— Но, мадам, если мы однажды заплатим, они будут повышать налоги еще и еще до тех пор, пока мы не сможем платить. Эти церберы… — говорившая девушка ценилась больше за ум, чем за красоту.
Настроение было премерзкое, хуже, чем когда бы то ни было.
К счастью, у нас были шахматы.
— Это, конечно, их желание. Улица Красных Фонарей такая же древняя, как и стены самого Санктуария. Могу вас уверять, мы пережили вещи похуже, чем церберы, — Миртис слегка улыбнулась сама себе, вспомнив тех, других, кто пытался прикрыть Улицу и потерпел поражение. — Силена, остальные придут, чтобы увидеться со мной. Посылай их наверх в будуар. Я буду ждать там.
Многие пассажиры последовали нашему примеру, разделись и остались лишь в трусах и ботинках. Сложнее обстояло дело у дам. Некоторые все же отважились и сидели, высоко подобрав юбки, в голубых, белых и розовых бюстгальтерах, соорудив на головах из блузок нечто вроде тюрбанов.
Изумрудный дневной пеньюар развевался у нее за спиной, пока Миртис спускалась вниз по лестнице в нижние комнаты, а затем опять поднималась в свой будуар. В уединении своих комнат она дала волю своему гневу, меряя комнату шагами.
Большинство жаловалось на головную боль.
— Амбутта! — крикнула она, и молодая девушка, которая ей прислуживала, появилась в комнате.
Кое-кого рвало.
— Да, мадам?
Мы с Гербертом снова устроились в сторонке, в тени, отбрасываемой хвостовым рулем; но даже и тут плоскости крыльев и элероны хвоста, отражая освещенный солнцем песок, сверкали так ярко, что нам казалось, на нас направлены прожекторы; и, как всегда, за шахматами мы почти не разговаривали. После длительного молчания я спросил:
- Так Иоахим, значит, не женат?
— У меня есть послание, нужно, чтобы ты доставила его куда надо.
- Нет, - ответил он.
- Развелся?
Она села за письменный стол, сочиняя письмо и одновременно отдавая приказания затаившей дыхание девочке.
- Да, - сказал он.
— Его нужно доставить так, как ты это делала раньше. Никто не должен видеть тебя оставляющей его. Ты понимаешь это? Если ты не сможешь его оставить, чтобы не остаться незамеченной, возвращайся назад. Остерегайся малейших своих подозрений.
- Мы тогда частенько играли с ним в шахматы.
- Ясно, - сказал он.
Девочка кивнула. Она аккуратно спрятала согнутое в несколько раз и скрепленное печатью послание за корсаж своего оборванного, больше похожего на обноски, платья и выбежала из комнаты. Со временем Миртис ожидала, что она станет красавицей, но пока была все еще слишком мала. Собственно послание предназначалось Литанде, который предпочитал не входить в непосредственные контакты. Она не очень полагалась на то, что колдун сможет решать проблемы Улицы с церберами, но никто другой не мог понять ее, гнев или смягчить его.
Односложность его ответов подействовала на меня.
«Дом Сладострастия» правил всей Улицей. Церберы, скорее всего, пришли к ней первой, затем они отправятся в другие заведения. Как только весть о налоге начнет распространяться, другие владелицы домов начнут украдкой наносить визиты к черному ходу «Сладострастия». Они руководствовались указаниями Миртис, и она выглянула в окно в надежде на вдохновение. Оно так и не пришло к ней, когда стали появляться первые гостьи.
- На ком же он был женат?
— Это произвол. Они пытаются выбросить нас на улицу, как обыкновенных шлюх! — воскликнула Дилан, обладательница крашеных, огненно-рыжих волос, прежде чем сесть в кресло, на которое ей указала Миртис.
Я спросил это просто так, чтобы убить время; меня нервировало, что нельзя было курить, я держал во рту незажженную сигарету. Герберт слишком долго думал, хотя давно уже было ясно, что положение ему не спасти: у меня был лишний конь, и, как раз в ту минуту, когда я окончательно оценил свое бесспорное преимущество, он после длительного молчания, так же мимоходом, как я спросил, назвал имя Ганны.
— Чепуха, дорогая, — спокойно объяснила ей Миртис. — Они хотят сделать из нас рабынь и выслать нас в Рэнке. В какой-то мере, это комплимент Санктуарию.
— Они не смеют сделать это!
- На Ганне Ландсберг, она из Мюнхена, полуеврейка.
— Да, не смеют, но мы должны объяснить им это.
Я ничего не сказал в ответ.
— Как?
- Ваш ход, - напомнил он.
— Прежде всего дождемся, пока не соберутся остальные. Я слышу голос Эмоли в холле; другие тоже не задержатся с прибытием.
Мне кажется, я не выдал себя. Я только машинально зажег сигарету, что было строжайше запрещено, и тут же ее потушил. Я делал вид, что обдумываю ходы, и терял фигуру за фигурой.
- Что с вами? - спросил он со смехом. - Что это с вами?
Это была явная увертка со стороны Миртис на какое-то время. Кроме собственного убеждения в том, что церберы и их Принц не преуспеют там, где другие уже потерпели в прошлом неудачу, у Миртис не было ни одной идеи о том, как подойти к абсолютно неподкупным элитным солдатам. Остальные хозяйки домов Улицы обменивались мнениями по поводу соображений Миртис, которыми она поделилась с Дилан, удрученно реагируя на него. Миртис наблюдала за их отражением в ребристом стекле.
Мы не доиграли партию - я сдался... и, повернув доску, принялся заново расставлять фигуры. Я даже не решался спросить, жива ли еще Ганна. Мы играли много часов кряду, не проронив ни слова, и только время от времени передвигали наши ящики из-под кока-колы в погоне за тенью, а это значило, что мы вновь и вновь попадали на раскаленный песок, с которого только что ушло солнце. Пот катил с нас градом, как в финской бане; мы безмолвно сидели, склонившись над моими дорожными кожаными шахматами, на которых, к сожалению, оставались следы от капелек пота.
Все они были старыми. Больше половины из них когда-то работали на нее. Их безжалостное старение, которое часто превращает красоту молодости в гротеск, происходило у нее на глазах. Миртис могла быть самой молодой из них — достаточно молодой, чтобы работать в публичных домах, а не держать один из них. Но когда она повернулась от окна к ним лицом, в ее глазах можно было различить безошибочный блеск опыта и мудрости.
