Роберт Говард

Удар гонга

* * *

Где-то в горячей красной тьме возникло биение. Пульсирующая каденция, беззвучная, но ощутимая, росла и ширилась в недвижном воздухе. Человек пошевелился, слепо пошарил вокруг себя руками и сел. Сперва ему показалось, что его качают плавные волны черного океана, поднимая и опуская монотонной чередой, что было ему почему-то неприятно. Он ощущал пульсацию и дрожь воздуха, и начал двигать руками словно пловец, пытаясь обороть эти ускользающие волны. Но вот дрожал ли воздух вокруг него, или в его голове? Этого он определить не мог, и у него родилась безумная мысль — уж не заперт ли он в своем собственном черепе?

Пульсация ослабла, сошлась к своему центру, и он сжал руками раскалывающуюся от боли голову, попытавшись вспомнить. Вспомнить что?

— Странно… — пробормотал он. — Кто я или что я? И где? Что случилось, и почему я здесь? Может быть, я всегда был тут?

Он поднялся на ноги и попытался оглядеться по сторонам. Кругом царила полная тьма. Он напряг глаза, но не увидел ни проблеска света. Тогда он пошел, поминутно останавливаясь и вытянув перед собой руки, в поисках света, столь же инстинктивных, сколь поиски света пробивающимся ростком.

— Это наверняка не все, — задумчиво прошептал он. — Должно быть что-то еще — а что отлично от всего этого? Свет! Я знаю — я помню Свет, хоть и не помню, что он такое. Очевидно, я знал иной мир, нежели этот.

Вдали возникло слабое сероватое сияние. Он побежал к нему. Сияние ширилось, пока ему не стало казаться, что он движется по длинному и все время расширяющемуся коридору. Затем он внезапно вырвался в тусклый звездный свет и ощутил лицом холодный ветер.

— Это и есть свет, — пробормотал он. — Но и это еще не все.

У него появилось ощущение, что он находится на огромной высоте. Высоко над его головой, вровень с его глазами и под ним горели среди величественного сверкания космического океана огромные звезды. Он задумчиво нахмурился, глядя на них.

Тут он ощутил, что он уже не один. Высокая смутная фигура слабо обрисовалась перед ним в звездном свете. Его рука инстинктивно метнулась к левому бедру, но тут же упала. Он был наг и безоружен.

Фигура приблизилась и он увидел, что то был человек, по всей видимости глубокий старец, хотя черты лица в слабом свете казались расплывчатыми и обманчивыми.

— Ты новичок здесь? — вопросила эта фигура глубоким ясным голосом, похожим на звон нефритового гонга. И при звуке этого голоса в мозг услышавшего его человека тонкой струйкой начала возвращаться память.

Он задумчиво потер подбородок.

— Теперь я вспомнил, — промолвил он. — Я — Кулл, царь Валузии. Но что я тут делаю, безоружный и раздетый?

— Никто ничего не может пронести с собой сквозь Врата, — отозвался другой загадочно. — Подумай, Кулл из Валузии, разве ты не помнишь, как ты явился сюда?

— Я стоял у входа в залу совета, — протянул Кулл, припоминая. — Страж на наружной башне как раз ударил в гонг, чтобы отметить истекший час. И тут внезапно звук этого гонга превратился в яростный поток сотрясающего все звука. Все потемнело, и у меня перед глазами на миг вспыхнули красные искры. А потом я проснулся в пещере или каком-то коридоре и уже ничего не помнил.

— Ты прошел Врата. При этом всегда видишь одну лишь тьму.

— Значит я мертв? Клянусь Валкой, должно быть какой-нибудь враг затаился за колоннами дворца и покончил со мной, когда я говорил с Брулом, пиктским воином.

— Я не сказал, что ты умер, — отозвалась смутная фигура. — Быть может, Врата еще не полностью затворились. Такое бывало.

— Но что это за место? Рай или Ад? Это не тот мир, который я знал с рождения. И эти звезды — я никогда не видел их прежде. Эти созвездия могущественней и ярче, чем те, которые я знал при жизни.

