Разная любовь, разная смерть

Дональд Уэстлейк

Моей таинственной любви…
Глава 1

Я трудился над моей стеной, когда, обойдя дом сбоку, меня позвал Виклер:

— Эй, Тобин, чего вы там делаете? — Так он не имел права ко мне обращаться.

Отложив кирку, я выбрался из ямы, нечто вроде фундамента под мою стену, приблизился к нему, развернул с силой, захватил одной рукой за шею, а другой пониже спины и легким пинком вытолкнул на улицу.

— В моем доме есть дверь, — сказал я. — Если хочешь меня видеть, ступай и позвони.

— О Господи! — воскликнул он, поправляя одежду. — Ну и ну!

Я отряхнул руки и отправился обратно к моей стене. Стена — предмет важный, значительный, предмет моей гордости, достойный затраты моего времени и внимания. Я понял, что смогу сосредоточиться на моей стене, как мне не удавалось сосредоточиться ни на чем другом, достигнуть чего-то с тех самых пор… уже полгода… уже очень давно.

Над стеной я работал третий день. В первый день, взяв бумагу, карандаш и линейку, я сделал чертеж: стена будет два фута шириной и десять — высотой, без ворот и калиток, глухая стена замкнет двор, так что попасть туда можно будет только через мой дом. Во второй день я вышел из дому, чтобы заказать материалы — бетонные блоки, кирпич и цемент, — а вернувшись, с помощью палок и бечевки произвел разметку вокруг двора. И вот сегодня я начал копать.

Если вы хотите воздвигнуть хорошую стену, прочную, чтобы долго простояла, тогда сначала надо хорошенько выкопать землю, потому что основание стены закладывается ниже точки замерзания. Решив, что при нашем климате хватит глубины в два фута, я взял самодельную доску-мерку размером один на три, с карандашной отметкой в два фута, и по мере продвижения следил за глубиной. Еще у меня был уровень, чтобы проверять горизонтальность. Время от времени я ставил доску-мерку на дно ямы и помещал на нее уровень. Из-за того, что приходилось бесконечно все выверять, и еще потому, что я был несколько не в форме, работа продвигалась медленно. Но ничего страшного. Мне было не к спеху.

Пока что я продвинулся на семь футов и вырыл яму в два фута шириной, два фута глубиной и семь футов длиной. Когда я, выпроводив Виклера, вернулся к моей яме, то увидел, что она похожа на неглубокую могилу, что мне совсем не понравилось. Соскочив в яму, я схватил кирку и снова принялся долбить землю, чтобы поскорее придать могиле вид канавы. О Виклере я и думать забыл. Я вообще забыл обо всем на свете.

Через несколько минут на крыльцо с черного хода вышла Кейт и крикнула:

— Митч! К тебе тут пришли!

— Сейчас, — откликнулся я. — Проводи в «берлогу».

Несколько секунд она постояла, наблюдая за мной, а затем вернулась в дом. Я понятия не имел, что она думает о моей стене. Ну и ладно. Женам не полагается знать о жизни их мужей.

Я с удвоенной силой взялся за лопату и не выпускал ее из рук, пока не выкинул из ямы последнюю кучу рыхлой земли. Когда я остановился, то, что я рыл, уже меньше было похоже на могилу. Я стащил с рук холщовые перчатки, кинул их на землю рядом с лопатой и вошел в дом.

Кейт была на кухне, готовила мясной пудинг. Лицо у нее худощавое и очень подвижное, поэтому, когда она напрягалась, вокруг рта и глаз появлялись морщинки, которых обычно не было. Она на четыре года моложе меня, ей тридцать пять, но сказать по правде, выглядит она на них или нет, я не могу; когда вы шестнадцать лет женаты на женщине, то она не выглядит ни молодой, ни старой, а просто обыкновенной.

— Мне только что звонили из магазина, — сообщила она. — Просят поработать до девяти.

— Ты и так уже два раза на этой неделе работала по вечерам, — заметил я.

— Лишние деньги нам не помешают, Митч, — возразила Кейт.

Может, она имела в виду нагроможденные за домом строительные материалы? Этого я не знал и знать не хотел.

С чувством вины пришла неведомая мне до недавнего времени угрюмость. Прежде я всегда, не задумываясь, выкладывал все, что было у меня на душе, а сейчас все чаще и чаще отворачивался, стиснув зубы и опустив глаза, ощущая, как к горлу подступает какая-то едкая горечь. В течение многих лет я видел на физиономиях арестованных мною подонков, когда им предъявляли обвинение, то же самое выражение, которое теперь не сходило с моего собственного лица.

— Я перед уходом поставлю пудинг в духовку, — сказала Кейт. — Записку положу на стол.

— Ладно, — буркнул я и направился через холл к лестнице, ведущей на второй этаж.

«Берлогой» я называл самую маленькую из трех верхних спален. Мы с Кейт занимали большую, наш сын Билл — вторую, поменьше, а свободная предназначалась под мой домашний кабинет. Еще один задуманный мною проект, который я сам же начал осуществлять десять лет назад, когда мы купили дом. Пол в кабинете я устлал толстым ковром, потолок покрыл звукоизоляционным материалом, а стены сучковатыми сосновыми панелями, но тем дело и кончилось. Несобранные встроенные книжные шкафы до сих пор грудой стояли в виде фанерных листов в одном из углов, из потолка в том месте, куда я так и не приспособил подвесную лампу, торчали обмотанные изолентой провода. Однако в те дни я был, разумеется, очень занят, весь в делах и доволен жизнью, так что до второстепенных занятий руки не всегда доходили.

Единственной мебелью в кабинете были видавшие виды письменный стол и стул, которые я семь лет назад притащил из полицейского участка. Сейчас на стуле, держа во рту тонкую сигару в пластмассовом мундштуке, развалился Виклер, человек невысокого роста, тощий и узколицый, одетый как денди на скачках.

— Встань! — бросил я ему.

Он хотел было возразить, поскольку я уже не служил в полиции, но у него хватило благоразумия понять, что с человеком в моем положении лучше не связываться. Чуть поколебавшись, он поднялся и чуть отодвинулся влево, пропуская меня к стулу.

Я уперся локтями в стол, чувствуя, что нервишки-то у меня пошаливают. Уставившись на побелевшие костяшки пальцев, я спросил:

— Зачем он тебя послал?

— У него для вас есть работа!

— Поосторожнее! — предупредил я. — Думай, что говоришь.