Пить было уже нечего.
— Что же, это не было полной неожиданностью, — начал она. — Слухи ходили еще до того, как Китти-Кэт добрался и до нас, а мы видели, что случилось с другими, на кого церберы сорвались с цепи. Признаюсь, я надеялась, что некоторые из них будут придерживаться правил и дадут нам немного больше времени.
Почему я не спрашивал, жива ли еще Ганна, не знаю; может быть, из страха узнать, что она погибла.
Я подсчитал про себя, сколько ей теперь лет.
— Время ничего не даст. У меня нет ста золотых монет, чтобы дать им! — прервала Миртис женщина, чей густой, белый, как паста, макияж распределился морщинами вокруг глаз.
Я не мог себе представить, как она выглядит.
— А тебе и не нужны сто золотых монет! — фыркнула ей в ответ другая, точно так Же загримированная женщина.
Уже к вечеру, перед тем как начало темнеть, прилетел наконец обещанный самолет - машина спортивного типа; она долго кружила над нами, перед тем как сбросить парашюты с грузом: три мешка и два ящика, которые приземлились в радиусе трехсот метров от нашего лагеря; мы были спасены: Carta Blanca, Cerveza Mexicana - хорошее пиво; этого не мог не признать даже немец Герберт, когда мы стояли с консервными банками пива в руках посреди пустыни - целое общество в бюстгальтерах и трусах да еще на фоне заката, который я, кстати сказать, заснял своей камерой.
— Золото не имеет значения! — голос Миртис возвысился над перебранкой. — Если они сумеют сломить одну из нас, они смогут выслать нас всех отсюда.
— Мы можем закрыться; тогда они сами начнут страдать. Половина моих клиентов из Рэнке.
Ночью мне снилась Ганна.
— Половина всех наших мужчин, Гелиция. Они выиграли войну, и у них есть деньги, — возразила Миртис. — Они, однако, будут раболепствовать перед церберами, Принцем и их женами. Мужчины в Рэнке очень амбициозны. Они от многого откажутся, чтобы сохранить свое состояние и положение. Если Принц официально «нахмурился» в сторону Улицы, их лояльность по отношению к нам будет менее сильной, когда мы запрем наши двери без борьбы.
Ганна - сестра милосердия и почему-то верхом на лошади!
Женщины неохотно согласились.
На третий день в нашем лагере сел наконец вертолет, чтобы увезти, слава Богу, мамашу-аргентинку с ее двумя детьми и письма - он ждал целый час, пока мы их напишем.
— Тогда что нам делать?
Герберт тут же написал в Дюссельдорф.
— Ведите свои дела, как обычно. Они придут за уплатой налога в первую очередь в «Сладострастие», точно так же, как они пришли сначала сюда, чтобы объявить об этом. Держите ваши задние двери открытыми и ждите от меня сообщения. Если им не удастся получить налог с меня, они вас не побеспокоят.
Все сидели и писали.
Послышался неодобрительный гул, но никто не осмелился взглянуть Миртис прямо в лицо и попытаться оспорить ее власть на Улице. Сидя в своем кресле с высокой спинкой, Миртис довольно улыбнулась. Она должна была все-таки вынести четкое решение, так как хозяйки домов на Улице Красных Фонарей контролировали большую часть золота в Санктуарии, а она только что подтвердила свой контроль над ними.
Писать было просто необходимо, хотя бы для того, чтобы люди не приставали с вопросами: \"Разве у вас нет ни жены, ни матери, ни детей?\" Я достал свою портативную машинку (фирмы \"Гермес\" - она и сегодня еще полна песка) и вставил лист - точнее, два листа - с копиркой, так как предполагал написать Вильямсу, отстукал дату, а потом, строчкой ниже, обращение:
Они быстро покинули ее будуар, после того как решение было вынесено. Если Улица должна функционировать, как и прежде, у них у всех достаточно работы. И у нее есть работа. Церберы не вернутся раньше, чем через три дня. За это время «Дом Сладострастия» заработает гораздо больше, чем эти триста золотых монет, необходимых Империи, а потратит чуть меньше, чем требуется на его содержание. Миртис открыла гроссбух и ввела новые обозначения четкой, грамотной рукой. Домашние почувствовали, что порядок восстановлен, по крайней мере, временно, и один за другим заполнили будуар, чтобы доложить о своих сбережениях или долгах.
\"My dear\" [моя дорогая (англ.)].
Полдень был уже в разгаре, а Амбутта все еще не вернулась оттуда, где она должна была оставить сообщение — в храме Ильса, за расшатанным камнем в стене за алтарем. В какой-то момент Миртис забеспокоилась о девочке. Улицы Санктуария никогда не были по-настоящему безопасными, а Амбутта, возможно, уже больше не была ребенком в чьих-то глазах. В этом был элемент риска. Уже дважды до этого девушки исчезали на улицах, и даже магия Литанде не помогала их найти.
Итак, я писал Айви. Давно уже я испытывал потребность во всем разобраться, поставить точки над \"i\". Наконец-то я обрел необходимый для этого покой - покой бескрайней пустыни.
\"My dear\".
Миртис отбросила подобные мысли и отобедала одна в будуаре. Она подумал, что, может быть, все же подкуп или бесплатные привилегии будут выходом для нее из создавшегося положения с налогами. Принц Кадакитис был, возможно, искренен хотя бы в своей решимости сделать из Санктуария идеальный город, следуя советам свое консультанта, однако и в столице Империи наблюдались многие из тех же самых пороков, что существовали здесь. У молодого Принца была жена и наложницы, которыми он был, предположительно, доволен. Никогда не возникало подозрения, что он сам может попробовать вкусить удовольствия Улицы. А что касается церберов, то их первый визит оказался связан с объявлением о налогах.