— Есть миры за мирами, вселенные внутри и вне вселенных, — ответил старец. — Ты на иной планете, чем та, на которой был рожден. Ты в иной вселенной и наверняка в ином измерении.

— Тогда я точно помер.

— Что суть смерть, если не переход из вечности в вечность, не переправа через космический океан?

— Если так, то во имя Валки, где же я? — взревел Кулл, терпение которого наконец истощилось.

Царькова Татьяна

— Твой разум варвара цепляется за приметы вещественности, — медленно ответил другой. — Имеет ли значение, где ты, мертв ли ты, как ты это называешь? Ты лишь часть великого океана жизни, омывающего все берега, и ты столь же принадлежишь к одному месту, как и к любому другому, и наверняка стремишься к источнику всего сущего, порождающему все живое. И потому ты привязан к вечной жизни столь же надежно как дерево, скала, птица или целый мир. И ты еще называешь расставание со своей крохотной планетой, разлуку со своей вещественной формой — смертью!

Терпение и верность

Татьяна Царькова

— Но я по-прежнему обладаю телом.

ТЕРПЕНИЕ И ВЕРНОСТЬ

Очерк об Алексее Скалдине

— Я не сказал, что ты мертв, как ты именуешь это. Что до этого, ты можешь по-прежнему существовать в своем маленьком мире, насколько я могу судить. Существуют миры внутри миров, вселенные во вселенных. Существуют вещи слишком маленькие и слишком огромные для человеческого разумения. Каждый камушек на побережьи Валузии содержит в себе бесчисленные вселенные, и сам по себе, как целое, является частью великого плана всех вселенных, точно так же, как целое солнце, известное тебе. Твоя вселенная, Кулл из Валузии, может быть камушком на побережьи великого царства.

Имя Алексея Дмитриевича Скалдина почти неизвестно современному читателю, даже знатоку литературы \"серебряного века\". При жизни писателя вышел небольшой сборник стихотворений (1912 год) и роман \"Странствия и приключения Никодима Старшего\" (1917 год). Последнюю книгу Александр Блок получил от автора 25 октября, в день, когда отошла, стала историей большая эпоха. Событие, которое мало кто тогда осознавал во всей глубине, но которое задолго предчувствовали поэты и мыслители, такие, как Блок и Скалдин.

Трагический историко-литературный парадокс состоит в том, что как писатель Скалдин состоялся, но остался совершенно неведом своему читателю. Вектор времени жёстко определял его судьбу, гражданскую и литературную, поэтому интересно ретроспективно, хотя бы бегло, проследить её. Познавая личность, открываем для себя время.

Ты сбросил оковы, которыми ограничивала нас плоть. Ты можешь быть во вселенной, образующей драгоценный камень на твоей царской мантии, а возможно, что та вселенная, которую ты знал, может оказаться паутинкой, лежащей на траве у твоих ног. Говорю тебе, время и пространство относительны, и на самом деле не существуют.

Родился Алексей Дмитриевич в 1889 году в деревне Корыхново Новгородской губернии. Семья - потомственно-крестьянская, отец к тому же плотничал. Алексей был старшим сыном, младший - Георгий - получил среднетехническое образование, впоследствии стал художником. Сёстры Евгения и Валентина - вышли замуж и жили своей отдельной женской жизнью. В 1905 году семья переехала в Петербург. Первая служба будущего писателя мальчик-рассыльный в Страховом обществе. Писать начал рано - с девяти лет; послал свои стихи в журнал Потапенко \"Живописное Обозрение\", и, конечно, получил стандартный ответ о подражательности классикам: Пушкину, Лермонтову, Алексею Константиновичу Толстому.

— А ты, конечно, бог? — спросил с любопытством Кулл.

Систематического образования Скалдин не получил, окончил только церковно-приходскую школу, но самообразование его было образцовым: знал языки - французский, немецкий, латынь и греческий, был начитан в русской и западной философской литературе, имел государственный склад ума - поэт Георгий Иванов \"прочил\" его в министры Российской крестьянской республики. Спустя много лет в графе \"образование\" анкеты ОГПУ Скалдин не без вызова обозначит: \"высшее - самоучка\".