Он напустил на себя обиженный вид.

— Что вы из себя воображаете? — пропищал он. — Вы же больше не работаете в полиции!

— Ты ведешь себя неосторожно, — угрожающе повторил я. — К черту осторожность! Вас вышвырнули, как блудливого кота.

Я встал и ударил его по лицу тыльной стороной ладони, не очень сильно. Он отлетел к стене и, прислонившись спиной, испуганно заморгал. Я снова заговорил:

— За все время службы я ни разу не связывался с таким дерьмом, как ты. И никогда не брал взяток, ни единого цента. Никто не посмеет обвинить меня в нечестности. Может быть, кое-кого и вышвырнули со службы, но не за делишки с вашей братией. Иди и скажи Рембеку, что я остался таким, каким и был. Я никогда не брался за сомнительную работу и теперь не возьмусь.

Он покачал головой, держась рукой за щеку, по которой пришелся удар.

— Вы меня не правильно поняли, Тобин.

— Мистер Тобин.

Он кивнул.

— Мистер Тобин, — исправился он. — Вы не то подумали. Эрни Рембек ни о чем сомнительном вас не попросит. Он хочет поручить вам полицейскую работу. Ведь вы раньше были полицейским, хорошим полицейским, а Эрни как раз сейчас нужен профессионал для такой работы.

— Мне она не нужна, — отрезал я. — Я пустил тебя в дом с одной-единственной целью — чтобы кое-что передать Эрни Рембеку. Запомни хорошенько и скажи ему, что меня не интересуют никакие его аферы, сделки или предложения. Первый раз всем прощается, даже Рембеку. Пока я тебя просто предупредил. Но больше он пускай никого не присылает.

— Мистер Тобин, — продолжал настаивать он, — клянусь вам, что тут все чисто. Ничего противозаконного от вас не требуется, ни капельки. Эрни нужно, чтобы кто-то выполнил чисто полицейскую работу. Расследовал преступление.

— Нет, — отрезал я, подошел к двери и открыл ее.

— Послушайте хоть, сколько он платит.

— Тебе пора уходить, — напомнил я. Однако он не отступал.

— Для начала пять кусков чистыми, — сообщил он. — Плюс отдельно за каждый день и расходы. Само собой — премия, если дело выгорит.

— Виклер, — повторил я. — Тебе пора.

Еще секунду он пребывал в нерешительности, и я знал, о чем он думает. Эрни Рембек велел ему любой ценой привести меня и не обрадуется, когда Виклер заявится один. И все же Рембек представлял из себя угрозу отдаленную, а я — угрозу реальную, в непосредственной близости от него, поэтому он замешкался лишь на секунду, последнюю, а затем пожал плечами.

— Ладно, как скажете. Но вы не обвините меня, что я вас плохо уговаривал?

— Не обвиню, — успокоил я его.

Я пропустил его вперед и, спускаясь вслед за ним по лестнице, увидел, что Кейт в прихожей надевает плащ.

— До вечера, — попрощалась она со мной, подняв голову. — Я побежала. — Она махнула рукой и вышла через парадную дверь.

Показалось, что Виклер слишком медленно спускается по ступеням — очень уж мне не терпелось вернуться к моей стене. Когда оставалось всего несколько ступенек, я уперся ему рукой в плечо, заставляя поторопиться. Недовольно что-то бормоча, остаток пути он пробежал рысцой, и я с облегчением распахнул перед ним дверь.

Все было бы хорошо, если бы я ее не увидел. Однако дверь открылась под таким углом, что она как раз попала в поле моего зрения, когда удалялась от дома по тротуару в обвивающемся вокруг ее ног плаще. Я сделал шаг на крыльцо, потеснив Виклера, и крикнул ей вслед:

— Кейт! Возьми машину!

— Нет, нет! — легко и беззаботно выкрикнула она в ответ. — Я хочу пройтись.

Я знал, в чем дело: она не хотела тратить бензин. На заднем дворе лежала груда дорогих кирпичей и бетонных блоков, а Кейт вынуждена идти пешком целую милю до магазина, где подрабатывала по вечерам.

Виклер, подобно любому постороннему, случайно присутствующему в момент выяснения семейных неурядиц, молча направился по подъездной дорожке к тротуару, наклонив голову и делая вид, будто ничего не слышит и не видит. У обочины стояла машина. Справа Кейт помахала мне рукой и торопливо пошла дальше, стараясь побыстрее исчезнуть из пределов моей видимости.

На мгновение я представил себя на ее месте: я вхожу в переполненный магазин, я стою за длинным прилавком, о Господи…

Я был способен на это не больше, чем на то, чтобы ответить на объявление о найме на работу в воскресной газете. При мысли о предстоящем собеседовании, при мысли о неизбежных вопросах о моем предыдущем месте работы щеки у меня покрывались багровыми пятнами, а ладони делались липкими от пота. Но разве можно в наши дни куда-нибудь устроиться, не заполнив предварительно анкету? Тебя даже землекопом не возьмут, пока ты не ответишь на кучу вопросов в уйме бумажек.

Я стоял на крыльце, чувствуя, как остывает выступивший на лбу пот, и смотрел на быстро удаляющуюся Кейт. Виклер свернул в том же направлении, но ехал неторопливо, поскольку не спешил сообщить хозяину о неудаче.

— Виклер! — позвал я его.

До того момента я даже не представлял, как боится меня эта мелочь пузатая. Услышав свое имя, он замер как вкопанный, сгорбился и вжал голову в плечи, словно ожидая, что его в любую минуту могут ударить сзади. Наконец медленно и неохотно повернулся ко мне лицом.

Вообще-то я по натуре не кровожаден, меня таким сделали последние полгода, поэтому я так круто и обошелся с Виклером. Увидев, какое это оказало на него действие, я почувствовал себя неловко и пристыженно. Стараясь придать своему голосу как можно больше мягкости, я снова позвал его:

— Поди-ка сюда, Виклер. Вернись на минуту.

Пока он нехотя и настороженно двигался ко мне, мной опять овладели прежние сомнения. Однако выяснить-то, по крайней мере, можно, от этого меня не убудет.

Глядя на него с высоты крыльца, я спросил:

— Эта работа? Ты говоришь, ничего противозаконного?

— Даже ничего предосудительного, — с горячностью подтвердил он. — Даю вам честное слово, мистер Тобин! Все абсолютно чисто.

— Ладно, — кивнул я. — Давай зайдем. Расскажешь, в чем дело.