Чтобы сообщить, что я очутился в пустыне, в шестидесяти милях от дорог и жилья, много времени не потребовалось. Потом я добавил, что здесь очень жарко, что погода отличная, что я не ранен, ну ни царапинки, и так далее, и даже привел для наглядности несколько подробностей: ящик из-под кока-колы, трусики, вертолет, знакомство с шахматистом, - но всего этого еще было мало, чтобы получилось письмо. Что же еще написать? Голубоватые горы вдали... Еще что? Вчера дали пива... Еще что? Не мог же я попросить ее об услуге, скажем, отправить мои пленки, я прекрасно отдавал себе отчет в том, что Айви, как всякую женщину, интересуют только мои чувства, на худой конец, мои мысли, если уже нет чувства, а ход моих мыслей был мне совершенно ясен: я не женился на Ганне, которую любил, так почему же я должен жениться на Айви? Но сформулировать это, не обидев ее, оказалось чертовски трудно, потому что она ведь ничего не знала о Ганне и была хорошей бабой, но, увы, принадлежала к той категории американок, которые считают, что каждый мужчина, с которым они спят, должен стать мужем. К тому же Айви была замужем, уже не знаю, в который раз, и ее муж, чиновник в Вашингтоне, вовсе не собирался давать ей развод, потому что любил Айви. Догадывался ли он, почему Айви регулярно летала в Нью-Йорк, я не знаю. Она говорила ему, что ходит к психоаналитику; она в самом деле к нему ходила. Так или иначе, ко мне он ни разу не заявлялся; и я никак не мог понять, почему Айви, у которой во всех других вопросах была вполне современная точка зрения, хотела во что бы то ни стало превратить нашу связь в брак; ведь и так последнее время у нас были одни только скандалы, скандалы по любому, самому пустячному, как мне кажется, поводу. Скандал, например, из-за машины - \"студебекер\" или \"нэш\"! Стоило мне только все это вспомнить, как пальцы так и забегали по клавишам, - более того, мне даже пришлось поглядывать на часы, чтобы закончить письмо до того, как вертолет пойдет на старт.
Мотор уже завели.
Отборную гвардию представляли мужчины из лучшего теста, замешанного на крови, если их сравнивать с остальными солдатами и другими воинами, которых знал Санктуарий. После некоторых размышлений Миртис засомневалась, что их можно будет купить или подкупить, и поняла наверняка, что они ни за что не смягчатся в своем гонении на Улицу после первой попытки обратить их на свою сторону, если вдруг она окажется безуспешной.
\"Студебекер\" понравился не мне, а Айви - вернее, его цвет (она считала, что он красный, как томат, я - что он малиновый) отвечал ее вкусу, а не моему, ну а технические качества машины ее, собственно говоря, мало интересовали. Айви была манекенщицей, она выбирала платья в соответствии с цветом машины, цвет машины - в соответствии с цветом губной помады или наоборот, точно сказать не могу. Зато могу точно сказать, в чем она меня вечно упрекала: у меня совсем нет вкуса и я не хочу на ней жениться. При этом она, как я уже сказал, все же очень славная. Но мое намерение продать ее \"студебекер\" она считала чудовищным и очень для меня типичным - я совершенно не думаю о ее туалетах, которые сшиты специально для малинового \"студебекера\" и без него ей не нужны, да, все это очень для меня типично, потому что я эгоист, жестокий человек, дикарь во всем, что касается вкуса, изверг по отношению к женщине. Упреки эти я знаю наизусть и сыт ими по горло. Что я не намерен жениться, это я ей говорил достаточно часто, во всяком случае, давал понять, а в последний раз и прямо сказал - как раз в аэропорту, когда нам пришлось три часа ждать \"суперконстэллейшн\". Айви даже плакала, слушая, что я ей говорю. Но может быть, ей надо, чтобы это было написано черным по белому. Ведь если бы самолет сгорел при этой вынужденной посадке, ей бы все равно пришлось жить без меня, писал я ей (к счастью, под копирку) весьма недвусмысленно, чтобы, как я рассчитывал, избежать еще одной встречи и объяснения.
Сгущались сумерки. Стали слышны голоса девушек, они хихикали, готовясь к вечеру. Миртис не держала таких, у кого не было склонности к профессии, или тех, кто не получал от нее удовольствия. Пусть в других домах девушек держат в нищете или на наркотиках; «Дом Сладострастия» был вершиной для девушек, работающих на Улице.
Вертолет был готов к старту.
— Я получил твое послание, — раздался тихий голос из-за драпировки, висящей на двери, расположенной рядом с ее кроватью.
У меня уже не хватило времени перечитывать письмо, я только успел сунуть лист в конверт и сдать его. Потом я глядел, как стартует вертолет.
— Я уже начала волноваться. Моя девочка все еще не вернулась.
Постепенно все мужчины обросли щетиной.
Я тосковал по электричеству...
Литанде подошел к ней, приобняв ее за плечи, взяв ее ладонь в свою.
В конце концов все это осточертело; собственно говоря, это было просто неслыханно, настоящий скандал; подумать только, всех нас - сорок два пассажира и пять человек экипажа - до сих пор не вызволили из этой пустыни. А ведь большинство летело по срочным делам.
— Я услышал сплетни на улицах. Новый режим выбрал следующего врага, кажется. В чем заключаются их требования?
Как-то раз я все же спросил:
— Они собираются обложить налогом в десять золотых монет каждую женщину, живущую на Улице.
- А она еще жива?
Привычная улыбка исчезла с лица Литанде, а голубая звезда, вытатуированная на его лбу, сморщилась от того, что он нахмурился.
— Ты способна это заплатить?
- Кто? - спросил он.
— Намерение заключается не в том, что мы заплатим, а в том, чтобы прикрыть Улицу, а нас отослать в Империю. Если я заплачу хоть раз, они продолжат сборы подати до тех пор, пока я не буду разорена.
- Ганна, его жена.
— Ты можешь закрыть заведение…
- А... - Вот и все, что я услышал в ответ.
— Никогда! — Миртис выдернула свои руки. — «Дом Сладострастия» мой. Я держала его, еще когда Империя Рэнкан была сборищем полуголых варварских племен!
Он явно думал только о том, каким ходом парировать мою атаку (я разыгрывал гамбит), да при этом снова засвистел - а свист его меня и так раздражал, тихий свист без всякой мелодии, похожий на шипение какого-то клапана, совершенно непроизвольный, - и мне пришлось еще раз спросить:
- Где же она теперь?