— Одно лишь накопление знаний и постижение мудрости еще не делает богом, — нетерпеливо ответил другой. — Гдяди!

В 1910-е годы круг общения молодого Скалдина элитарен. Он посещает \"башню\" Вячеслава Иванова и становится его любимым учеником и ближайшим другом, состоит в петербургском и московском религиозно-философских обществах, близко сходится с Мережковским, Философовым, Сологубом, дружит с Михаилом Кузминым и Георгием Ивановым. Позднее, в 1922 году, при даче вынужденных объяснений на первом своём суде, у Скалдина будет случай утверждать, что на его развитие повлияли люди, которых он хорошо знал, художники: Александр Бенуа, Добужинский, Лансере, философы: Бердяев и Булгаков, \"которые, впрочем, больше интересовались мною, чем я ими\", Лев Шестов, Розанов, Павел Флоренский, историк литературы Гершензон, Андрей Белый, Ахматова.

Пытливый ум, сильная воля, деятельный характер искали приложения и успешно проявлялись в разных сферах. Кроме художественного творчества Скалдин выступает как критик - пишет блестящее возражение на книгу Розанова \"Метафизика христианства\" (\"Труды и дни\", 1913, No 1-2), как популяризатор истории - статью о вооружении английского и германского военных флотов за 25 лет, появившуюся в журнале \"Отечество\" в 1915 году во время первой мировой войны. При его участии в 1914 году возродилась Поэтическая Академия (под названием \"Общество поэтов\") и составлялись программы литературных вечеров Петербургского Немецкого Общества; уезжая за границу, Вячеслав Иванов именно ему поручает дела, связанные с издательством \"ОРЫ\", наконец, он делает блестящую служебную карьеру - становится управляющим Округа Страхового общества.

Призрачная рука указала жестом на огромные сверкающие драгоценности, которые были звездами.

И всё-таки главным созданием предреволюционного периода жизни Скалдина, бесспорно, следует считать роман о Никодиме. Только время выхода книги из печати - октябрь 1917 года - определило обидно-недостаточное внимание критики и читателей к этому произведению. Не до рецензий было. Друзья-литераторы в письмах-отзывах называли роман \"мистическим\" и \"наиреальнейшим\", \"пророческим\", предлагали развернутые интерпретации, сравнивали автора, например, с Честертоном и Ремизовым. К сожалению, нам неизвестны две другие части этого произведения. Отчаявшись опубликовать их в России, Скалдин в конце 20-х годов отправил всю трилогию \"Повествование о Земле\" за границу, где она и затерялась. Анализ романа - авантюрного и философского одновременно - предмет отдельной статьи, здесь хочется привлечь внимание хотя бы к обложке книги, на которой изображен герб рода Никодима, а на нем девиз: \"Терпение и верность\". Слова, которые с глубоким сочувствием к Алексею Дмитриевичу Скалдину можно воспринимать и как девиз к его собственной многотрудной и многострадальной жизни.

Кулл посмотрел и увидел, что они быстро изменяются. Они были в постоянном движении, непрерывно менялся их узор и этому не было конца.

Февральскую революцию Скалдин встретил восторженно и опять-таки деятельно. Он принимает активнейшее участие в создании первого профсоюза работников искусств - \"Союза деятелей Искусств\" (СДИ), входит в его Комитет, работает над структурой и уставом, направляет деятельность сразу двух курий - литературной и краеведческой. Союз декларировал \"свободу искусств от правительственных и общественных организаций\". Однако уже вскоре после Октябрьской революции государство прибирает к рукам эти профсоюзные права и вольности, отношения с властями обостряются, и в 1918 году Скалдин и его семья вынуждены спешно покинуть Петроград. Остается только гадать, политика или голод вынесли их так стремительно из столицы.

