавок, его жизнь полна опасностей и требует высокой награды — скажем, пятьдесят золотом каждую неделю. Плюс премии за особо ценные сведения.

— За предательство других могущественных сил Санктуария и усиление твоего могущества, — рассмеялся Хаким. — А что если бейсибцы начнут расспрашивать о тебе? Если в моих отчетах окажется пропуск, у них могут возникнуть подозрения.

— Отвечай правдиво, как и про любых других людей, — пожал плечами бывший гладиатор. — Я нанимаю тебя собирать информацию, а не защищать себя за твой счет. Признавай все, включая и то, что у тебя есть возможность связаться со мной, если на то возникнет нужда. Говори правду так часто, как сможешь. Тем быстрее они поверят тебе, если ты и впрямь решишь, что солгать необходимо.

— Я подумаю, — вымолвил рассказчик. — Хочу все же сказать, что единственной причиной, почему я принимаю во внимание возможность такого союза, является то, что ты и твои призраки — одна из последних серьезных сил в городе, с тех пор, как ушли члены Союза.

Едва заметная тень пробежала по лицу Джабала.

— Союз? — счел нужным переспросить он. — Последнее, что я слышал, это то, что они по-прежнему хозяева на улице. Почему ты решил, что они ушли?

— Не считай меня за дурачка, повелитель масок, — отозвался рассказчик и потянулся за бутылкой, но обнаружил ее пустой. — Ты, кто знает мысли даже в моей голове, обязан знать, что эти разодетые в броню клоуны, разъезжающие по улицам, такие же пасынки, как я цербер. Да, и ростом, и цветом волос они неотличимы, но многого им не хватает до тех наемников, которые вслед за Темпусом отправились на север.

— Конечно, — рассеянно улыбнулся Джабал. Вытащив из кармана небольшой кошелек, он через стол перебросил его сказителю.

— На эти деньги купи себе хороший амулет против ядов, — начал инструктаж Джабал. — Насилие при дворе тихо, но не менее безжалостно, чем в Лабиринте, а на тех, кто пробует пищу, не всегда можно положиться.

— Мне на самом деле нужна защита от ядов, — скривился Хаким, давая кошельку исчезнуть в складках одеяния. — Мне никогда не доводилось видеть так много змей.

— Свяжись со мной на следующей неделе, — отозвался Джабал, погруженный в свои мысли. — Мои люди сейчас работают над тем, чтобы найти противоядие. Естественно, если ты сохранишь свой пост. Уличный сказитель в подобной защите не нуждается.

— У тебя есть одна из бейнитских змей? — невольно спросил сказитель.

— На них не так уж сложно наткнуться, — спокойно заметил Джабал. — Да, кстати, если хочешь немного осчастливить твою госпожу своими успехами, сообщи, что не все недавно насмерть укушенные змеей — дело рук ее народа. Есть люди, которые пытаются дискредитировать ее двор, а потому копируют их методы.

Хаким поднял в немом молчании бровь, но Джабал покачал головой.

— Мои люди не делали этого, — провозгласил он, — хотя в будущем к этой идее стоит приглядеться повнимательней. А сейчас, с твоего позволения, я займусь другими делами… и скажи сопровождающим, что я велел убедиться, что ты благополучно дошел до дома.

Заслышав смех Джабала, Салиман поспешил в комнату.

— Что случилось? — спросил он, удивленный и озабоченный этим первым за многие месяцы всплеском веселости негра. — Старик рассказал веселую историю? Расскажи и мне, тоже хочется всласть посмеяться.

— Все очень просто, — ответил хозяин масок, частично приходя в чувство. — Нас обманули. Обвели вокруг пальца.

— И ты над этим смеешься?

— Над тем, как это было проделано. Я не люблю, когда меня обманывают, но должен признать, в этой последней проделке чувствуется умелая рука.

Джабал вкратце передал Салиману полученные от Хакима сведения.

— Подмена? — недоверчиво переспросил Салиман.

— Подумай сам. Тебе внешне знакомы по крайней мере несколько пасынков. Встречал ли ты их за последнее время? Хотя бы того, кто заключил с нами союз? Этим многое объясняется, в том числе и то, почему эти, так называемые «пасынки» не знают, с какой стороны брать в руки меч. А я-то думал воспользоваться преимуществом, находясь на вторых ролях.

— И что нам теперь делать?

— Едва я узнал об обмане, как у меня уже был готов ответ.

Смех в глазах работорговца исчез, уступив место недоброму блеску.

— Я заключаю союзы с людьми, а не с мундирами. Сейчас оказалось, что люди, члены Священного Союза, с которыми мы заключили договор, находятся где-то на севере, рискуя именем и жизнью на благо доброй старой Империи. В своем стремлении убить двух зайцев, они становятся уязвимыми. Братья вверили свое имя полнейшим профанам в надежде, что былые победы не позволят нам догадаться о подмене.

— У нас альянс с Союзом, но это не относится к тем дуракам, которых они оставили за себя. Более того, судя по тем трудностям, с которыми мы сталкиваемся при воссоздании организации, можно сделать вывод, как бережно надлежит обращаться с ситуацией.

Глаза Джабала превратились в щелочки.

— Поэтому, вот мой приказ всем подчиненным. Немедленно прекратить всякую помощь тем, кто ныне в городе именует себя пасынками. Вообще, всякая возможность потревожить, ошеломить или уничтожить этих людей важнее любого иного поручения, за исключением тех, которые напрямую связаны с Бейсибом. Я хочу, чтобы в максимально короткий срок жители Санктуария стали относиться к Союзу с большим презрением, чем к жителям Низовья.

— Но что будет, когда слух об этом дойдет до настоящих Братьев? — спросил Салиман.

— Они станут перед выбором. Остаться там, где находятся сейчас, в то время, как их имя поливают грязью в самой большой дыре Ранканской Империи, или же примчаться во весь опор сюда, рискуя стать дезертирами среди тех, кто сражается у Стены Чародеев. Произойти может и то, и другое. Но в любом случае они обнаружат, что восстановить свою репутацию в городе невозможно.

Джабал посмотрел на помощника, медленно мигая глазами. — Вот почему, старина, я смеюсь.

Линн ЭББИ

УГОЛКИ ПАМЯТИ

1

Через порог таящейся в тени двери шагнул человек, одетый в переливающиеся одежды. Пришелец наполнил комнату деловитой поступью, быстрыми, птичьими движениями снял простыню с обнаженного трупа. Из маленького окошка в стене в мрачную комнату лился свет, делая видимым лицо молодой женщины, лежащей на узком деревянном столе, скрывая ее мертвенную бледность. Казалось, девушка спит безмятежным сном юности.

Из рукавов бесформенного одеяния незнакомец выпростал изъеденные язвами руки, чьи пальцы внушали отвращение большее нежели труп. Из-под капюшона вырвался не то смешок, не то вздох и странные пальцы быстро отбросили ниспадавшие на шею волосы. Склонившись над умершей, скрюченный человек втянул носом воздух и со вздохом наклонился к горлу женщины. В руке его блеснул небольшой сосуд, когда он отступил на шаг от стола.

В комнате слышалось лишь учащенное дыхание незнакомца. По-прежнему молча он отступил в тень и зажег шар из ярко-голубого света, капля за каплей опорожнив фиал. Понюхав испарения, пришелец мановением руки погасил огонь и возвратился к трупу. Ощупав каждый сантиметр тела девушки, он нашел небольшие ранки на шее, из которых выдавил кровь.

Вздыхая, человек накрыл саваном тело и тщательно расправил складки материи. Прикрыв прядью пепельных волос порез, он набросил ткань на лицо. На этот раз сомнений не было — из-под глубокого капюшона донесся звук, похожий на всхлип. Когда он был молод и красив, в его жизни было много женщин. Они буквально шли за ним по пятам, и он безрассудно дарил им свою любовь. Но память не сохранила ни одного лица, кроме того, что он закрыл саваном.

Ступив в тень, чародей Инас Йорл зажег свечу и уселся за грубо сколоченный стол, закрыв лицо безобразными руками. Умершая женщина была с Улицы Красных Фонарей, из «Дома Сладострастия», где носящий во лбу голубую звезду Литанде был частым гостем. Однако, они позвали Инаса, и теперь маг понял почему.