— Но они уже не те, что были раньше, — мягко напомнил ей Литанде. — А церберы — если не Принц — творят существенные изменения в нашей жизни.
- Не знаю, - ответил он.
- Но она жива?
— Но они не будут вмешиваться в магию, не так ли?
- Я полагаю.
Тревога Миртис за Литанде на короткое время отвлекла ее от страхов за «Дом Сладострастия». Улыбка вновь заиграла на тонких губах колдуна.
- Ты этого точно не знаешь?
— В настоящее время это сомнительно. В Рэнке есть люди, которые могут влиять непосредственно на нас, но они не последовали за Принцем в Санктуарий, и я не уверен, сможет ли он добиться их расположения.
- Нет, - сказал он, - но полагаю, что жива.
Миртис встала. Она подошла к окну из освинцованного, толстого маскирующего стекла, через которое можно было различить движение на Улице, но ничего более.
И он повторил, как свое собственное эхо:
- Полагаю, что жива.
— Мне нужна твоя помощь, если это возможно, — сказала она, не поворачиваясь лицом к Литанде.
Наша партия в шахматы была для него куда важнее.
— Что я могу сделать?
- Быть может, все уже упущено, - сказал он после длительной паузы. Быть может, все уже упущено.
— В прошлом ты однажды приготовил для меня наркотик из экстракта qualis-ягоды. Я вспоминаю, что ты тогда сказал, что его трудно было смешать, — но мне будет достаточно дозы на двоих, если ты его смешаешь из чистого qualis-ликера.
Это относилось к шахматам.
— Тонкая и точная работа, но не особенно трудная. Вкус у него утонченный. Ты уверена, что будет достаточно дозы для двоих?
- Она успела эмигрировать?
— Да, Зэлбар и я. Я согласна: наркотик должен быть утонченным.
- Да, - сказал он, - успела.
— Ты должна быть очень уверена в своих действиях в таком случае.
- Когда?
- В тридцать восьмом году, - сказал он, - в последнюю минуту.
— В некоторых вещах, по крайней мере. Улица Красных Фонарей недаром расположена за пределами городских стен Санктуария — ты знаешь это. Церберы и их Принц больше потеряют, мешая нам, нежели оставив Улицу в покое. Если наших заслуг в прошлом будет недостаточно для того, чтобы убедить их, то наверняка тот факт, что большая часть городского золота проходит каждый год Через мои руки, будет иметь значение. Я использую любовное зелье из qualis-ягоды, чтобы открыть Зэлбару глаза на реальность, а не закрыть их.
- Куда?
— Я смогу приготовить его для тебя, возможно, к завтрашнему вечеру, но, скорее всего, это будет послезавтра. Многие из торговцев и контрабандистов на базаре плохо теперь снабжают ингредиентами, которые мне нужны, но я разведаю другие источники. Когда церберы загнали контрабандистов на Болото, пострадали многие честные люди.
- В Париж, - сказал он, - а потом, видимо, дальше, потому что два года спустя и мы вошли в Париж. Кстати, это были лучшие дни моей жизни! До того, как меня отправили на Кавказ. Sous les toits de Paris [под крышами Парижа (фр.)].
Глаза Миртис сузились, она выпустила из рук драпировку, которую до этого мяла в руке.
Больше мне спрашивать было нечего.
— И если бы Улицы Красных Фонарей здесь не было… Продавцы, купцы, и даже контрабандисты могут не желать признавать это, но без нашего золота, в то время как «респектабельные люди» только обещают его, они страдали бы еще больше, чем сейчас.
- Знаешь, - сказал он, - мне кажется, если я сейчас не рокируюсь, мое дело дрянь.
В дверь тихо постучали.
Мы играли все с меньшей охотой.
Литанде шагнул в теневую часть комнаты. Вошла Амбутта с огромным синяком на лице.
Как потом стало известно, восемь вертолетов американской армии трое суток прождали у мексиканской границы разрешения властей вылететь за нами.
— Мужчины начали прибывать, мадам Миртис. Вы будете собирать с них деньги, или мне отнести гроссбух вниз?
Я чистил свою машинку. Герберт читал.
— Я приму их. Пришли их наверх ко мне и, Амбутта… — она остановила девушку, которая уже собиралась выходить из будуара. — Пойди на кухню и выясни, сколько дней мы сможем ничего не покупать у торговцев.
Нам оставалось только одно - ждать.
— Да, мадам.
Что касается Ганны...
Комната внезапно опустела, Миртис осталась одна. Только легкая рябь, покрывшая настенные гобелены, указывала на то место, где Литанде открыл скрытую панель и исчез в тайных коридорах «Дома Сладострастия». Миртис и не ждала, что колдун останется, однако, несмотря на все их совместные годы, внезапные приходы и уходы колдуна все еще смущали ее. Стоя перед высоким, длинным зеркалом, Миртис поправила перламутровые с золотом заколки в своей прическе, натерла кожу пахучими маслами и приветствовала первого джентльмена-визитера, будто день ничем не отличался от остальных.
Я ведь не мог жениться на Ганне; я был тогда, с 1933-го по 1935 год, ассистентом в Швейцарском политехническом институте, в Цюрихе, работал над своей диссертацией (\"О значении так называемого максвелловского демона\") и получал триста франков в месяц, о браке и речи быть не могло, хотя бы из-за материальных соображений, не говоря уже обо всем остальном. И Ганна меня ни разу не упрекнула в том, что мы тогда не поженились. Я ведь был готов. По сути, это сама Ганна не захотела тогда выйти за меня замуж.
Весть о кампании обложения налогами Улицы распространилась гораздо шире по городу, чем успел заметить Литанде. Результатом явилось то, что многие из их частых гостей и посетителей пришли в «Дом», чтобы отдать свою последнюю дань уважения развлечению, которому, по их мнению, а они его не скрывали, очень скоро придет конец. Миртис улыбалась каждому из них по мере того, как они прибывали, принимала деньги и спрашивала их о повторном выборе девушки, прежде чем уверять в том, что «Дом Сладострастия» никогда не закроет свои двери.
Решение изменить маршрут, прервать деловую поездку и махнуть в Гватемалу только затем, чтобы повидаться с другом юности, - это решение я принял на новом аэродроме в Мехико, причем в самую последнюю минуту; я стоял уже у барьера, начиналась посадка, я еще раз пожал руку Герберту и попросил его передать от меня привет брату, если Иоахим меня еще помнит, и снова по радио раздался обычный призыв:
— Мадам?