На этот раз я провел его в гостиную.

Глава 2

Прошлое есть прошлое. Что я тогда натворил и за что меня вышвырнули из Нью-йоркского управления полиции, не имеет никакого отношения к истории Эрни Рембека и его «полицейской работе», на которую он меня собирался нанять, так что я чувствую за собой полное право ни словом о том прошлом не обмолвиться. И все же что-то тянет меня рассказать, объяснить, даже оправдаться. А может, исповедаться? Или это просто мазохизм? Желание, заново оживив в памяти и высказав словами происшедшее, собственными руками повернуть в ране самому же себе вонзенный нож?

Я прослужил в полиции восемнадцать лет, и на четырнадцатом году службы мне нужно было арестовать профессионального взломщика по имени Дэниел Динк Кемпбелл. Арест производился у Динка на дому, в невзрачной трехкомнатной квартире в западной части Манхэттена. Не в характере Динка было поднимать шум, поэтому арест прошел без происшествий, если не считать того, что во время той процедуры я в первый раз встретился с женой Динка, Линдой Кемпбелл, невысокой миловидной пепельной блондинкой двадцати восьми лет, и познакомился как с сопровождающей своего мужа и меня в…

Ну вот, вам уже все ясно, правда? Впервые я произнес имя Линды Кемпбелл, и вы, конечно, поняли, что мне суждено было лечь с ней в постель, но я осознал это лишь год спустя, когда Динка уже осудили и посадили в тюрьму на срок по меньшей мере в шестнадцать лет.

Я не могу передать вам, как ко мне пришло прозрение — медленными откровениями, мгновенными вспышками озарения, постепенно нарастающей жаждой ее плоти или другого чувства, развивавшегося столь медленно, что оно открылось Нам обоим уже гораздо позднее, чем зародилось ощущение неизбежности. Дурманящий туман, сладко застивший мне тогда глаза, не сможет окутать вас колдовством, и в ярком беспощадном свете рассказа предстанет безвкусный дешевый романчик, пошло расписанный грязными красками. Однако тогда мне так не казалось! (У скольких разочарованных мечтателей на протяжении столетий вырывался отчаянный крик пробуждения?) И все же позволю себе порассуждать немного в свое оправдание. На своем веку я вволю нагляделся на жен «медвежатников»[1] и супруг квартирных воров, сотни их перевидал и знаю, что они за народец. В большинстве своем опустившиеся неряхи и неопрятные растрепанные грязнули, ютящиеся в жалких квартирках, либо безмозглые недоумки, как и их благоверные. Взломщики, возвратившиеся домой после ночного промысла, попадают отнюдь не в объятия дивных сирен.

Линду, конечно, никак нельзя было назвать сладкозвучной сиреной, но и опустившейся особой она не была. Женщина одаренная, с живым умом, любознательная, она, как и многие ей подобные, получила образование в нью-йоркской средней школе, потом дополнила его годами интенсивного чтения книг, и, собственно, интерес к столь редкому занятию и сблизил нас.

Не буду надоедать вам всеми подробностями происшедшего, Разными стадиями, остановками и вехами на длинном спуске, соскользнув по которому мы очутились в объятиях друг друга. Это произошло. Наша связь длилась три года.

Она, возможно, продолжалась бы и дольше, если бы нечто не зависящее от нас не положило ей конец. Случившееся положило конец всему.

Видеться с Линдой я мог, конечно, только в служебное время, об остальных передвижениях мне приходилось давать строгий отчет. А это означало, что в мою тайну был посвящен еще один человек, мой напарник Джок Стиган. Он прикрывал меня, и я ни разу не услышал от него ни слова осуждения. Джок считал, что взрослый человек сам обязан отвечать за свои поступки. Джок помогал мне, потому что был моим напарником и другом, а не потому что одобрял то, что я делал.

Арест, во время которого застрелили Джока, должен был бы пройти так же просто, как и арест Динка Кембелла четырьмя годами ранее. Однако случилось по-иному. Владелец притона, за которым мы охотились, успел со времени нашей предыдущей встречи сесть на иглу. А мы этого не знали. При его захвате мне следовало быть рядом, а меня рядом не было. Джок завез меня к Линде и один поехал дальше, навстречу своей смерти; сунув в карман клочок бумаги с номером телефона Линды на случай, если придется мне позвонить.

Никто не знал, где я нахожусь. Прибывшие на место полицейские допросили свидетелей, и выяснилось, что напарника Джока, то есть меня, никто не видел. На всякий случай проверили номер телефона и в телефонной компании получили информацию, что он принадлежит Дэниелу Кемпбеллу — в отсутствие Динка Линда оставила телефон на его имя. И пока я в нескольких кварталах оттуда стоял перед зданием многоквартирного дома, поправляя галстук и недоумевая, почему Джок задерживается, над холодеющим телом Джока решалась моя судьба.

Управление полиции не простило меня, но Кейт простила. А вот что касается Билла, моего тринадцатилетнего сына, я не знаю. То есть я знаю, что он в курсе случившегося со мной, но о том, что он думает, мне не догадаться. Происходящее в глубинах детского сознания недоступно пониманию взрослых. Что же касается меня самого, вряд ли я сумею когда-нибудь простить себе эту цепочку предательств. Но я свыкся с мыслью, что мне придется жить дальше и как бы заключил перемирие с самим собой, правда, не знаю, как долго оно продлится.

Наряду с другими последствиями, мое разоблачение словно парализовало меня. Я не мог ни думать, ни работать, ни обдумывать планы на будущее. В течение шести месяцев после катастрофы мы жили на наши сбережения и на жалованье, которое получала Кейт, подрабатывавшая продавщицей в магазине.

Только теперь, полгода спустя, я наконец-то за что-то взялся. Я взялся строить стену.

А может быть, меня ожидает и другая работа? В надежде, что мне предложат такое, что я в состоянии буду сделать, и в страхе, что это будет нечто, от чего я не смогу отказаться, я устроился в гостиной и выслушал все, что сообщил коротышка Виклер. И я согласился поехать с ним и побеседовать с его хозяином Эрни Рембеком. Оставив записку Биллу, который должен был вскоре вернуться из школы, я последовал за Виклером.

Глава 3

Швейцар, вышедший, чтобы открыть дверцу такси, знал Виклера и приветствовал его, называя по имени и прибавляя «мистер» и «сэр». Виклер весь расцвел и не смог удержаться и не взглянуть через плечо, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я был раздражен и сожалел, что приехал сюда, и, возможно, это было написано у меня на лице.