Макнув перо в чернильницу, Йорл принялся писать на бумаге, которая была старой уже в дни его юности. «Твои подозрения подтвердились. Она отравлена концентрированным ядом бейнитской змеи».

Литанде подозревал это, но Орден Голубой Звезды не давал знаний в этой области. Эта задача для него, Инаса Йорла, предпочитавшего избегать опасность, но не страшиться ее. Его дело было определить, был яд или нет, исследуя тайные мелочи вечного. Перо снова заскользило по бумаге.

«На шее две ранки, похожие на укус бейнитской змеи, хотя, мой коллега, я вовсе не уверен, что змея могла проскользнуть по руке вверх и укусить ее. У нашей новой правительницы, Бейсы Шупансеи, яд скрыт внутри, что она доказала не раз во время казней. Говорят, что Кровь Бей, отравленная кровь, и течет лишь в венах истинных властителей Бейси6а, но ты и я, кому ведома магия, знаем, что это, скорее всего не правда. Возможно, даже сама Шупансеа не знает, кому даровано подобное, но знает наверняка, что она не единственная…»

Сочащаяся язва на руке Йорла лопнула с ужасной вонью, и на бумагу брызнул гной. Древний, обреченный заклятьем волшебник со стоном стер жидкость. На бумаге зияла дыра, а из дыры в руке просвечивала серо-зеленая кость. Движение ослабило тесьму капюшона и он упал назад, обнажив густые каштановые волосы, отливавшие кармином и золотом — его собственные волосы, если был только еще хоть кто-то настолько старый, что помнил Инаса до проклятья и могущий подтвердить это.

Он редко чувствовал боль своих меняющихся тел; проклятье, обрекшее его на вечную смену обличий, его самого не коснулось. И он по-прежнему чувствовал себя так же, как до него. Разве, что иногда, в насмешку над тоской, которую не в силах был подавить, являлся его взору он сам, Инас Йорл, мужчина, живущий дольше остальных и превратившийся в сгорбленное изжившее себя существо, бессильное умереть, чьи кости никогда не лягут в землю. Вот почему прятал маг сверкающие, неживые, а потому и не затронутые проклятьем волосы.

Язва закрылась голубоватой чешуйчатой пленкой. Йорл принялся молиться, молиться богам, которым не отваживался поклоняться ни единый смертный, прося о том, чтобы когда-нибудь все закончилось для него так же, как оборвалась жизнь женщины, лежащей на столе. Магу уже не хотелось, чтобы с него сняли проклятье.

Голубизна начала расползаться, а с ней появилось чувство потери пространства и позывы к рвоте. Он не сможет дописать послание к Литанде. Схватив трясущейся рукой перо, Йорл нацарапал последнее предупреждение: «Пойди или пошли того, кому доверяешь, к причалу, где еще стоят на якоре бейсибские корабли. Прошепчи „Харка Бей“ водам, а затем быстро уходи и не оглядывайся…»

Превращение брало свое, мутилось зрение, размягчались кости. Неловкими движениями свернув свиток, Йорл оставил его на столе. Паралич разбил ноги в ту самую минуту, когда волшебник растворил дверь, и домой ему пришлось добираться ползком.

Он мог бы многое поведать Литанде о легендарном, страшном по силе бейнитском яде и не менее могущественной и легендарной Харка Бей. Еще несколько месяцев назад, он думал что гильдия убийц — лишь один из илсигских мифов, однако, когда из-за горизонта и впрямь приплыл народ с рыбьими глазами, он понял, что и другие мифы могут стать явью. Некто попал в серьезную переделку, использовав сцеженный яд и острие ножа, дабы показать, что девушку убили Харка Бей. Йорл не верил, что Харка Бей интересовала женщина с Улицы Красных Фонарей, и не был по-настоящему озабочен тем, кто и за что убил ее. Его мысли занимало лишь знание того, что Харка Бей, по крайней мере, реальна и ее можно направить против его собственного несчастья.

2

С недавних пор судьба повернулась, наконец, лицом к женщине, которую в городе знали просто как Ситен. Высокие кожаные ботинки, явно были сделаны на заказ. Новым был подбитый мехом плащ, творение одной старушки из Низовья, которая со времени появления бейсибцев со своим золотом обнаружила, что бездомных кошек можно не только есть. Да, с тех пор, как приплыли пучеглазые, жизнь стала лучше, чем раньше.

Ситен колебалась, борясь с воспоминаниями, и пустилась в путь, напоминая себе, что вспоминать былое — опасное безрассудство. Возможно, жизнь стала лучше для женщины из Низовья, чем год назад, однако были в этом и свои минусы.

Девушка легко скользила среди сумрачных, переменчивых теней Лабиринта, обходя возникшие в старинной кладке выбоины. Любопытные детские глазки появлялись при ее приближении и с шумом исчезали, а зловещие взрослые особи этого проклятого места в тяжелом молчании следили за ней, скрытые в тени дверей и слепых аллей. Ситен шла вперед, не глядя по сторонам, фиксируя уголками глаз любое движение.

Она остановилась возле улицы, ничем не отличавшейся от десятка других и, убедившись, что за ней никто не следит, вошла в нее. Света не было, и Ситен принялась руками скользить вдоль мрачных стен, отсчитывая двери. Четвертая по счету, как она и думала, оказалась запертой, однако девушка быстро нашла выбитые прямо в стене углубления. Пока она лезла по стене, плащ откинулся, и будь улица освещена, взору случайного прохожего предстали бы штаны под женской туникой и висящий на левом бедре длинный меч. Перемахнув через стену, Ситен оказалась в небольшом дворике давно заброшенного храма.

Сноп яркого лунного света, столь нежеланный здесь, в Лабиринте, скользил среди развалин алтаря. Сжав плащ, словно он был источником храбрости и силы, Ситен склонилась среди камней и прошептала: «Моя жизнь для Харка Бей!» Ничего не случилось. Тогда девушка обнажила меч и положила его на колени.

Литанде намекнул ей, поскольку маги и люди их круга редко говорили что-либо прямо, что Харка Бей испытают ее, прежде чем выслушать ее вопросы. Во имя Бекин и мщения, Ситен дала обет, что они не застанут ее томящейся в ожидании. Медленный свет луны вселял ужас, но она будто приросла к месту.

Темнота, обычно располагающая к себе, сейчас нависла над женщиной, в точности так, как воспоминания о лучших временах довлели над ее мыслями. Словно вновь она превратилась в молоденькую девушку, и темнота набросилась на нее. Крик ужаса едва не сорвался с ее губ, но усилием воли Ситен отогнала прочь воспоминания и страхи.

Бекин была ее старшей сестрой и уже была обручена, когда случилась беда. На ее глазах жениха зверски убили, а сама Бекин стала жертвой похоти торжествовавших победу бандитов. Никто из нападавших не заметил Ситен, гибкую, тоненькую девушку, одетую, как подросток. Она бежала с места кровавой резни и укрылась во тьме. Дождавшись, когда разбойники напились и заснули, Ситен оттащила лишенную чувств сестру под ненадежную защиту кустов.

Под опекой младшей сестры Бекин выздоровела, но так и не пришла в рассудок. Она жила в своем собственном доме, считая, что в раздувшемся животе таится законный ребенок ее суженого, и не видя запустения и нищеты вокруг. Роды, которые случились в одну из похожих на нынешнюю весенних ночей, где только лунный свет был за повитуху, оказались длительными и тяжелыми. Хотя Ситен доводилось видеть, как повивальные бабки хлопают новорожденного по попке, чтобы привести его в чувство, глядя на спящую изможденную Бекин, она держала ребенка неподвижно так долго, пока не поняла, что ему не жить, и положила крошечное тельце на камни, чтобы проходящие мусорщики утром забрали его.

И снова здоровье вернулось к Бекин, здоровье, но не разум. Для нее остались неведомы ожесточившие сердце Ситен страдания и горести, и в каждом незнакомце видела она своего жениха. Сначала Ситен пыталась сражаться с желаниями Бекин, мучаясь угрызениями Совести всякий раз, когда приходилось проигрывать. Но возможности найти работу у девушки не было, тогда как мужчины, уходя, оставляли какие-нибудь безделушки, которые можно было обменять или продать в деревне. Через какое-то время, пока Бекин добывала для них деньги, Ситен, всегда предпочитавшая искусство фехтования игле с ниткой, научилась пользоваться удавкой и одеваться в одежду убитых.