- Your attention, please! Your attention, please! [Прошу внимания. Прошу внимания! (англ.)]
Амбутта заглянула в дверной проем, когда поток мужчин слегка уменьшился.
Лететь надо было снова на \"суперконстэллейшн\".
— Кухня говорит, что у нас достаточно еды на десять дней, но вина и десерта будет меньше.
- All passengers for Panama - Caracas - Pernambuco... [все пассажиры, следующие рейсом Панама - Каракас - Пернамбуко... (англ.)]
Миртис почесала висок кончиком обратной стороны своей ручки из пера.
Мне было просто противно снова садиться в самолет, снова пристегиваться ремнем; Герберт сказал:
— Десять дней? Кто-то стал неточным. Наши кладовые могут вместить провизии на много месяцев. Но десять дней — это все что мы имеем, и этого должно хватить. Скажи на кухне, чтобы они не размещали больше заказы у торговцев, начиная с завтрашнего дня, или с послезавтра, и пошли такие же сообщения к черным ходам других заведений.
— И, Амбутта, в будущем Ирда будет носить мои сообщения. Пришло время научить тебя более важным и полезным вещам.
Плотный поток купцов и торговцев тек через весь «Дом Сладострастия» в будуар к Миртис поздним утром на следующий день, так как эффект ее приказания стал зримо ощущаться в городе.
- Старик, тебе пора!
— Но, госпожа Миртис, налог еще не введен, и, конечно у «Дома Сладострастия» есть ресурсы… — говорил джентльмен с отечным лицом, который снабжал мясом половину домов на Улице и попеременно то раздражался, то становился льстивым.
Во всем, что касается служебных дел, меня считают человеком очень добросовестным, чуть ли не педантичным; во всяком случае, мне никогда еще не случалось из прихоти затягивать деловую поездку, а тем более менять маршрут, но час спустя я уже летел с Гербертом.
— В такое нестабильное время, как сейчас, милый Миккун, я не могу позволить себе такую роскошь, как дорогие сорта мяса. Я искренне желаю, чтобы все это оказалось неправдой. Вкус засоленного мяса всегда напоминал мне о нищете. Но правительственный дворец не волнует бедность тех, кто живет за пределами городской черты, хотя он посылает свои войска, чтобы обложить нас налогами, — сказала Миртис с притворной беспомощностью.
- Ну, старик, - сказал он, - это ты здорово придумал!
В почтительном уважении к печальному случаю она не надела один из своих ярко вышитых дневных пеньюаров, как делала это обычно. Сегодня на ней было почти траурное платье, фасон которого был в моде в Санктуарии, по крайней мере, лет двадцать тому назад. Она сняла все свои украшения, уверенная в том, что их отсутствие породит больше слухов, чем если бы она на самом деле их продала ювелирам. Атмосфера сурового аскетизма охватила этот дом и все дома на Улице, что мог засвидетельствовать сам Миккун, так как он уже нанес визиты большинству из них.
Сам не знаю, что на меня нашло.
— Но, мадам, я уже забил двух коров! В течение трех лет я забивал для вас коров рано утром каждый день, чтобы у все действительно было свежее мясо. Сегодня, без всякой на то причины, вы говорите мне, что вам не нужно мое мясо! Мадам, вы уже Должны мне за этих двух коров!
- Пусть теперь турбины меня подождут, - сказал я, - мне не раз приходилось ждать турбины, пусть теперь они меня подождут.
— Миккун! Вы никогда, в течение всех этих лет, что я вас знаю, не предоставляли кредит ни одному из домов на Улице, а теперь… Теперь вы просите меня считать мои ежедневные закупки у вас моим долгом! — она обезоруживающе улыбнулась, чтобы успокоить его, прекрасно сознавая, что мясник, да и другие, зависел от твердой валюты, выплачиваемой Улицей золотом, они расплачивались со своими долгами.
Конечно, так рассуждать нелепо.
— Вам будет предоставлен кредит в будущем!
Уже Кампече встретил нас зноем - солнце в мареве, липкий воздух, вонь гниющих болот; а когда вытираешь пот с лица, то кажется, что сам воняешь рыбой. Я не сказал ни слова. В конце концов перестаешь вытирать Пот, сидишь с закрытыми глазами, дышишь, не разжимая губ, прислонившись головой к стене и вытянув ноги. Герберт был совершенно уверен, что поезд идет каждый вторник - так по крайней мере черным по белому значилось в путеводителе, привезенном из Дюссельдорфа, но после пяти часов ожидания вдруг выяснилось, что мы приехали не во вторник, а в понедельник.
— Но нас здесь не будет, чтобы им воспользоваться!
Я не сказал ни слова.
Миртис придала своему лицу скорбное выражение. Пусть мясник и его друзья станут назойливыми кредиторами, требующими уплаты долгов со стороны «респектабельной» части населения Санктуария, и тогда весть распространится быстро, и до дворца дойдет, что где-то была сделана ошибка. «Где и что», она объяснит капитану церберов, Зэлбару, когда он придет взимать с нее налог. Торговцы покинули ее будуар, бормоча пророчества гибели, которые, как она надеялась, в конечном итоге будут услышаны теми, кто призван заботиться о них.
В гостинице есть хоть душ и полотенца, пахнущие, правда, камфарой, как, впрочем, всегда в этих краях; а когда стоишь под ослизлой от сырости занавеской, на тебя падают какие-то жуки длиной в палец; я их сперва топил, но спустя некоторое время они вновь выползали из стока, и в конце концов мне пришлось давить их пяткой, чтобы спокойно принять душ.
— Мадам?
Ночью мне снились эти жуки.
Полудетское, серьезное лицо Амбутты показалось в дверях несколько минут спустя после ухода мясника. Ее оборванное платье уже сменило другое, более взрослого фасона, более светлого оттенка и сшитое из новой материи.
Я решил бросить Герберта и улететь на следующий день назад - в полдень был самолет, а что до товарищества...
— Эмоли хочет поговорить с вами. Она сейчас на кухне. Мне прислать ее к вам наверх?
Я снова почувствовал, что у меня есть желудок.