Это был новый высотный многоквартирный дом в районе восточных пятидесятых, с красным козырьком, под который провел меня Виклер, а затем мы в сопровождении швейцара проследовали в небольшой холл из стекла и металла, где на левой стене красовался такой хитроумный пульт управления, словно мы взошли на борт космического корабля. Подойдя туда, швейцар удостоверился по телефону, что Виклер может быть допущен в здание, и тогда при помощи белой пластмассовой кнопки он отомкнул замок на стеклянных дверях. Мы прошли внутрь.

Лифт, на котором мы поднялись на семнадцатый этаж и в полированных хромированных стенах которого отражались смазанные очертания меня и Виклера, молча стоявших рядом, усилил ощущение путешествия в будущее. Однако Бог с ним! Меня давно уже не ожесточает мысль о сравнительных доходах удачливых мошенников и удачливых полицейских; все равно сравнение глупое и неадекватное, ибо богатство есть цель мошенников, а у полицейского, как считается, в жизни иные цели.

При сложившихся обстоятельствах сравнение стало еще более неадекватным.

На фоне серого коридора выделялась черная дверь квартиры 17С. Виклер нажал на звонок, и мы стали ждать. Через мгновение у меня зачесалась спина — признак того, что за нами кто-то наблюдает в глазок, замаскированный над дверью под миниатюрный фонарик, а потом дверь отворилась, и нас впустил внутрь необычайно высокий и широкоплечий молодой человек с внешностью одного из тех представительных профессиональных футболистов, что снимаются в рекламных роликах страховых компаний. Виклер, войдя, сообщил:

— Эрни ждет нас. Скажи ему, что я привез Тобина. Э… э-э… мистера Тобина.

Молодой человек закрыл дверь, окинул меня бесстрастным взглядом серых глаз и сказал:

— Мне нужно будет обыскать вас, сэр, — сказал очень вежливо.

Я невежливо ответил:

— Нет.

Он не удивился, не обиделся. Его непроницаемые глаза переместились на Виклера, который быстро проговорил:

— Все в порядке. Под мою ответственность. Как ни в чем не бывало молодой человек двинулся влево к широкой двери со словами:

— Соблаговолите подождать…

— Две минуты, — добавил я.

— Конечно, конечно, мистер Тобин, — поспешно обратился ко мне Виклер. — Я сам пойду и скажу Эрни.

Роберт Говард

Пройдя через широкую дверь, я попал в небольшую гостиную, обставленную изящной, хрупкой мебелью темного дерева, по-моему, двух-трехвековой давности. Но я не антиквар по мебели и точнее определить не могу.

По правилам Акулы

Оставшись в одиночестве, я сел в изысканное кресло с деревянными подлокотниками и круглым сиденьем, с мягкой обивкой и нашел его на удивление удобным. Закурив, я положил спичку в круглую стеклянную пепельницу и посмотрел на часы, чтобы засечь время. Я уже два года как бросил курить, но шесть месяцев назад снова начал. Это была моя первая сигарета, с тех пор как я взялся за строительство стены.

Через минуту сорок секунд в гостиную вошел Эрни Рембек, проворный и дружелюбный, эдакий царек в костюме за двести долларов. При шикарном галстуке. Я несколько раз видел его по телевизору, когда он выступал в комитетах Конгресса по поводу Пятой поправки, но встречаться с ним прежде мне не доводилось, и меня поразило, как молодо он выглядит. Ему, вероятно, под пятьдесят, а на вид можно было дать не более моего возраста; сухощавый, подтянутый, ухоженный, с острыми угловатыми чертами лица и пружинистой походкой. Он походил на тех актеров, которые изображают удачливых деловых людей в рекламных роликах.

Улыбка, которой он нас одарил, представляла собой сложную комбинацию гостеприимства, извинения, самодовольства.

* * *

— Мистер Тобин, благодарю, что пришли! — приветствовал он меня. — Вы вряд ли пожелаете пожать мне руку?

Самый злачный из портов Южных морей – Баррикуда. На этом острове одна гавань и один городок, вобравший в себя все мыслимые пороки, а уж городов и пороков я повидал немало. Население – белые, аборигены и подонки всех мастей. И хватит расспросов – слишком много чего можно порассказать.

Его слова сбили меня с толку, лишили удовольствия демонстративно отказаться от рукопожатия. И мне оставалось лишь сострить:

Если интересуетесь, побывайте там сами, но тому, кто обладает чувствительной натурой, либо питает любовь к роду людскому в целом, лучше воздержаться от посещения Баррикуды.

— А какой в этом смысл?

— Да никакого. — Он передернул плечами и продолжал: — Поверьте мне, мистер Тобин, я очень благодарен, что вы посетили меня. Я — ваш враг. И вы как отставной генерал, который согласился сотрудничать с русскими.

Отчетливо помню, сколь неприятно было протрезветь и обнаружить себя на мели в этом вертепе. Поверьте, я вовсе не пьяница. Пусть я немного склонен к пороку, но мне необходимо блюсти форму, чтобы удерживать титул чемпиона “Морячки” среди горилл, называющих себя моими товарищами по плаванию. Нет, верно, кто-то “зарядил” мой ром. Я пропустил пару стаканчиков в казино “У Хуана”, еще пару в “Прибежище моряка”, потом три или четыре в “Американском баре” и еще несколько в безымянных кабачках поменьше, после чего, к своему искреннему изумлению, забыл обо всем на свете.

— Что-то в этом роде.

Очнулся я в отдельном кабинете “Американского бара”, где меня приводила в чувство, поливая водой, незнакомая девица.

— Я постараюсь сделать наше сотрудничество для вас как можно менее болезненным, — любезно изрек он. — Я понял, что вы явились сюда не по своему желанию, вас вынудили к тому обстоятельства. Прежде чем мы приступим к делу, хочу еще раз заверить вас, что я все отлично понимаю и надеюсь, что на время нашего общения вы найдете возможным… заключить нечто вроде перемирия.

– Мне ужасно неловко, – пробормотал я. – В жизни не видел такой прекрасной девушки, и приходится у нее на глазах выходить из состояния алкогольного опьянения.

Она одарила меня печальной и сочувственной улыбкой, нежно похлопала по руке и в ответ на мои неуклюжие попытки поймать ее пальцы выскользнула из комнаты, оставив меня под чарами алых губ, нежных бледных щечек и огромных грустных глаз. Эти глаза преследовали меня, когда я отправился на поиски своего корабля.