Естественно, когда сестры добрались до Санктуария. Ситен сразу нашла себе место среди наемников Джабала, прятавших лицо под ястребиными масками. Бекин спала с работорговцем, если у того возникало желание, и у Ситен появился покой в душе. Когда же посланцы ада разгромили поместье Джабала в Низовье, младшая вновь пришла на выручку старшей сестре. На этот раз она отвела ее на Улицу Красных Фонарей, в «Дом Сладострастия», где Миртис обещала, что только избранные клиенты будут посещать вечно невинную Бекин. И вот, несмотря на обещание, уже четыре дня минуло со смерти погибшей от змеиного яда Бекин.

Луна скользила по небосводу с течением ночи, а Ситен продолжала ждать. Наверняка Харка Бей выбирали место для встречи; ослепляемая лунным светом, она не видела движения теней. Держась за рукоять меча, девушка терпеливо сносила боль, которую холодные камни причиняли коленям. Превозмогая ее, Ситен исткала того бессознательного состояния, которое настигло ее в день, когда казалось, что будущего нет, и мир ее рухнул. Она желала не фантазий, в которых жила сестра, а пустоты, которую нужно заполнить.

Напрягая зрение и слух, Ситен все же не заметила движения теней. Харка Бей были в развалинах еще до того, как звуки легких шагов по рассыпающейся мостовой достигли слуха девушки.

«Приветствую вас», — прошептала Ситен, заметив, как одна фигура отделилась от группы и двинулась вперед, на ходу вытаскивая короткий, похожий на дубинку клинок из ножен, которые, точно лук, висели за спиной. Не успела девушка похвалить себя за предусмотрительно обнаженный меч и кожаные ботинки, как в руке незнакомки заблистал второй. Ситен тут же припомнила все, что ей поведал о Харка Бей Литанде — женщины-наемницы, убийцы, чародейки, отличавшиеся редкой безжалостностью.

Девушка подалась назад, скрывая страх перед мечами, которые женщина вращала перед ней с неимоверной, несущей смерть, быстротой. Сейчас, пять месяцев спустя со дня появления чужеземцев, почти любой имел возможность убедиться, как мастерски владеют мечом бейсибские аристократы, однако лишь немногие умели вращать клинки и их умение ни шло ни в какое сравнение с виртуозностью незнакомки.

Приняв оборонительную позу, которой она научилась у одного ранканского офицера, считавшегося до появления бейсибцев лучшим фехтовальщиком города, Ситен попыталась отвести взгляд от завораживающих стальных лезвий. Едва видимая сфера, которую создала клинками бейсибка, являла собой одновременно и защиту и нападение. На миг девушке пришло в голову, что она сейчас падет под мечами, словно пшеница под косой крестьянина, ведь еще чуть-чуть и они достанут ее. Ее ждет гибель.

Едва она поняла это, как страх и тошнота исчезли. Девушка по-прежнему не могла различить вращающиеся клинки, но движение их словно замедлилось. Никто, даже Харка Бей, не сможет вращать мечи до бесконечности. А разве ее собственный меч не выкован демонами, ведь под его напором гнется иная сталь и в стороны летят зеленые искры? Голос отца, давно забытый, всплыл откуда-то из глубин памяти. «Не смотри, что делаю я, — пророкотал он добродушно, отразив ее деревянный меч. — Наблюдай за тем, что я не делаю, и бей туда, где слабое место!»

Выставив меч, Ситен прекратила отступать, готовясь к нападению. Сколь бы быстро не вращались мечи, они не могут создать непреодолимую броню. По-прежнему уверенная в собственной гибели, Ситен сбалансировала меч, метя в шею, когда та на долю секунды, но окажется незащищенной. Девушка рванулась вперед, в решимости дорого продать свою жизнь.

Посыпались зеленые искры, и Ситен услышала, как лязгнули мечи. Бейсибская сталь не дрогнула, но это уже было не важно, мечи схлестнулись, и кончик ее клинка едва не достал окутанной черным шеи противницы. На стороне Ситен было преимущество, ведь у нее был один меч, в то время, как Харка Бей по-прежнему тратила силы на два. Но тут из теней ушей девушки достиг шелест обнажаемых клинков — звук, который ни с чем невозможно было спутать.

«Подлые твари!» — воскликнула Ситен. Для слуха пришельцев местных жаргон был пока еще малопонятен, но лицо Ситен, переполненное отвращением, говорило само за себя. Высвободив меч, девушка в ярости отступила назад. «Трусы», — крикнула она. «Дитя, имей мы желание убить тебя, мы бы сделали это тихо. Это было лишь испытание, которое ты с честью выдержала», — ответила ее противница, слегка задыхаясь. В голосе чувствовался чужеземный акцент. «Ты лжешь, поганка».

Не обращая внимания на язвительную реплику, Харка Бей принялась разматывать черный шарф, открыв лицо женщины чуть старше Ситен. Резкое отличие двух рас смутило девушку куда сильнее, чем вращающиеся мечи. Для жителей материка глаза пришельцев были не только слишком круглыми, словно выкатывающимися из орбит, но вдобавок казались стеклянными и непроницаемыми. Ситен почудилось, что на нее смотрит мертвец — в памяти еще был жив образ мертвой Бекин.

— Мы и впрямь кажемся тебе такими странными? — спросила бейсибка девушку, которая, не отводя глаз, уставилась на чужеземку.

— Я ожидала кого-то… постарше. Старуху, как мне говорили чародеи.

В ответ Харка Бей пожала плечами. Блестящая пленка на миг приоткрыла глаза и вновь опустилась.

—  — Старики остались дома. Им не снести тягот путешествия. Я стала Харка Бей, едва открылись навстречу солнцу мои глаза. Меня зовут Призм. Скажи, чего ты желаешь от Харка Бей?

— Убили женщину с Улицы Красных Фонарей. Она безмятежно спала в самом надежно охраняемом Доме Санктуария, но кто-то смог убить ее, оставив след от укуса змеи на шее. — Ситен говорила то, что сообщил ей Литанде, но будь у нее выбор, она бы сказала иное.

Хотя жители Санктуария и считали подобное невозможным, но круглые глаза Призм расширились, а пленка на глазах задрожала. Наконец, глаза ее закрылись. Волна пробежала в складках широкого бесформенного одеяния, от талии по груди к плечам, пока над воротником не показалась кроваво-красная голова рептилии, уставившаяся на девушку круглыми немигающими глазами. Змея открыла рот, обнажив ярко-красное небо и блестящие клыки цвета слоновой кости. Язык рептилии покачивался совсем рядом с Ситен, вызвав у нее непроизвольное отвращение.

— Не бойся, — с холодной улыбкой на устах успокоила девушку Призм. — Не бойся, если ты не враг мне, она не тронет. Девушка покачала головой. — Ты и впрямь полагаешь, что я или кто-то из моих сестер убил эту дорогую тебе женщину, ведь так?

— Нет… да. Она, моя сестра, была сумасшедшая. Там она находилась в безопасности и ни у кого не было причин желать ее смерти. Она жила прошлым, жила миром, который не существует более.

Холодная улыбка снова озарила лицо Призм. — Тогда ты сама должна понять, что Харка Бей не виновны в ее смерти. Мы никогда не убиваем без причины.

— Но на теле не было никаких следов насилия, лишь след от змеиного укуса. Миртис позвала Литанде, чтобы тот осмотрел тело, а он попросил Инаса Йорла изучить яд. И уже чародей направил меня к вам.

Призм повернулась лицом к теням и быстро заговорила на родном языке. Язык бейсибцев сильно отличался от смеси диалектов, на которой изъяснялись в Санктуарии, так что Ситен уловила лишь имена чародеев. Показавшаяся из тьмы вторая женщина тоже размотала шарф, открыв молочно-белое в свете луны лицо, и быстро заговорила на своем тарабарском наречии. Из предосторожности Ситен вновь положила руку на рукоять меча.

— Что еще, помимо того, как связаться с нами на пристани, рассказал тебе о нас маг Инас Йорл?