— “Всевечные” звезды изменяются в своем собственном времени, столь же быстро, как возвышаются и приходят в ничтожество народы. Даже сейчас, пока мы смотрим, на этих планетах из первичной слизи возникают разумные существа, восходят долгим медленным путем к высотам культуры и знаний и гибнут вместе со своими умирающими мирами. Все суть жизни и частицы жизни. Для них это кажется миллионами лет, для нас всего лишь мигом. Все суть жизнь

С осени 1918 года Скалдин живёт в Саратове. Сначала по-прежнему занимается делами страховых обществ, но уже в 1919 году он выступает в саратовской прессе с серией статей, все они посвящены классическому и современному искусству, философии искусств, литературе. Как бы заглянув в своё будущее, двадцатидевятилетний Скалдин одну из статей заключает таким заветом: \"Лучше пережить годы отвержения, изгнания, чем изменить делу, служить которому призвала нас сама душа наша, наша сущность художников\".

Кулл завороженно следил, как огромные звезды и величественные созвездия вспыхивали, тускнели и исчезали, в то время, как другие, столь же яркие, возникали на их местах, чтобы в свою очередь исчезнуть.

В Саратове Скалдин встретился со своим петроградским другом по СДИ поэтом и переводчиком Михаилом Зенкевичем. Собрав вокруг себя творческую молодёжь, они создали отдел Всероссийского Союза поэтов. Кроме того Скалдин вместе с театральным художником Симоном ведёт занятия в экспериментальном театре-студии, преподаёт в Высших государственных мастерских театрального искусства, в Боголюбовском рисовальном училище, в Педагогическом институте. Его интерес к теории искусств реализовался в подготовке и чтении своеобразных, избранных в духе времени курсов: \"История и теория вещественных искусств\" и \"Философия человеческого действования\".

Очень скоро Скалдин становится заметной фигурой в культурной жизни города: он работает в Наркомпросе, Пролеткульте, заведует художественным подотделом Губполитпросвета, возглавляет сразу три музея, в том числе знаменитый Радищевский (ныне всемирно известный Саратовский художественный музей). Затем сфера его служебных обязанностей распространяется и на все зрелищные учреждения: театры, кинотеатры, филармонию, цирк. Будучи членом Правления Саратовского Общества Истории, Археологии, Этнографии, он не только выступает с научными докладами и публичными лекциями, но и организует ряд экспедиций по обследованию и собиранию предметов местного искусства, в основном - культовых, пишет большую работу по церковному зодчеству Саратовской губернии (изъята при аресте).

Затем внезапно горячая красная тьма вновь охватила его, затмив все звезды. Словно сквозь плотный туман он услышал знакомый слабый звук.

С той же страстностью, с которой до этого он отдавался делу Союза Деятелей Искусств, Скалдин занимается культурой Саратовского края, и надо отдать должное, весьма успешно. Фонды музеев пополняются. Приход Скалдина к управлению театрами, совпавший с началом НЭПа, вывел их из прогара. Всего за полгода театры выплатили долги и стали доходными. Популярность Скалдина росла. Вот тогда-то, на её взлёте, началась грубая и настойчивая пропагандистская кампания. Развязана она была режиссёром театра им. Карла Маркса и деятелями из газеты \"Известия Саратовского Совета\", имена которых не заслуживают упоминания. С открытия сезона 1922 года из номера в номер газета ведёт откровенную травлю Скалдина. Кампания имела ярко выраженную идеологическую направленность, что и не скрывалось. Мишенью стала репертуарная ориентация театров. Одна из статей, опубликованных в \"Известиях\", была красноречиво озаглавлена \"Скалдиновщина\". Вот как она начиналась: \"Кто это лезет под ноги? Кто мешает идти? Чья наглость, преступный цинизм ползёт грязным ручьём вокруг нас? Кто и как умаляет удар бодрых, творческих сил? Мы сейчас это покажем\". И далее речь шла о пьесах, \"разящих потом разврата и пошлости\", о \"слезоточиво-чеховской хляби\" на сцене. Статья кончалась требованием: \"Революционных сценариев!\" и выводом: \"С нею (\"скалдиновщиной\") надо кончить. Окончательно, бесповоротно\". Через несколько дней Скалдина арестовали, на него было заведено уголовное дело инкриминировалось сокрытие музейных ценностей, обвиняемому грозила высшая мера. В процессе следствия, которое тянулось четыре месяца, выяснилось, что ценности готовились к передаче в центральные музеи, на них составлены акты и списки. Высшая мера не натягивалась, да и всё дело смотрелось как дутое. Интеллигенция города на суде и в печати выражала своё возмущение процессом и сочувствие к подсудимому. Однако приговор был суров: за превышение власти - три года строгой изоляции.