— Виклер рассказал мне о каком-то убийстве, — начал я.

Вот так новость: “Морячка” отчалила прошлой ночью и, по словам портовых рабочих, проклятия не дождавшегося меня Старика могли превратить в лед кровь пылкого квартерона. Старый черт все же исполнил угрозу когда-нибудь уйти в море и предоставить мне отсыпаться на берегу. Прежде мне не верилось, что он на такое способен. Я преподнес докерам пару-тройку непристойностей в адрес Старика, затмивших его вчерашние проклятия, затем дал по челюсти согласившемуся со мной стивидору[1] и вернулся в “Американский бар”.

По странной причуде судьбы буфетчики и воришки не тронули мелочь в моих карманах, поэтому я заказал выпивку и попытался навести справки о посещающих эту гавань судах. Бармен упомянул о стоящем на якоре британском пароходе, – скоро он возьмет курс на Таити и прибудет туда раньше “Морячки”. Перспектива наняться на судно лимончиков меня не увлекала, но я был согласен плыть с самим дьяволом, лишь бы убраться с Баррикуды.

Он поднял руку и с извиняющейся улыбкой прервал меня:

Узнав, что хотел, я поинтересовался насчет девушки, испытывая при этом жгучий стыд за свой утренний позор. Удалось лишь узнать, что она француженка, зовут ее Диана и по вечерам она танцует в “Американском баре”. Вспомнились ее грустные глаза и тонкие белые руки, и у меня защемило сердце. Приятели говорят, что я готов влюбиться в первую встречную красотку, но им просто завидно.

— Виноват, пока рано. Вы приступили к делу, а я никогда не веду деловые беседы без своих советников. Я еще раз хотел искренне поблагодарить вас за визит и сообщить, что понимаю ситуацию и буду… по мере возможности щадить ваши чувства.

Не найдя девушку, я забрел в казино Хуана и затеял спор со здоровенным голландцем с парусника. Не помню конкретной причины ссоры – кажется, речь шла о Лиге Наций. Короче, мы погорячились, я заехал ему левой в челюсть, и он зарылся носом в плевательницу. Тут какой-то подлый сын Вельзевула огрел меня по черепу дубинкой, и я отправился считать звезды.

Очнулся я на задворках казино, где оказался по милости вышибал Хуана, и гляньте – меня снова поливает водой маленькая француженка!

Я, Митч Тобин, знаю, что расхожий стереотип заправилы преступного синдиката представляет собой угрюмо-неприветливого грузного недоучку-иммигранта, но стереотипы почти всегда ошибочны. И все же я не был готов к безукоризненно вежливой доброжелательности, которую олицетворял собой Эрни Рембек. Я был выбит из колеи и злился на него за это почти так же, как и за все его темные делишки.

– Кажется, это становится привычкой, – произнес я, садясь.

– Месье, похоже, вы неразлучны с неприятностями, – отозвалась она. – Вам не следует общаться с плохими людьми.

— Давайте-ка я о своих чувствах сам позабочусь, — грубо буркнул я.

– Но все шло прекрасно, пока меня не огрели дубиной, – возразил я. – Идемте в “Американский бар” – это вроде бы самое безопасное место в городе. Мне нужно с вами поговорить.

Расположившись в кабинете означенного бара, я отдал последние несколько центов на помои, которые там называют пивом, и сказал:

— Прежде чем мы проследуем в офис, — сказал он, не замечая моей невежливости, — я хотел бы поведать вам одну небольшую историю с моралью, можно?

– Во-первых, объясните, чем занимается красавица вроде вас в этом гнусном вертепе.

– Сама не знаю, месье, – печально и покорно ответила она. – Я здесь оказалась в поисках работы. Я танцую, потому что ничего другого не умею. Но я не знала, что меня здесь ждет, а теперь не могу выбраться с острова.

Я пожал плечами:

– Я заработаю на билеты нам обоим... – начал было я, но она отрицательно покачала головой.

– Нет-нет, месье, дело не в деньгах. Их-то я могу заработать. Вы не понимаете.

— Валяйте.

– Конечно, не понимаю, – сознался я. – Не понимаю, почему такая фея застревает в подобном притоне, имея возможность заработать и уплыть...

— Когда-то, когда я был школьником, — заговорил он, — мы однажды сбежали с уроков и поехали на пароме на Стейтен-Айленд. Нас было человек десять. А вы же знаете мальчишек! Нам не терпелось поскорее сойти на берег. Помните: «Кто последний, тот протух»? И вот мы гурьбой столпились у сходни, а парня, который там дежурил, послали к черту, и только мы причалили, как один из наших свалился в воду. Хауи Злоткин, так его звали. Он попал между пристанью и бортом парома. Дали задний ход, пытаясь спасти мальчишку, а кончилось тем, что его три раза растерли между бортом и причалом. Мы все стояли у поручня и смотрели, а когда Хауи вытаскивали из воды, он был похож на кусок бифштекса. Можете такое вообразить?

– Нет, вы ошибаетесь, – перебила она, нервно и испуганно оглядываясь. – Я здесь пленница... пожалуйста, никому не говорите о том, что я вам расскажу. Я бы ни с кем не поделилась, но вы, месье, не такой мужчина, как другие. Вы кажетесь храбрым и добрым. Вот почему я лью на вас воду, когда вам плохо.

Вообразить-то я мог, только не понимал, к чему он клонит.

– Я тоже надеюсь, что не похож на здешних бродяг, – с достоинством произнес я. – Сестренка, рассказывай как на духу. Мне можно доверять.

— Вы о чем? — спросил я напрямую.

— О вас, — ответил он без обиняков. — Всякий раз, когда я встречаю такого гордеца, как вы, я вспоминаю про Хауи Злоткина, затертого между металлическим паромом и деревянным причалом.

– Я сюда приплыла несколько месяцев назад, – взволнованно переплетая бледные пальцы, продолжала девушка. – А теперь мне не позволяют уехать. О, будь моя воля, я бы давным-давно сбежала с этого острова. Вы слыхали о месье Акуле Муркене?

— Вы хотите сказать, что меня раздавят?

– Конечно, – сказал я. – Слышал о нем много, но, увы, ничего хорошего. Он вроде бы заправляет на этом острове. По слухам, он контрабандист, работорговец и продавец оружия. Я знаю, что он замешан в темных делах, и, честно говоря, считаю его...