— Ничего, — ответила Ситен. Немного поколебавшись, девушка продолжила. — Инас Йорл проклят. Мы оставили тело Бекин в прихожей одного дома, а когда вернулись, обнаружили подле тела свиток. Литанде сказал, что письмо незакончено, видимо проклятье начало действовать, когда он писал его. Мы прочли, что вы, Харка Бей, узнаете правду, а остальное понять было невозможно.

Последовал короткий обмен репликами и Призм снова обратилась к Ситен. — Меняющий обличья знаком нам, так же как знакомы ему и мы. Вы выдвинули перед нами серьезное обвинение. Эту женщину, твою сестру, мы не убивали. Ты, конечно, не настолько хорошо знакома с нами, чтобы знать, что мы говорим сейчас правду, но тебе придется поверить.

Ситен попыталась протестовать, но женщина знаком велела ей замолчать.

— Я не сомневаюсь, что твои слова правдивы, — отрезала Призм. — Не будь и ты настолько глупой, чтобы сомневаться в моих. Мы тщательно изучим дело, и убитая будет отомщена. О тебе будут помнить. А теперь, во имя Бей, Матери Всех Нас, уходи.

— Если это не вы, то кто же? — спросила Ситен, но женщины уже растворились в тенях. — Никто из местных не мог сделать такого. У нас нет яда и мы не знаем, кто такие Харка Бей…

Женщины исчезли так же безмолвно и загадочно, как появились. Призм исчезла последней, оставив Ситен в раздумьях, уж не померещилось ли ей все это.

В ужасе от пережитого, девушка с шумом вскарабкалась на стену. Лабиринт по-прежнему тонул в темноте, но сейчас, в этот краткий миг между окончанием ночи и началом нового дня, все звуки в местечке стихли. Плотно закутавшись в плащ, Ситен неслышными шагами пересекла Лабиринт и вышла на Улицу Красных Фонарей, где у дверей еще торчали завсегдатаи, прикрываясь руками от ее взгляда. Над дверью в «Дом Сладострастия» горели зеленые огни. Хотя Миртис и ее девушки не вставали раньше, чем солнце пройдет половину пути на небе, на кухне уже трудились невидимые ночью слуги. Взяв поспешно нацарапанное послание девушки, они пообещали, что вручат его, как только госпожа позавтракает. Усталая и сонная, Ситен потащилась обратно в гарнизонную казарму, где Уэлтрин, из уважения к ее полу, выделил ей отдельную, запирающуюся на засов, комнату.

Проспав до дневной стражи, Ситен появилась в столовой, когда та уже опустела. На холодные остатки завтрака не посягали даже насекомые. На вкус еда была еще более неприятной, чем на вид, но девушка давно уже не придавала значение вкусу пищи, поглощая все, что придется, когда была голодна.

Смерть Бекин оставалась необъяснимой и не отмщенной, и это угнетало Ситен сильнее, чем осклизлая каша. Все годы, оставшиеся в памяти, она гордилась лишь тем, что так или иначе могла заботиться о сестре. Теперь же чувство вины терзало девушку. Не будь этой встречи с Харка Бей, она по-прежнему винила бы их, но сейчас, несмотря на их чужестранную холодность, а, возможно, благодаря ей, Ситен им верила. Чуть не плача от горестных мыслей, она услышала как в караулке заскрипел стул. Поборов отчаяние, девушка пошла к Уэлтрину.

Светловолосый мужчина не слышал, как скрипнула дверь. Его внимание было приковано к лежащему перед ним свитку, на котором он чертил замысловатые фигуры. Стоя на пороге, Ситен колебалась. Она не любила Уэлтрина, его не любил никто, если не считать Трашера, который тоже был странным малым. Командир гарнизона сторонился преданности и дружбы, тщательно скрывая свои чувства. Тем не менее, Уэлгрин мог взять инициативу в свои руки, когда это требовалось, и в ее горестном прошлом подобных ему не было.

— Тебя не было на вечерней поверке, — вместо приветствия сказал девушке капитан, не отрывая взгляда от написанного. Его руки были перепачканы дешевыми чернилами, которые только и водились в Санктуарии. Свиток был испещрен цифрами, которые, как отметила Ситен, подходя ближе, были аккуратными и четкими. Уэлгрин читал и писал так же, как владел мечом. Его образование и опыт были вполне сопоставимы с ее, так что порой чувства девушки к нему принимали опасное направление, выходя за рамки уважения. Правда, одиночество всегда напоминало о себе и воспоминания, которые лучше забыть, охватывали ее с новой силой.

— Я оставила тебе записку, — заметила Ситен вместо извинений.

Уэлгрин пододвинул к ней стул. — Ты нашла то, что искала?

Девушка присела, качая головой. — Нет, я нашла лишь Харка Бей. На вид их не отличишь от тех бейсибок — из Дворца. — Ситен вновь покачала головой, припоминая странные лики двух женщин. — Они появились незаметно, так что я даже не поняла сколько их. Одна из женщин приблизилась ко мне, обнажив два меча с длинными рукоятками. Она вращала ими так быстро, что я не видела больше ничего. Сражаться с ними равносильно тому, что войти в пасть дракона.

— Но ты сражалась и выиграла? — легкая улыбка тронула губы Уэлтрина, и мужчина отложил свиток в сторону.

— Она сказала, что Харка Бей испытывали меня, но, я думаю, потому, что ей не удалось убить меня, как она задумала. Ее мечи не смогли остановить мой, хотя бейсибская сталь крепка и клинки не дрогнули. Мы обе были удивлены. Поэтому она решила, что лучше поговорить со мной и выслушать… Но она ни разу не моргнула, пока мы разговаривали, так что Харка Бей, кто бы они ни были, и впрямь из Дворца и находятся при Бейсе. Ведь так? Чем больше в них королевской крови, тем более рыбьи у них глаза. Представь, пока я разговаривала с ней, змея, одна из этих проклятых красномордых живоглотов, проползла у нее под одеждой и обвилась вокруг шеи, глядя на меня так, как будто ее мнение и правда все решало. А потом, после испытания, показалась вторая женщина, лицо которой светилось!

— Ее будет легко опознать, если только убийство твоей сестры и впрямь их рук дело.

Ситен замерла на стуле, лихорадочно припоминая события последних дней, пытаясь вспомнить, когда могла она сообщить Уэлтрину, кем на самом деле доводилась ей Бекин и что она ищет убийцу девушки с Улицы Красных Фонарей не только из ярости или простой преданности.

— Молин рассказал мне, — объяснил Уэлгрин. — Похоже, его тоже интересует это дело.

— Молин Факельщик? Именем сотни вонючих божков, почему жрец Вашанки собирает сведения обо мне и моей сестре? — Гнев взял верх над возбуждением и чувством вины, густой голос девушки наполнил комнату.

— Когда Миртис попросил Литанде, а тот Инаса Йорла и они вместе искали верного человека, чтобы сопроводить труп до гарнизона, именно тогда Молин Факельщик каким-то образом прослышал про это.

— А ты у него на побегушках? Он твой хозяин?

В ярости Ситен затронула больное место в отношениях Уэлтрина с Молином и, видя, как потемнело его лицо, пожалела об этом. В первые дни хаоса, когда из-за горизонта показалась флотилия бейсибцев, Факельщик был вездесущ. Этот типичнейший бюрократ держал свой храм открытым для всякого рода дел, давая советы Принцу, и привлек в конце концов Уэлтрина и его отряд на городскую службу. В свою очередь, Уэлтрин стал отдавать часть выделяемых на гарнизон денег на спекуляции Молина. Союз был неплох, ибо по роду службы Уэлтрин находился в курсе городской торговли, а Молин редко терял деньги. Однако для Ситен, чья семья, когда она у нее была, была богата землями, а не золотом, потребность иметь золота больше, чем требуется, свидетельствовала о деградации. И Ситен, хотя и не признавалась в этом, не хотела, чтобы Уэлтрин пал так низко.

— Молин сообщил мне, — сказал по-прежнему ровным голосом Уэлтрин, первым нарушив неловкое молчание, — что поскольку ты все еще состоишь в гарнизоне, он хочет знать, что заставило тебя действовать с такой поспешностью. Смерть Бекин не единственное, что держит нас в напряжении. С тех пор, как она умерла, каждую ночь на улицах находят по меньшей мере два искалеченных трупа бейсибцев, а высокородные мерзавцы подумывают о том, что им пора размять мышцы. Мы находимся под пристальным вниманием.