— Да, приведи ее.
Я лежал совершенно голый.
Всю ночь стояла невыносимая вонь.
Миртис вздохнула после того, как Амбутта ушла. Эмоли была ее единственной соперницей на Улице. Она была женщиной, которая не стала учиться ее методам торговли телом и верхних комнатах «Сладострастия», а была хозяйкой, что держала своих девушек под действием кррф, заставляя их таким образом работать и снабжая наркотиком. Если кто и нервничал на Улице по поводу налога, — так это была Эмоли; у нее было очень мало золота. Контрабандисты недавно были вынуждены, благодаря тем же церберам, повысить цену на косяк чистого наркотика, чтобы удерживать свою прибыль.
Герберт тоже лежал совершенно голый.
— Эмоли, хорошая моя, ты выглядишь изможденной, — Миртис помогла сесть на диван «любви» женщине, более чем в три раза моложе ее.
Кампече как-никак все же город, населенный пункт, где есть электричество, так что можно побриться, есть телефон; но на всех проводах там сидят рядком грифы и ждут, пока не сдохнет с голоду собака, или падет осел, или зарежут лошадь, и тогда они слетают вниз... Мы подошли как раз в тот момент, когда они рвали на части кучу внутренностей - целая стая черно-фиолетовых птиц с кусками окровавленных кишок в клювах; их ничем нельзя было спугнуть, даже машины они не боялись, просто перетаскивали падаль подальше, не взлетая, а только перепрыгивая с места на место, и все это - посреди базара.
— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить?
— Qualis, если есть, — Эмоли помолчала, пока Миртис отдавала распоряжение Амбутте. — Я не могу больше, Миртис — вся ваша схема невозможна. Она приведет меня к гибели!
Герберт купил ананас.
Прибыл ликер. Амбутта внесла серебряный поднос тонкой выделки, на котором стоял один стакан с густой красной жидкостью. Руки Эмоли сильно дрожали, когда она схватилась за стакан и залпом его осушила. Амбутта проницательно посмотрела на свою хозяйку: другая госпожа, возможно, сама была такой же жертвой наркомании, как и ее девушки?
Я твердо решил, как уже сказал, лететь назад в Мехико. Я был в отчаянии. Почему я этого не сделал, не знаю.
— Ко мне приходил Джабал. За небольшую плату он пришлет своих людей сюда завтра вечером, чтобы устроить засаду на церберов. Он искал возможность уничтожить их. Если они уйдут, Китти-Кэт не сможет нас больше беспокоить.
Вдруг оказалось, что уже полдень...
— Итак, Джабал теперь занимается поставками кррф? — спросила Миртис без выражения какого-либо сочувствия.
Мы стояли на молу, где меньше воняло, зато еще больше пекло солнце, потому что совсем не было тени, и ели ананас; нам пришлось наклониться вперед - он был такой сочный, что с него просто текло, а потом перегнуться через перила, чтобы сполоснуть липкие пальцы; теплая вода тоже оказалась липкой, но, правда, не сладкой, скорее соленой, и пальцы воняли водорослями, мазутом, ракушками, какой-то гнилью, так что их пришлось тут же вытереть платком. Вдруг гул мотора! Я стоял оцепенев. Мой \"ДС-4\", который должен был доставить меня в Мехико, пролетел как раз над нами, потом круто повернул в открытое море и там растворился в раскаленном небе, как в синей кислоте...
— Они все должны платить за выгрузку товара на Болоте Ночных Тайн, иначе Джабал донесет об их деятельности церберам. Его план честен. Я могу связываться с ним напрямую. Он торгует всем. Но вы и Литанде должны будете распечатать все двери тоннелей, чтобы его люди не рисковали понапрасну завтра вечером.
Я не сказал ни слова.
Остатки сердечности Миртис исчезли. «Сад Лилий» был изолирован от подземных переходов Улицы, рассадников крысиных гнезд, когда Миртис обнаружила, до какой степени в нем развилось пристрастие к кррф. Из опыта прошлого она знала, чем чревато сочетание наркотиков с работой куртизанок. Опять же всегда находились люди, подобные Джабалу, которые только и ждали проявления малейшего признака слабости; и тогда публичные дома моментально превратятся в не что иное, как рабские притоны, а их хозяйки будут забыты. Джабал боялся колдовства, поэтому она попросила Литанде опечатать тоннели внушающими суеверный страх преградами. Пока она, Миртис, жива. Улица будет принадлежать ей, а не Джабалу и не городским властям.
Не знаю, как прошел тот день.
— Есть и другие поставщики, чьи цены не так высоки. Или, возможно, негр пообещал тебе место в своем особняке? Я слышала, он научился и другим вещам, кроме сражений на аренах Рэнке. Конечно, его дом вряд ли подходит для проживания чувствительным натурам.
Но он прошел...
Миртис сморщила свой нос, намекая на общеизвестную истину о том, кто живет в Подветренной стороне. Эмоли ответила тем же красноречивым жестом презрения и издевки, однако покинула будуар, не оборачиваясь.
Наш поезд (Кампече - Паленке - Коатцокоалкос) оказался лучше, чем можно было ожидать: тепловоз и четыре вагона с кондиционированным воздухом - мы тут же забыли про жару, а вместе с ней и про нелепость этого путешествия.
Помнит ли меня Иоахим?
Проблемы с Джабалом и контрабандистами еще только начинались. Миртис задумалась над ними после того, как Амбутта вынесла поднос со стаканом из комнаты. Грубые притязания работорговца потенциально были более опасными, чем любые угрозы, исходившие от церберов. Однако они были совершенно далеки от ее насущных проблем, поэтому Миртис выбросила их из головы.
Второй вечер не был таким-прибыльным, как первый, а третий — таким неистовым, как второй. Любовное зелье Литанде было доставлено уличным оборванцем, весьма ошеломленным. Чары, которые напустил на него колдун, тотчас же рассеялись, как только склянка из рук молодого попрошайки перешла по назначению. Он в смущении оглянулся вокруг себя и опрометью кинулся бежать, не дожидаясь медяка за свои услуги, который потел ему дать дневной сторож.