— Я никогда не сталкивался с иным, — покачал он головой. — Ни разу. Металл и дерево прочнее кожи. Чьей бы она ни была.

— Вы не говорили мне про Хауи, — возразил я. — Что ждало бы его дома, если бы он остался в живых? Он улыбнулся едва заметной улыбкой:

– Тш-шш, месье, пожалуйста, молчите! – Диана побледнела и с дрожью приложила ладонь к моим губам. – Он убьет вас на месте, если услышит эти слова. Ужасный человек!

— Вы знаете себя как никто другой, мистер Тобин. Прошу в офис.

– Эге! – осенило тут меня. – Часом, не он ли удерживает тебя на этом захолустном острове?

Она кивнула, и ее глаза увлажнились. При виде слез я невольно стиснул кулаки, мечтая сокрушить чью-нибудь мужественную челюсть.

– Когда я здесь очутилась, он принялся за мной ухаживать, но не понравился мне и получил отказ. Тогда он поклялся, что я останусь здесь, пока не соглашусь выйти за него замуж. Я пыталась сбежать, но его люди постоянно следят за мной, преследуют... Сюда часто заходят суда, но большинство капитанов слишком боятся месье Акулу и не хотят взять меня с собой, а иные даже не позволяют мне приблизиться. Ах, мсье, – всхлипнула она, – пожалуйста, помогите мне!

Глава 4

– Бога ради, не плачь, – сказал я. – Рад буду помочь тебе, но успею ли я что-нибудь сделать до того, как меня прикончат? Ведь я один против целого острова! Допустим, я способен раскидать целую шайку в кулачном бою, но идти на ножи и револьверы... Тут мои шансы невелики.

Офис выглядел так, как и положено выглядеть офису, — с письменными столами, телефонами, шкафами с папками и жалюзи на окнах, а большой просторный угол был отгорожен, наподобие отдельной приемной. Когда мы вошли, там уже находились три человека, вставшие при нашем появлении. Рембек познакомил нас:

– Месье Акула страшно дерется на кулаках... – продолжала она.

— Мистер Митчелл Тобин, позвольте представить вам Юстаса Кэнфилда, Роджера Керригана и Уильяма Пьетроджетти.

– Ага, знаю, он был боксером, – кивнул я. – Но что с того?

Все трое по очереди с улыбкой наклонили головы в знак приветствия, но руки мне никто не протянул, и я сразу ощутил нажим Эрни Рембека, который, перед тем как выйти ко мне, наверняка провел краткий инструктаж. Он хотел угодить мне, избежав неловкости, однако вышло еще хуже — меня обжулили, не дав продемонстрировать мое моральное превосходство над теми, кому я отказался бы пожать руки. И хотя я тут же напомнил себе, что нарочито показное моральное превосходство уже не превосходство и что-то вообще теряется, все равно осталось острое чувство, будто меня околпачили.

– Он очень гордится своими победами, – пояснила она. – Построил себе ринг на окраине города, и когда с кем-нибудь спорит, заставляет этого человека драться. Месье Акула часто повторяет, что удерживает свое имущество только кулаками, и если появится парень, способный его одолеть, – пожалуйста, пускай забирает все. Ведь вы – знаменитый кулачный боец Костиган, правда, мсье?

Закончив со светским представлением, Рембек вкратце объяснил, с кем мне предстоит иметь дело.

– Правда. – Я невольно выпятил грудь и напряг бицепсы. – Стив Костиган с “Морячки”, я уже представился.

— Кэнфилд — мой адвокат, Керриган — наблюдатель от корпорации, а Пьетроджетти — мой бухгалтер. — Он махнул, рукой. — Садитесь, господа. — Более церемонным жестом он указал на кресло прямо у стоящего в центре стола для заседаний со словами:

Ее глаза вспыхнули, и мое сердце снова дрогнуло. Ей-богу, я втюрился в эту юбчонку по уши!

– Ах, если бы вы уладили с Акулой это дело! – воскликнула она, ломая руки. – Если бы вы подрались с ним и разок нокаутировали, он бы меня отпустил! С вами!

— Будьте любезны, присаживайтесь, мистер Тобин.

– Со мной, – эхом отозвался я, будто наткнувшись челюстью на удар правой.

– Месье, мы отправимся, куда захотите! – разошлась она не на шутку, протягивая ко мне руки.

Мне это место не понравилось: Кэнфилд и Керриган оказывались позади меня, вне поля моего зрения. Рембек, разумеется, мгновенно уловил мое недовольство и его причину и предложил:

– А ну погоди! – воскликнул я, обуреваемый вихрем мыслей. В те дни я нередко влюблялся в девчонок, зато они крайне редко влюблялись в меня, а тут вдруг такой персик сам бросается на шею! – Давай поговорим начистоту, – предложил я. – Значит, если я отделаю этого типа, Акулу, ты выйдешь за меня?

– О, месье! – Она обняла меня руками за шею. – Ваша победа над этим гнусным шутом сделает меня самой счастливой девушкой на свете!

— Впрочем, устраивайтесь, где вам удобно, — на сей раз он неопределенно махнул рукой на стоящий чуть поодаль, у правой стены, коричневый кожаный диван, откуда открывался отличный обзор комнаты.

Что еще могли означать эти слова, как не обещание выйти за меня замуж?

– Договорились, малютка! Укладывай вещички в чемодан и считай, что с Акулой уже покончено!

Пора было положить этому конец. Рембек обращался со мной как с дорогой скаковой лошадью. И я сказал:

Девушка вскочила и пролетела в танце по кабинету.

– Как вы добры ко мне, месье! Я бегу за вещами, потом буду ждать вас на пристани.

— Нет, благодарю. Мне и тут неплохо, — и сел в указанное им вначале кресло.

– Не беспокойся, если я немного задержусь, – предупредил я, вспоминая “послужной список” Акулы Муркена. – И не удивляйся, если не сразу узнаешь меня, – чуть подумав, добавил я.

Простившись с девушкой, я зашагал по грязной улице, упиваясь сумбурными мечтами о любви, медовом месяце и здоровенных головорезах, которых ради этого придется нокаутировать. На удалении от дианиных чар мозги мои чуток остыли, и я решил, что Акула блефует насчет согласия отдать Диану любому, кто сможет ее взять.