— Если он так переполошился по поводу того, почему я делаю все в такой спешке, почему же, во имя его мертвого бога, он не спас Бекин от такой скорой и неожиданной смерти?

— Ты слишком хорошо ее спрятала. Он не знал, где она, пока твоя сестра не умерла, Ситен. Ты купила молчание Миртис, которая одна была посвящена в тайну помимо тебя — хотя, возможно, еще Джабал мог знать об этом. Кстати, ты знала, что она обслуживала бейсибцев? — Уэлгрин выдержал паузу, давая Ситен возможность осмыслить это. — Ты знаешь, что большинство девушек отказались делать это и думаю, дело тут не только в том, что у них странные глаза. Бекин умерла от яда бейсибской змеи и это могло оказаться местью ревнивой жены. А теперь бейсибцев запросто убивают в таких количествах, что это не объяснишь простой их беспечностью — ты находишься на подозрении.

Гнев Ситен иссяк. Ей нечего было возразить, и тоска объяла все ее существо. — Уэлтрин, она была сумасшедшей. Все мужчины были для нее на одно лицо, будь то бейсибцы или Джабал. Она не жила здесь. Она не сделала ничего такого, за что ее могли убить. Проклятье! Если Молина волнуют те, кто обслуживает бейсибских жрецов, он мог бы позаботиться о ней. — По лицу потекли слезы, и девушка смущенно спрятала лицо в ладонях.

— Скажи ему это сама. Ты должна поговорить с ним. — Уэлгрин свернул пергамент и застегнул перевязь. — Пошли.

Слишком ошеломленная, чтобы протестовать, Ситен последовала за ним во Дворец. Мимо с громким хохотом проскакала группа напыщенной бейсибской молодежи. Сильные юноши и стройные высокие девушки гарцевали на лошадях. Из-под наброшенных плащей на солнце блестели открытые разрисованные женские груди. Уэлгрин намеренно отвернулся, поскольку ни один мужчина Санктуария не должен смотреть на них, если ему дорога жизнь. Бейсибцы очень ясно дали понять это во время первой и пока единственной массовой казни. Ситен уставилась на лица всадников и, проводив их взглядом, отвернулась, не в силах отыскать что-то особенное в лицах иноземцев. Призм могла проехать мимо девушки и та не узнала бы ее.

На дороге показался один из бейсибских лордов. Его широкие панталоны развевались по ветру, с бритой головы свисал напомаженный чуб, а позади хорошо отмытый беспризорник сражался с огромным шелковым зонтом. Ситен и Уэлгрин остановились и отдали ему честь. С тех пор, как город согласился на золото пришельцев, таков был порядок.

Попав в тень малого дворца, когда спутники подошли к значительно урезанному в размере обиталищу Кадакитиса и его сторонников, Ситен была рада услышать привычные возгласы слуг на ранканском языке, но ей уже совсем не хотелось встречаться со жрецом. Гнев прошел, и ей больше всего на свете хотелось вернуться к себе в каморку. Уэлгрин с такой силой ударил по тяжелой двери, что заставил ее раскрыться прежде, чем немой слуга отодвинул засов.

Молин поставил чашу и уставился на Ситен взглядом, в котором ясно читалось старомодное недоумение по поводу ее вида. Девушка поправила складки туники, прекрасно понимая, что форма гарнизонного солдата, какой бы чистой и ухоженной она не казалась, смотрится совершенно неуместно на женщине, особенно, если она из знатного рода. Раз уж он знает о Бекин, то вероятно, знает и все остальное. Ситен готова была бежать из палаты, но такой возможности не было, так что девушке ничего не оставалось, как пожать плечами и уставиться на жреца.

Молин был ранканцем по рождению, и даже здесь, в комнате с низкими потолками, куда доносились голоса прачек, полоскавших под окнами белье, сохранял внутреннюю силу и могущественность. Его одежда и обувь были оторочены золотом, на запястьях висели тяжелые браслеты. Черные, как смоль, волосы были уложены наподобие львиной гривы. Из-под густых бровей сверкали глаза, и пусть бог Факельщика исчез, как утверждали некоторые, пусть Принц превратился в марионетку в руках Бейсы, а будущее богатство и честь казались сомнительными, ни в поведении, ни во внешности жреца нельзя было прочесть ничего. Девушка первой отвела взгляд.

— У Ситен есть вопросы, на которые я дать ответ не могу, — твердо проговорил Уэлтрин, кладя на стол свиток. — Она хочет знать, почему вы не защитили Бекин, когда заподозрили, что иметь дело с бейсибцами, как имела она, может оказаться опасным.

Молин аккуратно развернул свиток. — Три каравана ушли вчера вечером, семьдесят пять солдатов. Почти достаточно. Они согласились, что первый корабль будет куплен на золото Рэнке, ты знаешь это. Чем дольше столичные власти не будут знать, что у нас творится, тем лучше. Если 6 они знали, как много золота в нашей гавани, то непременно прислали бы сюда добрую половину армии, чтобы забрать его, а этого не хотим ни мы, ни они. — Жрец поднял взгляд.

— Нашел ли ты человека, который повезет золото на север? У меня есть еще несколько посланий. Война идет без особого успеха и я полагаю, что мы сможем вернуть Темпуса Принцу. Ужасные и тем не менее столь необходимые таланты этого человека пригодятся нам еще до того, как все это закончится. — Свернув свиток, Молин передал его рабу.

Уэлтрин вздохнул. У него совершенно не возникало желания видеть Темпуса в городе. Молин отхлебнул вина, и будто только теперь заметил девушку. — Теперь насчет вопросов твоей спутницы. Я не знал, что эта несчастная имела отношение к Ситен, пока она не умерла. Я не знал, что спать с бейсибцем может оказаться опасным, а когда узнал, то было уже поздно.

— Но вы наблюдали за ней, вы должны были что-то заподозрить, — отозвалась Ситен, поставив ноги на толстый ковер из шелка и шерсти и постукивая ладонью по красивому полированному столу.

— Она, как я полагаю, была безумной или полубезумной, тебе это лучше знать, куртизанкой в «Доме Сладострастия». Я не могу себе представить ни прелестей, ни опасностей такой жизни. Твоя сестра была одной из немногих, кто развлекал бейсибцев, а поскольку я озабочен благосостоянием чужестранцев, то завел на них досье. Было такое и на твою сестру. Жаль, что она была убита, но чему быть, того не миновать. Для сумасшедшей, что спала с бейсибцами, может и к лучшему, что ее душа успокоилась? Ее дух сможет обрести себя на более высоком уровне.

Проповедь звучала естественно в устах жреца. Для Ситен, хорошо знакомой с собственными грехами, искушение поверить его разумным речам было сильным.

— Вы что-то знаете, — просительно проговорила она, сжав в кулак волю. — Вот так же и Харка Бей заподозрили что-то, когда я рассказала им о случившемся.

Факельщик остановился на полуслове и вопросительно посмотрел на Уэлтрина. Глядя холодными глазами на девушку, тот еле заметно кивнул. — Это предложил Йорл. Ситен показалась наиболее подходящей кандидатурой для такой задачи, вдобавок она вызвалась добровольно.

— Харка Бей, — задумчиво протянул жрец, — на их языке, я знаю, это означает «Месть Бей». Мне доводилось слышать легенды и россказни о них, но все отрицали, что за этим что-то кроется. Женщины-убийцы с наполненной ядом кровью… и Ситен действительно с ними встречалась? Очень интересно, я ожидал совсем другого.

— Я полагаю, Ваша Милость, Йорл только предложил связаться с Харка Бей. Маловероятно, чтобы они убили девушку. Они и впрямь это отрицают, — поправил жреца Уэлтрин, взяв Ситен за локоть и делая ей знак молчать.

— Чего же вы ожидали? — потребовала ответа девушка, высвобождаясь от хватки Уэлтрина. — Какое имеет значение, что она спала с бейсибцами? Кого из них вы подозреваете в убийстве?

— Не так громко, дитя мое, — взмолился жрец. — Помни, что мы можем выжить лишь благодаря терпению. — Жрец махнул немому рукой, и тот принялся громко играть на волынке. — У нас нет прав. — Взяв Ситен за руку, жрец провел ее в скрытый за портьерами небольшой альков без окон.