Поезд то и дело останавливался в ночи, почему - понять было невозможно, нигде ни огонька, только далекие зарницы позволяли разглядеть, что вокруг джунгли и болота, мы видели вспышки сквозь сплетения черных деревьев, наш тепловоз гудел и гудел в темноту, а открыть окно, чтобы посмотреть, в чем дело, нельзя было. Потом мы вдруг снова трогались, ехали со скоростью тридцать километров в час, хотя колея шла по равнине и была прямая как стрела. Все же мы были рады тому, что хоть как-то движемся вперед.
Миртис перелила содержимое склянки в маленькую бутылочку с qualis, которую поставила на серебряный поднос между двумя бокалами. Интерьер будуара слегка изменился к концу дня. Красный ликер красовался на месте гроссбуха в черном переплете, который был спущен вниз в кабинку ночного дежурного. Драпировки над ее кроватью были приподняты кверху, уголок стеганого шелкового одеяла был отогнут, с тем чтобы были видим пухлые подушки. Мускусное благовоние исходило от горелок, спрятанных по углам комнаты. Помимо перемен с кроватью на столе появилась огромная коробка, содержавшая в себе триста золотых монет.
Я вдруг спросил:
Миртис не надела ни одно из своих украшений. Они только отвлекали бы внимание от черного, как смоль, платья с глубоким декольте и разрезами по бокам, которое было на ней. Образ, созданный ею, был совершенен. Никто, кроме Зэлбара, не будет смотреть на нее до рассвета, и она была полна решимости постараться сделать так, чтобы ее усилия и планы не пропали даром.
- А почему они, собственно говоря, разошлись?
Она ждала в одиночестве, вспоминая свои первые дни в качестве куртизанки в Илсиг, когда Литанде был «сырым материалом», подмастерьем у одного колдуна, а ее собственный опыт представлял собой кошмарные приключения. В те времена она жила, безумно влюбляясь в каждого молодого мелкопоместного лорда, который мог бы ей предложить ослепительное великолепие своего привилегированного положения. Но ни, один мужчина так и не пришел к ней с тем, чтобы спасти ее от этого мира гетер, обреченного мира куртизанок. Прежде чем красота ее увяла, она заключила пакт с Литанде. Колдун посещал ее нечасто, и, несмотря на все ее хвастовство, между ними не было страстной любви. Колдовские чары позволили Миртис постоянно сохранять свое великолепие, о чем она мечтала еще молодой девушкой; великолепие, которого ни один своевольный варвар из Рэнке не мог ее лишить.
- Не знаю, - сказал он, - она как будто стала коммунисткой.
— Мадам Миртис?
- Из-за этого?
Он зевнул.
Предупредительный стук в дверь отвлек ее от ее собственных мыслей. Она извлекла из памяти этот голос и узнала его, несмотря на то, что слышала его всего один раз до того.
- Не знаю, - повторил он. - Что-то не ладилось. Я никогда не расспрашивал.
— Да, входите.
Когда поезд остановился в очередной раз, я подошел к двери вагона, чтобы выглянуть наружу. Меня обдало зноем, про который мы забыли, и сыростью; темень и тишина. Я опустился на подножку. Тишина и зарницы. На прямой как стрела колее стоял буйвол - вот и все. Он стоял неподвижно, как чучело, его ослепил прожектор нашего тепловоза. У меня сразу же выступил пот на лбу и шее. А тепловоз все гудел и гудел... Вокруг непроходимые заросли - и только. Через несколько минут буйвол (может, это был и не буйвол) вышел из полосы света; потом я услышал шорохи в зарослях, хруст веток, топот, всплеск воды, которой не было видно в темноте.
Она открыла ему дверь, довольная тем, как он заколебался перед тем, как переступить порог, явно испытывая неловкость от того, что очутился в ее будуаре.
Мы снова тронулись.
- У них есть дети? - спросил я.
— Я пришел за налогом! — быстро произнес он. Его военная выправка не смогла скрыть его благоговения и смутного смущения при виде королевской эротической картины, которая открылась его взору.
- Дочь.
Мы расположились ко сну - куртки сунули под головы, ноги вытянули, примостив их на пустые сиденья напротив.
- Ты ее знал?
Он даже не повернулся, когда Миртис захлопнула за ним дверь и тихонько опустила потайную защелку.
- Да, - сказал я. - А что?
Вскоре он заснул.
— Вы почти разорили меня, капитан, — сказала она, опустив глаза в пол и слегка коснувшись его руки. — Не так уж легко, как вы думаете, собрать такую огромную сумму денег.
Когда стало светать, мы все еще ехали среди зарослей, над плоским горизонтом джунглей взошло солнце; множество цапель, завидев наш медленно приближающийся поезд, белыми стаями взметнулись к небу; заросли без конца и без края, иногда несколько индейских хижин, полускрытых за деревьями, изредка - одинокая пальма, но в основном - лиственный лес, акации и незнакомые мне растения, чаще всего - кусты и какой-то допотопный папоротник; чаща, кишащая желтыми, как сера, птицами, солнце словно сквозь матовое стекло, струящийся воздух, зной.
Мне снились сны... (Не Ганна!)
Она взяла со столика рядом с кроватью черную, инкрустированную перламутровую шкатулку и медленно поднесла ее к нему. Он заколебался, прежде чем взять ее из ее рук.
Когда мы снова остановились посреди джунглей, выяснилось, что это есть Паленке, Богом забытая станция, где никто не вошел и никто, кроме нас, не вышел; небольшой навес рядом с колеей, семафор - вот и все, нет даже второй колеи (если мне не изменяет память); мы трижды переспросили, действительно ли это Паленке.
Пот сразу покатился с нас градом...
— Я должен сосчитать, мадам, — сказал он, почти извиняясь.
Поезд тронулся, а мы сиротливо стояли возле багажа, словно здесь был конец света и, уж во всяком случае, конец цивилизации, а джипа, который должен был ждать господина из Дюссельдорфа, чтобы сразу же везти его на плантацию, конечно, и в помине не было.
- There we are! [Вот мы и прибыли! (англ.)]
Я рассмеялся.
— Я понимаю. Вы найдете здесь всю положенную сумму. Я держу свое слово.
Там все же было какое-то подобие дорожки; после получаса ходьбы, когда мы уже совсем вымотались, из-за кустарника появились дети, а потом и погонщик ослов, конечно индеец, который взял наш багаж, у меня в руках осталась только моя желтая папка на молнии.