Я уже и так достаточно на всех троих насмотрелся, составив о них себе представление, так что в будущем легко смогу узнать их лица. Адвокат Юстас Кэнфилд держался с неимоверным достоинством, соответственно седине на его висках. Наверняка он носил корсет. Это был, несомненно, первоклассный адвокат-буквоед с феноменальной памятью и полным отсутствием воображения; из тех, кто может состряпать дело, хитроумное, как спичечный домик, но в суде одним неосторожным движением сам же и разрушить его.

Я знал, что он гордится своими кулачищами, но не мог поверить, что такой отпетый мошенник позволит столь шикарной мадемуазели ускользнуть из его лап только потому, что кто-то ухитрится садануть ему по челюсти. Впрочем, тропики черт-те что делают с белыми людьми; возможно, он и впрямь верит в то, что говорит. Остается лишь выяснить, чего на деле стоят его обещания. Я не сомневался, что увезти Диану тайком невозможно. Не зря ведь она предупредила, что за ней постоянно следят.

Что до Роджера Керригана, он был точной копией Эрни Рембека, только помоложе. Блестящий, проницательный, немногословный выпускник бизнес-колледжа. Внешность как у типичного федерального агента и крысиные глазки. Вышеупомянутая «корпорация», наблюдателем от которой он здесь был, иными словами называлась синдикат, или попросту мафий. Рембек являлся лишь местным царьком, и его начальство интересовало, как он справляется с кризисом на своей территории. Роджер Керриган, человек, на которого, очевидно, никогда не заводили и не заведут полицейского досье, человек, в кармане которого явно лежит ключ от клуба «Плейбой» и абонемент в тренажерный зал, человек, которого в «корпорации» ожидало блестящее будущее, был подослан сюда соглядатаем теми, кто находился наверху. Я нисколько не сомневался, что свою работу он выполняет как следует.

Разнюхав, что Акула сшивается в гостинице Тая Йонга, я направил туда стопы. В это время дня стояла свирепая жара, я ее проклинал и запоздало думал о том, что не мешало бы выбрать более подходящий час для поединка с таким мордоворотом, как Акула Муркен. Я не ел с вечера, да и спирт еще не выветрился; вдобавок с похмелья меня мучила сильнейшая головная боль. И все же я не сомневался в том, что способен уложить любого костолома на Баррикуде, и решил взять Акулу за жабры в его логове.

Уильям Пьетроджетти принадлежал к совсем иному типу людей и сильно отличался от тех двоих. На нем был коричневый костюм, такой несвежий, обвисший и помятый, словно его владелец только что проделал в нем поездку на междугороднем автобусе. На щеках Уильяма к концу дня уже красовалась темная щетина, возможно появлявшаяся сразу же после бритья. Еще у него была перхоть и неопрятные черные космы. Человек явно односторонних интересов, принадлежавший к той категории бухгалтеров, которые в свободное время решают математические головоломки и отсылают их в «Научную Америку» и для которых легким чтивом являются биографии знаменитых математиков; а главное — общение с налоговым законодательством представляет для них своего рода интеллектуальное изнасилование. Получал он, скорее всего, меньше, чем следует, потому что таким всегда недоплачивают, впрочем, это его мало волновало; интерес к деньгам у него, наверное, появлялся лишь тогда, когда их можно было нанести на бумагу в виде столбиков с цифрами.

Поднявшись по шатким ступеням гостиницы, я отмахнулся от пытавшегося выяснить цель моего визита китайчонка и плечом проложил путь в комнату с вывеской: “Муркен и К°”. Морские перевозки и экспорт”. Итак, я предстал пред очами знаменитого Акулы Муркена, которого узнал в ту же секунду. Он сидел за грубым подобием стола и, завидев меня, выхватил из ящика огромный револьвер. В комнате торчало еще несколько обладателей устрашающей наружности, но я не сводил глаз с потного, измученного жарой Муркена. Это был верзила с густыми черными бровями и глазами рассерженного тигра.

Как только все мы устроились, Рембек уперся локтями 6 стол и, нависая над всеми, произнес:

– Ты всегда вламываешься в частную компанию без стука? – раздраженно осведомился он, возвращая револьвер на прежнее место. – Когда-нибудь тебя подстрелят. Чего надо?

— Как много успел рассказать вам Виклер, мистер Тобин?

– Я Стив Костиган, матрос с торгового судна “Морячка”, – представился я, решив применить дипломатию. – Пришел поговорить с тобой о девушке, которой ты в последнее время не даешь проходу. Я имею в виду мисс Диану.

— Ровно столько, столько вы ему поручили. Убили какого-то человека, близкого вам, но не связанного с… корпорацией. Вы хотите, чтобы убийцу нашли, но сами расследование вести не желаете. Если он будет найден, вы не будете возражать против передачи его в руки полиции.

– Что?! – заревел он, и свиные глазки налились кровью. – Какая наглость! В моей же конторе обвинять меня в...

Он кивнул:

– Сам ты наглец, да еще пират и торговец черномазыми! – огрызнулся я, вмиг потеряв терпение. – Может, ты и хозяйничаешь на этом острове, но меня не купил. А ну, не суй лапу в ящик, если не хочешь получить в морду! С каких это пор шайка торговцев оружием и контрабандистов опия называет себя “компанией”? А? Короче, перехожу к делу и задаю вежливый вопрос: ты отвечаешь за свои слова, или кишка тонка?

— Верно. И это все? Больше ничего он не говорил?

– Что за слова? – пророкотал он с убийственным блеском в сощуренных глазах.

— Все. Он не счел нужным объяснить мне, почему нельзя сразу обратиться в полицию, если вы все равно согласны иметь с ней дело.

– Ты обещал отдать тому, кто тебя взгреет, любое твое имущество. Мне нужна малютка француженка, и честь требует отнять ее у тебя на боксерском поединке. Ну что, продырявишь меня из пушки, как последний слюнтяй, или готов лишний разок убедить шайку, что не бросаешь слов на ветер?

— Ситуация сложная. Прежде чем я введу вас в курс дела, мне понадобится ваше обещание, что вы ничего не расскажете никому постороннему.

Муркен убрал клешню с револьвера и сжал на столе огромные узловатые кулачищи. По его свирепой физиономии расплылась людоедская ухмылка.

Я покачал головой:

— Этого я обещать не могу.

– С удовольствием сражусь с безмозглым маньяком, который возомнил, что способен свалить Акулу Муркена с копыт. Превратить в котлету ближнего своего – что может быть приятнее? Эх, если бы кулачные бои давали столько же прибыли, сколько контра... честная торговля, я бы ничем другим не промышлял.