Там он перешел на хриплый шепот. — Молчи об этом, — предупредил Молин девушку. — «Сладострастие» превратилось в излюбленное место для развлечений наших новых господ и повелителей, особенно для их буйной молодежи. Среди них немало тех, кому не нравится нынешняя политика ограничений. Помни — эти люди изгнанники, они только что проиграли войну дома и им необходимо самоутвердиться. Безусловно, пожилые твердят: «Нужно выждать», «Мы отправимся домой на будущий год, или через год, или через два». Это не их ведь разбили на поле боя.

— Бейса Шупансеа слушает стариков, но сейчас, когда ее людей убивают, она сама становится нервной. Плодятся разговоры о сильной руке…

Заслышав грохот ударов в дверь, Молин прервал речь. — Дворец превратился в проходной двор, — пожаловался жрец, а уж он-то знал, что происходит на самом деле. — Ждите здесь и ради бога сидите тихо.

Уэлтрин и Ситен укрылись в тени, прислушиваясь к громкому неразборчивому диалогу между Молином и одним из бейсибских лордов. Нужды различать слова не было, выкрики говорили сами за себя. Бейсибец был в ярости, и Молину едва ли удалось остудить его пыл. Бейсибский лорд вылетел из комнаты, с шумом захлопнув дверь, а Молин поспешил обратно в альков.

— Они требуют результатов. — Жрец яростно потер смазанные маслом руки. — На улице Тургурт призывает к мщению и люди слушают его. В конце концов, ни один бейсибец не будет так жестоко убивать другого бейсибца, — в голосе Молина послышался сарказм. — Я не питаю особой любви к обитателям этого города, но нет ни одного мужчины, женщины или ребенка, который бы оказался настолько глуп, чтобы так обращаться с пришельцами.

Уэлтрина передернуло. — Значит, они полагают, что за убийствами стоит мужчина или женщина из Санктуария. Однако ж, по крайней мере, один труп мы обнаружили на крыше одного из дворцовых помещений. Молин, Дворец охраняется. Мы охраняем его, они охраняют. Кто-нибудь, да увидел бы убийцу.

— Так я им и ответил, и именно поэтому я убежден, что это не наш. Но нет, они напуганы. Они убеждены, что город ополчился на них и у них больше нет желания отступать, как нет желания слушать меня.

— Думаю, дело в следующем. При любом дворе есть недовольные. Я знаю, что большая часть сорвиголов группируется в Санктуарии. Но не думал, что за этим кроется что-то серьезное, я просто хотел, чтобы эти люди были под наблюдением. Заправляет ими старший сын Террая Бурека, премьер-министра Бейсы. Сын отличается от отца сильнее, чем это можно себе представить. Ни для кого не секрет, что он ненавидит своего отца, и готов пойти на что угодно, лишь бы избавиться от старика — и полагаю, рано или поздно, он начнет нагонять страх на горожан. Несмотря на это, отец покровительствует сыну и для законов Санктуария он недосягаем.

— Ты говоришь о Тургурте, не так ли? — Уэлтрин назвал я, но знакомое ему имя, хотя Ситен не могла припомнить, чтобы слышала его раньше. — Но сестра Ситен была отравлена змеиным ядом, а в Харка Бей только женщины.

— Верно, но если Харка Бей существует, то существуют и другие вещи, вроде колец с емкостями для яда и острозаточенными лезвиями, дабы имитировать змеиный укус. Мне сказали, что яд нельзя хранить отдельно от змей, но теперь я в это не верю…

— А кто этот Таркет Бугер? — осведомилась Ситен, слегка приободренная тем, что услышала имя человека, который может оказаться виновным и которому следует отомстить. — Я видела его?

— Его зовут Тургурт Бурек, — поправил девушку Уэлтрин. — Да, ты могла его видеть. Такой высокий громила, на голову выше, чем большинство бейсибцев. Я уверен, что он трус, поскольку одного я его никогда не встречал. С ним всегда рядом десяток парней. Думаю, нам не удастся наложить на него лапу, пусть даже мы подозреваем его в убийстве? — Воин с надеждой посмотрел на жреца. — Даже в этом случае.

Разговор снова прервали удары в дверь и громкие мужские выкрики на бейсибском наречии. Молин покинул альков, чтобы справиться с ситуацией, которая на этот раз оказалась хуже. Состоялся грубый разговор с двумя мужчинами, которые явно направлялись к жрецу, уже приняв решение. Когда Молин вернулся к собеседникам, его била крупная дрожь.

— Все сошлось воедино, — медленно проговорил он. — Парень обыграл нас. Нашли еще одну изуродованную бейсибку. На причале. Молодой Бурек прекрасно разыграл партию. Это были он и его отец. Они заявили, что если мы не обуздаем чернь, то массовое убийство горожан окажется на моей совести. Мужчины Бея не позволят осквернять своих женщин.

— Тургурт Бурек был здесь? — спросила Ситен, по привычке хватаясь за бедро, где должен был висеть меч. Мысленно она обругала себя за то, что не догадалась чуть-чуть приподнять занавеску, чтобы запомнить его лицо.

— Все то же самое, только теперь он сумел убедить своего отца. Уэлтрин, не представляю, как ты это сделаешь, но ты должен поддерживать мир, пока я не смогу убедить старика — или не поймаю убийц на месте преступления. — Жрец замер, словно ему в голову пришла какая-то идея. Он пристально глянул на Ситен, и девушка вздрогнула, предугадав, какой замысел родился в его голове. — Поймать их на месте преступления! Ты, Ситен, насколько ты горишь желанием отомстить? Чем ты готова пожертвовать ради этого? Тургурт преисполнен довольства и вероятнее всего пойдет в «Сладострастие» отметить победу. Он не появлялся там со дня смерти твоей сестры, но я сомневаюсь, что у него хватит воли не приходить туда долго. Если не сегодня, то завтра, он точно будет там. Он придет туда, ибо не может не развлекаться, а подобным ему не найти удовлетворения среди своевольных бейсибок.

— Теперь дальше. Каким-то образом твоя сес-гра узнала нечто, что не должна была знать и поплатилась за это жизнью. Можешь ли ты заставить его повторить ошибку и выжить, чтобы и я узнал об этом? Мне нужно наивернейшее доказательство, когда я пойду к его отцу. Не труп, от которого пожар разгорится еще больше. Мне нужен сам Тургурт и доказательство его вины. Сможешь ли ты добыть это для меня?

Неожиданно для себя Ситен кивнула, обещая ранканском жрецу, что тот получит свое доказательство, а она отомстит. Когда она говорила, что-то точно параличом сковало ее душу. Встреча с Молином казалась сном, из которого она не могла выбраться, продолжением кошмаров, из-за которых она так не любила вспоминать прошлое. Бекин умерла, но не ушла навек.

Пока жрец в купе с Уэлтрином строили планы, Ситен молчала, они посчитали это за внимание, тогда как девушка ничего не слышала, ибо мысли путались в ее голове. Жрец напоследок потрепал ее по плечу, и она вместе с Уэлтрином покинула Дворец. Во дворе, спиной к ним стояла группка беседующих бейсибцев. Один из них повернулся, чтобы посмотреть на Ситен. Он был невысок ростом, так что это был точно не Тур-гурт, но все же взгляд холодных рыбьих глаз развязал девушке язык.

— Да сохранит меня Сабеллия! Я ничего не знаю о ремесле Бекин. Я по-прежнему девственница! — подобные же слова бормотала она, когда ее отец пал оземь со стрелой в горле.

Уэлтрин остановился, недоуменно глядя на девушку. — Ты же говорила мне, что работала на Улице Красных Фонарей!

— Я говорила тебе, что пыталась работать на Улице Красных Фонарей и не смогла. Не смотри на меня так, это не так уж невероятно. Женщина, живущая в гарнизоне, находится в безопасности от мужчин, и точно так же избавлена от других женщин.

— А ты куда храбрее, чем я предполагал, — ответил воин, качая головой, — или же просто дурочка. Расскажи Миртис об этом, когда придешь к ней. Она знает, как провернуть дело к выгоде для тебя.