Он стоял на ногах, пошатываясь. Он увидел солнечный свет, высокие мраморные колонны и стены дворца и занавеси на широких окнах, превращавшие лучи солнца в расплавленное золото. Неуверенным движением он быстро ощупал свое тело, обнаружив облегающие его одеяния и меч у бедра. Он был покрыт кровью. Красная струйка текла по его голове из неглубокого пореза. Но большая часть крови на нем и его одеждах не принадлежала ему. У его ног в ужасной алой луже лежало то, что было человеком. Услышанный им звук затихал, рождая отголоски, замиравшие вдали.

Жена Скалдина бросилась в Петроград к старым друзьям. На этот раз выручил Луначарский. Благодаря его личному вмешательству через восемь месяцев Скалдин был тихо освобождён и сразу же вернулся в Петроград.

— Брул, что это? Что случилось? Где я был?

Подводя итог саратовскому пятилетию в жизни Скалдина, приходится с горечью констатировать: опять в силу сложившихся исторических причин всё, что он делал с полной самоотдачей по культурному, теперь уже советскому, строительству, обернулось против него.

В Саратове Скалдин писал, писал и во время кратких наездов в эти годы в Петроград, живя с братом в маленьком деревянном домике на Плуталовой улице, описанной Зенкевичем в романе \"Мужицкий сфинкс\". Так, между Петроградом и Саратовом родилась книга новелл \"Вечера у Мастера Ха\" (другой вариант названия - \"Вечера у Мастера Христофора\"), объявленная к изданию. Но книга не появилась. Вероятно, её выходу помешал арест. В архиве литературоведа Павла Николаевича Медведева сохранился автограф одной главы - \"Рассказ о Господине Просто\". Это сложная, экспериментальная проза, напоминающая нам будущие литературные манеры - обэриутскую, мовизм.

— Ты едва не отправился во владения старого Владыки Смерти, — отозвался пикт с невеселой ухмылкой, вытирая от крови клинок своего меча. — Этот шпион притаился за колонной и набросился на тебя, словно леопард, когда ты обернулся в дверях, чтобы поговорить со мной. Кто бы ни жаждал твоей гибели, но этот человек должен был обладать огромной властью, дабы послать человека на верную смерть. Не вывернись меч в его руке и не придись удар вскользь, а не прямо, ты валялся бы сейчас с расколотым черепом, а не стоял тут, обескураженный простой царапиной!

Современный исследователь русской литературы, работающий в США, Вадим Крейд отметил \"определённое сходство\" романа о Никодиме с \"Мастером и Маргаритой\" Булгакова и предположил знакомство Булгакова с этим произведением. Ещё вероятней знание Булгаковым фрагментов из второй не вышедшей прозаической книги. Ведь в \"Рассказе...\" Скалдина действуют: нечистая сила - неизвестный Господин, \"стукающий каблуком\", говорящий кот и Мастер. Булгаков мог слышать \"Рассказ...\" в авторском чтении. В 20-е начале 30-х годов, когда литература неофициальной направленности уходила в кружковые, устные формы, Скалдин охотно и часто читал свои вещи в московских и ленинградских литературных домах. Об этом упоминают: его жена - Елизавета Константиновна, литераторы Анастасия Чеботаревская, Юрий Верховский, Лев Гумилевский, Михаил Гершензон, художник Остроумова-Лебедова.

— Но ведь прошли часы… — пробормотал Кулл.

Петроград 1923 года встретил Скалдина неприветливо - больше года он не может найти никакой работы. Безысходность вынуждает стать агентом книготорговли. С конца 1924 по 1927 год Скалдин активно работает в этом качестве, имея договоры с сорока издательствами, поставляет книги в Сибирь, на юг, Дальний Восток. Надо полагать, именно в этих дальних поездках была собрана коллекция исторических документов, которая позднее в составе личного фонда Скалдина оказалась в Литературном музее (ныне в РГАЛИ).