Пять дней мы провисели в Паленке.
— Вы… Вы совершенно другая сегодня по сравнению с тем, какой были два дня назад.
Мы висели в гамаках (пиво всегда стояло рядом, до него можно было дотянуться рукой) и потели - потели так, словно это было целью нашей жизни, - совершенно не в силах принять какое-либо решение, пожалуй, даже очень довольные, потому что пиво здесь оказалось превосходным - \"Юкатека\", куда лучше, чем бывает у нас на родине; мы висели в гамаках, пили, чтобы потеть дальше, и я не знал, чего же мы, собственно говоря, хотим.
— Между днем и ночью есть разница.
Мы хотели достать джип.
Он начал расставлять кучки золота на столе, за которым она обычно вела свою бухгалтерию, перед серебряным подносом qualis.
Если это все время не повторять, то забываешь, а мы почти не говорили. Странное состояние.
— Мы были вынуждены аннулировать наши заказы городским купцам, чтобы расплатиться с вами.
Джип, да, но где его взять?
От разговоров еще больше хотелось пить.
По его удивленному, и все же задумчивому взгляду, брошенному на нее, Миртис догадалась, что к церберам уже стали поступать жалобы и встревоженное хныканье от респектабельной части города, так как Миккун и его друзья потребовали назад свои займы и кредиты.
У хозяина нашей крохотной гостиницы (Лакруа) была машина лендровер, очевидно, единственная в Паленке; и она ему была нужна, чтобы привозить с вокзала пиво и приезжих - любителей пирамид, туристов, интересующихся развалинами индейских памятников; в те дни там был только один такой любитель, молодой американец, который слишком много говорил, но, к счастью, уходил на целый день осматривать руины, которые, как он считал, и мы должны обязательно посетить.
— И все же, — продолжала она, — я понимаю, что вы делаете только то, что вам приказано делать. Не вас лично надо винить в том, что кто-то из купцов или поставщиков пострадает, потому что Улица уже не функционирует, как раньше.
Я не собирался этого делать!
Зэлбар продолжал передвигать свои кучки золота, вполуха слушая Миртис. Он уже аккуратно сложил в шкатулку половину золота, когда Миртис вытащила стеклянную пробку из графина qualis.
От каждого шага обливаешься потом, который тут же приходится возмещать пивом; и чувствуешь себя сносно, только если висишь в гамаке не шевелясь и куришь; единственно возможное состояние - полная апатия; даже слух, будто плантация по ту сторону границы вот уже два месяца как заброшена, нас не взволновал; мы с Гербертом только переглянулись и продолжали потягивать пиво.
— Не составите ли вы мне компанию и не выпьете ли со мной по бокалу qualis, раз уж в этом нет вашей вины, а в наших пенатах все еще осталось немного роскоши? Говорят, сегодня на улице, стоит промозглый туман.
Наш единственный шанс: лендровер!
Он оторвался от своих подсчетов, и взгляд его загорелся при виде красного ликера. Ликер qualis — очень дорогой — был матового цвета с выпавшим на дне осадком. Мужчина его положения мог вести полнокровную жизнь и никогда не видеть настоящий, чистый qualis; еще реже ему могли предложить выпить стакан этого ликера. Цербер явно боролся с искушением.
Целыми днями он стоял перед гостиницей...
— Может быть, маленький стаканчик.
Но хозяин, как я уже говорил, не мог без него обойтись.
Она налила равное количество ликера в два бокала и поставила их перед ним на столе, после чего закупорила графин пробкой и отнесла на столик рядом со своей кроватью. Незаметно взглянув в боковое зеркало, она убедилась в том, что Зэлбар взял бокал, стоявший подальше от него. Она спокойно вернулась и подняла другой бокал.
Только после захода солнца (точнее, солнце здесь не заходит, а постепенно пропадает в мареве) становилось немного прохладней, хотя бы настолько, что можно было болтать всякий вздор. О будущем немецкой сигары, например! Я считал, что наше путешествие и вообще все это - курам на смех. Бунт туземцев! В это я не верил ни одной минуты. Для этого здешние индейцы слишком мягки, миролюбивы, чуть ли не ребячливы. Вечерами они молча сидят на корточках в своих белых соломенных шляпах прямо на земле, недвижимо, словно грибы, не испытывая даже потребности зажечь огонь. Они вполне довольствуются тем светом, который получают от солнца и луны, - какой-то немужественный народ, они неприветливы, но при этом совершенно безобидны.
— Тогда тост. За будущее вашего Принца и за «Дом Сладострастия».
Герберт спросил, что же я в таком случае думаю.
Звякнули бокалы.
- Ничего!
Зелье, которое приготовил Литанде, было частично составлено из тех же ягод, что и qualis. Прекрасный ликер явился совершенным маскирующим растворителем. Миртис могла различить тонкий вкус самого зелья в общем аромате опьяняющего напитка, но Зэлбар, который никогда не пробовал даже обычного qualis, принял необычное тепло напитка за одно из легендарных мистических качеств ликера. Когда он выпил из своего бокала до дна, Миртис допила остатки в своем и стала терпеливо ждать ощущения слабого тепла в теле, которое должно было подтвердить, что зелье начало действовать.
- Что же нам делать? - спросил он.
- Принять душ...
Первым это проявилась у Зэлбара. Ему наскучило считать монеты, которые он продолжал перебирать в руках между тем, как глаза его уставились в пустоту. Миртис взяла золотой из его пальцев. Для того, чтобы зелье подействовало на нее, потребовалось больше времени, оно ослаблялось тем, что она уже не раз принимала это снадобье, а также чарами Литанде, направленными на сохранение ее молодости. Однако ей не нужно было зелье, чтобы разбудить в себе влечение к красивому солдату, а также уговаривать его, чтобы он пал у ее ног, а затем в ее кровать.
Я принимал душ с утра до вечера; я ненавижу пот, потому что из-за него чувствуешь себя больным (я в жизни не болел, если не считать кори). Я думаю, Герберт нашел, что это не по-товарищески - вообще ничего не думать, но было просто слишком жарко, чтобы что-нибудь думать, или тогда уже думалось невесть что - как Герберту.