Ситен наморщила лоб и постаралась отогнать мысли о сегодняшнем вечере и о будущем. Оставив меч на попечение Уэлтрина, девушка отправилась на пресловутую улицу. Когда она добралась туда, уже стемнело, и некоторые из бедных, потасканных жизнью проституток, что не работали в больших домах, уже вышли на панель, хотя «Дом Сладострастия» еще был закрыт. «Таких, как ты, солдатка, там не принимают», — донеслось вслед Ситен, когда та поднималась по ступенькам к резным дверям.

Стоя у дверей, девушка чувствовала себя неуютно, стараясь не обращать внимания на реплики снизу, вспомнив, что раньше она всегда приходила сюда по утрам. Швейцар тем не менее ее признал и распахнул настежь двери. В холле постепенно начиналась жизнь, играла музыка и ходили женщины, разодетые в блестящие, украшенные цветами платья. Ситен глазела по сторонам, пока швейцар вел ее к маленькой комнате, где Миртис готовилась к вечеру.

— Я не ожидала увидеть тебя снова, — тихо заметила хозяйка, поднимаясь и закрывая бухгалтерские книги, которых было больше, чем кремов и притираний. — Из твоей записки я узнала, что встреча прошла неудачно. Но ты не упоминала о том, что вернешься.

— Встреча была неудачной, — повторила Ситен, рассматривая мягкие белые руки Митрис, ладони которой были сжаты в кулачки. В голосе хозяйки чувствовалась едва заметная нервозность и край столика, на котором грудой были навалены документы, слегка дрожал. И тому и другому могло найтись любое оправдание, но Ситен привела сюда сестру, ожидая, что та здесь будет в безопасности, и заплатила за это. Миртис не выполнила обязательств, за которые получила деньги, и знала, что от ее сестры можно было ожидать чего угодно.

— Сегодня я виделась с Молином Факельщиком, он разработал план поимки убийцы. Я думала, он уже послал тебе письмо, — быстро добавила Ситен.

Миртис пожала плечами, но рук не разжала. — За смертью Бекин последовали другие убийства, немало бейсибских женщин нашли ужасную смерть. Все надежные курьеры при деле, и сейчас нет времени заниматься смертью девушки из Санктуария. Может, ты скажешь мне, кого подозревает Молин Факельщик в использовании бейнитского яда, коль скоро Харка Бей отрицают всякую причастность к этому?

— Он подозревает мужчину-бейсибца и уверен, что смерть моей сестры не слишком отличается от других смертей. — Назвал ли он тебе имя? — Да. Тургурт Бурек. — Сын премьер-министра? — Да, жрец подозревает именно его. Тургурт ведь частый гость здесь, так?

— У этого человека повсюду шпионы! — скривилась Миртис, давая себе волю и подняв руки над тлеющим камином. Послышался легкий щелчок, и из очага взметнулись яркие языки пламени. — Зарядив, нужно выстрелить, — пояснила Миртис и Ситен содрогнулась. — Мы здесь зовем его Голосом, и он всегда вел себя как джентри, несмотря на то, что рыбоглазый. Бекин он отдавал предпочтение, ведь такой детской невинности почти не встретишь среди женщин его народа. Он очень скорбел по ней и, с тех пор как она умерла, не появлялся.

— И он был вторым, кто предложил нам связаться с Харка Бей. — Миртис выдержала паузу, и, когда Ситен решила, что ей не верят, ослепительно красивая женщина продолжила речь. — Он мне очень нравится. Она напомнил мне о былой любви. Я была просто ослеплена. Такого не случалось со мной… очень давно. Да, знамения были, и мне следовало бы встревожиться. Есть ли у Молина какое-нибудь представление о том, как можем мы предать сына первого министра Бейсиба правосудию до того, как в городе разразится война и нам придется обратиться за помощью к Рэнке?

— Молин считает, что поскольку Бекин единственная женщина Санктуария, которую умертвили, она могла знать нечто опасное для него. Молин полагает, что Тургурт повторит ту же ошибку снова, теперь, когда он убедил своего отца. Однако меня убить будет куда труднее, чем Бекин, и я схвачу его.

— Ситен, ты ведешь опасную игру с жрецом и этим бейсибцем. Молин не менее безжалостен, чем рыбоглазые. Здесь Бурек известен как Голос — никто из моих девушек не знает настоящие имена мужчин, приходящих сюда, и если тебе дорога жизнь, запомни это. «Дом Сладострастия» — особое место, здесь мужчинам нет нужды быть самими собой, и они ожидают от меня защиты.

— Голос умен, силен и жесток, хотя избавиться от него будет просто, если это отвечает твоим желаниям. Харка Бей не единственные женщины, которые понимают, как убивают. Но он должен выдать себя, а не быть убитым, и это значительно более опасно.

— Я пришла мстить, — предупредила Ситен. — Ни словом, ни делом не выдаст он себя гарнизонному солдату, — Миртис с легкой презрительной улыбкой оглядела девушку. — У него нет желания к сильным волей женщинам, с которыми он вырос и которым служит его отец. В тебе нет податливости, которую безумие дало твоей сестре.

— Я стану кем угодно, лишь бы заманить его в ловушку.

Ситен сняла придерживавший волосы обруч, тряся головой до тех пор, пока коричневые пряди не образовали подобие не совсем чистого облачка вокруг головы.

— И добрыми намерениями его не обманешь, — голос Миртис снова стал мягким. — Жажда мести не сделает тебя куртизанкой. Есть другие, кто сможет поймать нашего кота в ловушку.

— Нет, — запротестовала Ситен. — Он опять придет сюда, совершит ту же ошибку и может убить еще одну из твоих куртизанок. Разве не лучше для тебя позволить мне рискнуть собственной жизнью, вместо того, чтобы жертвовать одной из тех, за кого ты в ответе?

— Конечно, дитя мое. Но не думай, что я совсем потеряла совесть, проводя время за бухгалтерией любви и удовольствий. Если Голос сделал то, в чем его подозревают, то в твоей смерти, как и в любой другой, я буду повинна в той же степени, что и он.

Ситен покачала головой и, подойдя чуть ближе к Миртис, оперлась руками о стол. — Не читай мне нотаций о смерти и вине. Пять лет с той поры, как на нас напали бандиты, я путешествовала с Бекин, защищала ее, приводила ей мужчин и убивала их, если того требовали обстоятельства. Было бы лучше, если б она умерла в ту же ночь. Я не грущу о ее смерти, мне жаль, что она умерла от руки человека, которому доверяла, как, впрочем, и всем остальным мужчинам. Я не виню тебя или себя, но мне не забыть о ней, пока я не отомщу. Ты понимаешь это? Ты понимаешь, что я сама должна замкнуть кольцо, если хочу жить в мире, не чувствуя вины перед ней?

Миртис встретилась глазами с пылающим взором Ситен, и, будто поняв всю силу чувств и воспоминаний, руководивших молодой женщиной, в конце концов согласно кивнула. — И все же, если ты хочешь иметь хотя бы один шанс, Ситен, сделай то, что я тебе скажу. Если он не сочтет тебя привлекательной, он пойдет к другой. Я дам тебе ее комнату и ее одежды, что, возможно, поможет тебе. Амбутта омоет тебя, оденет и уложит волосы.

— Когда он придет сюда, если придет вообще, он твой. Ты можешь оставаться здесь, сколько пожелаешь, но из этого дома он должен уйти живым и невредимым! И еще, ты должна вести себя, как одна из девушек Дома — возникнут подозрения, если ты не будешь принимать других, поджидая его одного. Если ты будешь отдельно…

— Я девственница, — неровным голосом произнесла Ситен. Когда она думала о рыбоглазом убийце ее сестры, детали плана казались несущественными, однако перед лицом практической логики хозяйки девушка начала понимать, что ее жажды мщения и решимости может не хватить.

Миртис кивнула. — Я подозревала это. Думаю, тебе бы не хотелось, чтобы убийца твоей сестры стал первым…

— Это не имеет значения. Просто скажи всем, что меня берегут для нужного человека. Ведь часто бывает так, что для особого покупателя особый подарок.

Миртис посуровела. — Только там, где рабыня и куртизанка одно и то же. Мои девушки потому находятся здесь, что сами хотят этого, я никого не принуждаю. Многие уходят в другую жизнь, устав от любви и получив немалую толику золота. Но удовольствия, Ситен, не твой талант и тебе не понять этого. Мужчины не могут дать тебе то, что ты желаешь, и тебе ответить им нечем.