Брул рассмеялся.

Что было написано в эти годы, мы точно не знаем. Сохранились упоминания произведений, читанных в дружеских кружках: романы \"Земля Канаана\" (\"посвящённый изображению возможной революции на острове Ява\", опять аналогия с Булгаковым - \"Багровый остров\"), \"Смерть Григория Распутина\", \"Деревенская жизнь\", \"Женихи\", рассказы - \"Рассыпанное ожерелье\", \"Зоологический лев\", стихи. В печати появлялись лишь детские книжки: \"Чего было много\" (1929), \"За рулём\" (1930), \"Колдун и учёный\" (1931) - занимательное, научно-популярное повествование для школьников об изобретении и совершенствовании красок, столь увлекательное, что спокойно выдержит и современное переиздание. Написанные тогда же детские произведения \"Музей \"Чижа\"\" и \"Нитка, иголка и пуговица\" не увидели свет. Работа Скалдина для двухтомного \"Путеводителя по Ленинграду\" (1933), вышедшего уже после вторичного ареста автора, обозначена в оглавлении инициалами - А. С.

— Твой разум все еще затуманен, владыка царь. С того мгновения, как он бросился на тебя и ты рухнул, до того, как я пронзил ему сердце, никто не успел бы пересчитать пальцы одной руки. А за то время, что ты лежал в своей и его крови, не успел бы перечесть пальцы обеих. Видишь, Ту еще не вернулся с бинтами, а он побежал за ними в тот миг, как ты свалился без памяти.

С 1928 года Скалдин с семьей живёт в Детском Селе, работает библиотекарем и редактором в Госиздате (\"Лучше в море утопиться, чем в Госиздасе служить\" - из его шуточных стихов), посещает литературные собрания в домах поэта Кривича и литературоведа Иванова-Разумника. Собрания эти не носили исключительно литературный характер, там обсуждались и политические темы. Именно поэтому в январе-феврале 1933 года все члены кружка Иванова-Разумника были арестованы. Их обвинили в создании контрреволюционной организации. После трёхмесячного следствия тройка ОГПУ объявила приговор: \"За участие в деятельности контрреволюционного центра народнического движения Скалдина А. Д. заключить в концлагерь сроком на 5 лет. Заключение в к/л заменить высылкой в Казахстан на тот же срок\".

— Да, ты прав, — отозвался Кулл. — Не понимаю этого, но как раз перед тем, как мне был нанесен удар, я услышал гонг, отбивающий час, и он все еще звенел, когда я очнулся.

По делу \"идейно-организационного центра народнического движения\" проходили сотни людей: искусствоведы, учителя, библиотекари, технические работники, литераторы, среди которых: Иванов-Разумник, Гизетти (уже отбывший в то время срок в Коканде), Евгеньев-Максимов, Бухштаб, Егунов, Чирсков и многие другие. Тринадцатитомное дело народнического центра, хранящееся в архиве Петербургского КГБ, даёт представление о том, что наряду с немногими убеждёнными идейными противниками установившегося строя (отвергавшими насильственные методы борьбы с ним) было привлечено и репрессировано множество, хотя и не сочувствовавших режиму, но далёких от политических акций людей. Одним из таких в 1930-е годы был и Алексей Дмитриевич Скалдин.

Брул! Не существует ни времени, ни пространства, ибо я совершил самое долгое в жизни странствие и прожил несчетные миллионы лет, пока звучал удар гонга!