— Я хорошо умею притворяться, Миртис, иначе Бекин и я просто не выжили бы. Исполни обещание. Дай его мне на одну ночь.

Встревожено махнув рукой, Миртис приступила к делу. Позвав Амбутту, которая, как утверждали многие, была ее дочерью, она провела Ситен в свои личные апартаменты, где вся ночь и день прошли в хлопотах по изменению облика девушки. Еще не зашло солнце следующего дня, а Ситен уже обустроилась в обвитой плющом комнате, где жила и умерла Бекин. Солдатская форма и кинжал канули во тьме кладовой, и Ситен закуталась в тонкий розовый шелк — подарок Бекин от человека, который ее убил.

Глядя на рассвете в зеркало, Ситен увидела незнакомку, ту, кем могла бы она стать, не вмешайся в судьбу трагедия. Она была прекрасна, как сестра, и шелк был куда приятнее коже, чем привычные телу грубый хлопок и шерсть. Амбутта тщательно украсила волосы Ситен цветами, укладывая их в замысловатую прическу, из-за чего Ситен боялась поворачиваться, дабы не разрушить хитроумную конструкцию.

— Тебе было послание, — сообщила ей девочка, которая в свои тринадцать была на редкость мудрой.

— Что? — в гневе прянула назад Ситен, умудрившись даже в шелках занять боевую стойку.

— Ты принимала ванну, — ответила девочка-женщина, макая щетку в темную пудру, — а днем мужчины наверх не поднимаются.

— Ладно, давай его мне, — протянула руку девушка.

— Оно на словах, от твоего друга Уэлтрина. Он передал, что еще двух рыбоглазых нашли мертвыми. Вообще-то их было трое, еще один труп принес прилив, но Уэлтрин еще не знал об этом. Один из убитых — племянник самой Бейсы. Гарнизону приказано к рассвету найти преступника, живого или мертвого, иначе начнутся казни. Каждый день они будут убивать ровно столько, сколько пришельцев погибнет. Завтра они убьют тринадцать — ядом.

В комнате было тепло и сухо, но Ситен дрожала.

— Это все?

— Нет, Уэлтрин сказал, что Тургурт похож на маньяка.

По спине пробежал холодок. Ситен послушно позволила Амбутте наложить тени. Глянув в зеркало, Ситен увидела испуганную девушку, за спиной которой стояла мудрая Амбутта.

Девочка ушла, и потянулись томительные часы ожидания. Уже догорела свеча, но к ней никто так и не зашел. В ушах девушки звоном отдавалась музыка и смех, столь привычные для обитательниц «Сладострастия». Ситен напряженно вслушивалась в голоса рассказчиков, пытаясь уловить акцент, который выдал бы присутствие рыбоглазых, какое бы илсигское или ранканское имя не дала им Миртис.

Мимо закрытой двери шумно ходили парочки, женщины уже готовились к ночи. Запахи любви были столь сильны, что у Ситен разболелась голова. Взобравшись на подушки, она отворила единственное окно в комнате и выглянула наружу, глядя на бесконечные торговые ряды Базара и чернеющие вдали крыши домов Лабиринта. Поглощенная панорамой города, девушка не услышала, как откинулась задвижка и открылась дверь, но почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. — Мне сказали, что ее комнату отдали тебе. Не поворачиваясь Ситен поняла, что он в конце концов пришел. Тургурт неплохо изъяснялся на местном наречии, хотя и не давал себе труда скрывать резкий акцент. С бьющимся сердцем девушка повернулась к бейсибцу.

Тургурт оставил плащ внизу и сейчас блистал перед ней великолепием одежд, почти полностью загородив проем. Понятно, почему Бекин обожала его, ведь она, как ребенок, радовалась блеску и ярким краскам. Темно-коричневые панталоны были расшиты серебром. Туника его была немного светлее, с разрезами и широкими рукавами, которые колыхались ветерком, в точности, как шелка Ситен. С легкой улыбкой Тургурт снял с головы украшенную драгоценностями феску, обнажив бритую голову. Не в силах превозмочь себя, девушка прижалась к стене, со страхом и отвращением глядя на мужчину. Увидев блеск в его немигающих глазах, она отвернулась. — Цветочек, не надо бояться. Обняв Ситен за плечи, он притянул ее к себе. Сильные пальцы сжали ее шею и запрокинули голову так, что у нее не было сил сопротивляться, когда его губы впились в ее. Девушка стояла неподвижно, пока Тургурт нащупал узлы одеяния и принялся их развязывать. В груди клокотал гнев, но Ситен в молчании послушно подалась его могучим рукам.

— Ты по-прежнему напугана? — спросил он, лежа рядом с девушкой на кровати и проводя рукой по ее бедру. Как и говорил Уэлтрин, мужчина был силен, но у Ситен не хватало самообладания, чтобы определить, трус бейсибец или нет.

В ответ она покачала головой и накрыла его руки своими, словно призывая остановиться. Тургурт склонился над ней, языком и губами лаская грудь. Сдерживая отвращение, девушка слегка отстранилась.

— Ты увидишь, бояться нечего. Расслабься. Его холодные рыбьи глаза сверлили Ситен, проникая в душу. В памяти разом всплыли все предостережения, которые предпослали ей Миртис, Уэлгрин и даже Амбутта. Ситен хотелось быть Бекин, готовой любить любого мужчину, или пасть мертвой. Сознание было ясным, как никогда. Девушка почувствовала, как мужчина расслабил поддерживавший панталоны тяжелый пояс, и осознала, что не может сдержать рвущийся из горла крик.

Другого случая не будет. Она падет, а, возможно, и умрет в этой комнате, где призрак сестры блуждал в ее мыслях. Но девушка была мастером обмана, а это куда больше, чем просто лгать или притворяться.

— Да, я боюсь, — прошептала она внезапно голоском маленькой девочки, решив ценою правды купить еще несколько мгновений. Вздрогнув, она ухватилась за шелк, который Тургурт потянул с ее тела. — Ты знаешь, что произошло с девушкой, которая жила здесь до меня? Кто-то принес сюда змею, которая укусила ее, пока она спала. Какая ужасная смерть. Иногда мне кажется, что я слышу ее голос, но мне не дают другую комнату.

— Цветочек, здесь нет никаких змей. — Лицо мужчины было скрыто тенью, а акцент лишал ее возможности уловить в голосе что-то особенное. В отчаянии Ситен заговорила снова.

— Они мне так и сказали. Единственные ядовитые змеи, которые есть в Санктуарии, это священные змеи Бейсы, а они не уползают далеко от Дворца. Но ее убили змеиным ядом, значит кто-то принес ее сюда. А поскольку убитая была просто сумасшедшей девушкой с Улицы Красных Фонарей, убийцу искать никто не станет.

— Я уверен, что ваш Принц сделает все возможное. Это ведь преступление и против моего народа, если кто-то украл змею Бейсы.

— Я боюсь. А вдруг они украли не змею, а лишь яд. А вдруг Харка Бей разъярены тем, что такие мужчины, как ты, ходят сюда.

Он снова обнял ее, отбросив влажную от пота прядь с лица. — Харка Бей просто сказка для доверчивых людей.

Ситен взяла Тургурта за руку и вдруг заметила у него на пальце кольцо со змеей, чьи острые клыки едва не впились ей в ладонь. Мужчина быстро отдернул руку.

— Тургурт, я боюсь, что со мной может случиться что-то подобное…

Подобно змее, мужчина молниеносно схватил ее за горло, и притянул к свету свечи. Правая рука Ситен безнадежно запуталась в шелке, а левую свело болью.

— Значит, Миртис думает, что убийца я? Отвечай!

— Нет, — выдохнула девушка, осознав, что обратилась к нему по имени, которого он не называл. — Она знает, что ты не мог убить Бекин. Только женщины умеют обращаться со змеями… — и он, и она смотрели на блестевшее кольцо со змеей.

— Кто ты? — спросил он, сжав ее подбородок так, что хрустнула шея и даже при всем желании Ситен не смогла бы ответить. — Кто тебя послал? Что тебе известно? — Тургурт выкрутил руку девушки и она повисла над огнем свечи. — Кто сказал тебе о наших планах?