Уже в апреле 1933 года Скалдин в Алма-Ате. Живёт в одной комнате с таким же ссыльным библиографом Публичной библиотеки Яковом Петровичем Гребенщиковым, работает в Горжилсоюзе и в письмах к семье, понятно, очень сдержан. Жена, Елизавета Константиновна (прообраз героини романа прекрасной, загадочной, демонически-влекущей), через несколько месяцев после его ареста, не выдержав ещё одного насильственного разлучения, умирает в Детском Селе. Психически заболевает, впадает в глубокую депрессию от сознания страданий, причинённых своей семье, и Гребенщиков. Он был досрочно освобождён по болезни в конце 1934 года, а в 1935-м умер. Скалдин остаётся один, он замыкается, но держится. Может быть, потому, что несмотря ни на что: на то, что нет необходимых книг, общения с семьёй и друзьями, вообще общения и естественно-привычной среды - он всё-таки работает. Работает в условиях невыносимых, в обстановке непонимания, а потому отторжения, ненависти: \"...надоедает и раздражает подлая тупость моих квартирных соседей, которым я не по нраву, а так как они свой нрав очень ценят, то мне даже и домой ходить неприятно. Это осложняется целым рядом мелочей. Сижу, например, из-за сложности ситуации в отношениях без электричества, при свече. А электричество нужно не только для работы, но и для лечения\".

В ссылке было написано восемь романов. Вот как аннотирует некоторые из них автор в письме к литературоведу Иванову-Разумнику:

\"Роман о Распутине, построенный на рассказах людей, много о нём знавших

Колдуны - роман о деревне, о её истории, начиная с 1840-х годов до нашего времени включительно

Повесть каждого дня - лирический роман о любви человека, которому любовь \"никак не удаётся\"

Чудеса старого мира - роман о взаимоотношениях русского человека с зарубежным миром

Третья встреча - роман о будущем как бы, но в формах совершенно настоящего\".

В другом письме названы повести: \"Авва Макарий\", \"Неизвестный перед святыми отцами\", \"Сказка о дровосеке с длинным носом\". Всего было написано более четырёх тысяч страниц, что должно было составить 170-180 печатных листов.

Наконец, ссылка отбыта. И сразу - в гущу жизни. Даже там, в Алма-Ате, Скалдин выступает с лекциями о тех, кого знал и любил и чьи имена не под запретом: о Блоке, о Репине. Спорит о современном искусстве на диспуте изокритиков. Об этом сообщали алма-атинские газеты.

Он приезжает в Москву, Ленинград, целыми днями читает своё старым друзьям: Иванову-Разумнику, Верховскому, дочери Марине. Последнее, известное нам письмо, датированное 17 июня 1941 года, о том, что сборы к окончательному отъезду из Алма-Аты продолжаются. \"Нужно думать, что скоро поеду\". Выехать не удалось - через четыре дня началась война. Что было потом - неизвестно. Даже дочь не получала больше писем. Дата смерти, обозначенная в Краткой литературной энциклопедии - 1943 - не имеет пока документального подтверждения. С большой долей вероятности приходится предположить, что творческий архив Скалдина погиб.

Сам Скалдин сумел сохранить и поместить в Литературный музей то, что считал ценным: письма Блока, Вячеслава Иванова, Георгия Иванова, Мандельштама, Северянина, Мейерхольда и многих других, литературные материалы по журналам \"Пламя\" и \"Горнило\", рукопись книги Вячеслава Иванова \"Нежная тайна\", коллекцию исторических документов.

Из его же собственного творческого наследия уцелело совсем немного: черновики опубликованного (РГАЛИ), стихотворные и прозаические фрагменты (Пушкинский Дом), один из которых мы представляем читателям.

Краткий очерк о трагической судьбе сильного и мужественного человека, выходца из низов, пробившегося самоучки, хотелось бы завершить свойственной Скалдину уверенностью. Система трижды швыряла его на дно жизни, замалчивала и крушила созданное, развеяла и сожгла творения его ума и таланта. Она физически уничтожила человека, едва переступившего порог своего пятидесятилетия, полного сил и творческих возможностей. И что же? Спустя полвека переиздаётся сначала в США, затем на родине его единственный сохранившийся роман, сейчас он переведён в Швеции. Находятся, и - мы не сомневаемся - ещё отыщутся хранившиеся у друзей рукописи. Терпение к жизненным невзгодам и верность призванию оказались сильней жестокого вектора времени. Они влияют и на наше время, одухотворяют его убеждённостью и непреклонностью художника.