— Речь не идет об умалчивании чего-то незаконного, — уточнил он.

– Значит, ты держишь слово?! – воскликнул я, подумав, что ослышался.

— Не важно, о чем идет речь. Я не могу давать обещаний вслепую.

– Еще бы, жалкое ты отродье! – проревел он, расшибая стол ударом правой. – Глянь на мои кулаки! Я поселился на этом архипелаге еще в те времена, когда белые предпочитали держаться от него подальше, и сколотил внушительное состояние вот этими руками! Я беру, что хочу и могу удержать, и признаю это право за другими. Если когда-нибудь не сумею отстоять в кулачном бою свое имущество, можешь списать меня в утиль! Да, я подтверждаю свое обещание и готов встретиться с тобой на ринге. Я тебя отучу совать нос в мои дела, ирландская горилла!

В разговор вмешался Кэнфилд.

Я оказался прав: эта безжалостная скотина, отдубасившая на своем веку уйму крепышей, была одержима боксом. В предвкушении драки и победы Муркен забыл обо всем на свете, включая женщин.

— Мистер Тобин, по-моему, достаточно будет ваших заверений в том, что ко всему, что вы здесь сегодня услышите, вы отнесетесь… с должной деликатностью. Ты согласен, Эрни?

– Мы сразимся прямо сейчас, на моем ринге, – бушевал он. – Когда я с тобой разделаюсь, ты сгодишься на корм акулам. Я тебя до смерти изобью! Знай, что еще никто и нигде не отдубасил меня!

Рембек казался обеспокоенным.

– А меня где только не дубасили, – ухмыльнулся я. – Но справедливости ради замечу, что в нокауте не побывал ни разу, а спортивные писаки считают меня одним из сильнейших бойцов ринга. Для меня главное – честный бокс.

— Для меня все очень важно, Юстас, — подчеркнул он.

– Будет тебе честный бокс, – пообещал он с гадкой усмешкой. – А заодно и первый нокаут. Если каким-то чудом победишь меня, никто тебе не помешает забрать французскую юбку. Но если я тебя отделаю, а это обязательно случится, – то, скорее всего, брошу акулам!

— По моему мнению, мы можем рассчитывать на порядочность мистера Тобина.

В моей голове долго звучал этот посул, пока я шагал за Акулой Муркеном и его бандой по петляющим улочкам с залежами пыли и отбросов, с голыми детишками-аборигенами. Место, где должен был состояться поединок, находилось сразу за чертой города. Ринг был грунтовый, как в добрые старые времена, когда дрались без перчаток. То есть в грунт были загнаны колья, а между ними натянуты канаты; брезент, разумеется, отсутствовал. Меня это не слишком обрадовало, поскольку такая “подстилка” затрудняет работу ног. Но я промолчал. На ринг падали тени огромных баобабов, но жара все равно была способна расплавить медную обезьяну. Почему-то мне казалось, что бой будет недолгим, кто бы его ни выиграл.

Рембек взглянул на меня.

Прослышав о поединке, собралась внушительная толпа – ну и зрелище, скажу я вам! Полукровки всех оттенков кожи, аборигены в набедренных повязках, бродяги в грязных лохмотьях и с нечесаными бородами, богатые купцы в белых костюмах и тропических шлемах, бармены, карточные игроки и матросы – короче говоря, случалось мне драться в сомнительных сборищах, но они в подметки не годились этой шайке!

— Если вы хотите от меня одного, чтобы я пообещал не сплетничать, я согласен, — заявил я.

Рембек резко кивнул.

– Эй, кто-нибудь, займитесь Костиганом! – заорал Муркен, и вынырнувший из толпы шулер с бегающими глазками предложил мне свои услуги. Не очень-то мне понравился этот субъект, но худший на свете секундант лучше никакого, а лучший всегда чем-то плох.

— Ладно, — согласился он. — Меня это устроит. — Затем, с явным усилием выдавив из себя дружескую улыбку, он продолжал: — Меня это дело касается весьма близко. Вы сами поймете, когда ознакомитесь с ним до конца.

Мы с Муркеном обнажились до трусов и ботинок, после чего нам одели перчатки, и мы пролезли между канатами на ринг. Рефери – тощий и голодный с виду кочегар с британского парохода – вызвал нас в центр ринга, и мы осмотрели друг у друга перчатки. Меня слегка удивило, что Муркен не припрятал в своей ни подковы, ни наковальни.

— Я давно готов, — сказал я.

Мы обменялись рукопожатием, причем он едва не раздавил мне кисть.

— Еще кое-что, самое последнее, мистер Тобин, — вмешался Кэнфилд. — Есть одна юридическая формальность. У вас не найдется долларового банкнота?

– Надеюсь, твои земные дела в порядке, – пророкотал он, уставясь на меня сверху вниз горящими свиными глазками.

— Наверное. А в чем дело?

— Я попрошу вас передать его мне и подтвердить, что вы нанимаете меня, чтобы я представлял ваши интересы в данном деле.

Я лишь осклабился, выдернул руку и пошел в свой угол. Должен признать, что обнаженный Муркен выглядел довольно внушительно. Росту в нем было добрых шесть футов два дюйма, а весу не меньше двухсот пятнадцати фунтов – сравните с моими шестью футами и ста девяноста фунтами. Такой бочкообразной груди я не видел ни у одного белого, а плечи Муркена казались базальтовыми глыбами. Могучие руки, плечи и ноги были густо покрыты волосом, густые черные брови хмурились над устрашающими глазами – короче, самый звероподобный боксер из всех, кого мне довелось повидать. Тем не менее я приободрился, заметив на его пузе складку жира. Он тренируется нечасто, а значит, разгульный образ жизни обязательно возьмет свое. Но я не знал, что он редко пускается в загулы и обладает поистине сверхчеловеческой стойкостью и жизненной энергией. Я не ждал легкой победы, но верил, что он сломается через несколько раундов.

Я повернулся в кресле, чтобы лучше его видеть, и спросил:

– Ты с ним полегче, – посоветовал мой секундант, откусив от плитки жевательного табака. – Советую напасть на него и...

— Зачем это?

– Намять бока, – перебил я.

— Информация, которой клиент обменивается с адвокатом, — пояснил он, — строго конфиденциальна. Если когда-нибудь вас попросят рассказать про эту встречу и у вас появится желание отказаться, в подобном случае вы будете иметь все законные основания. — Увидев, как у меня вытянулось лицо, он добавил: — Ради Бога, мистер Тобин, уверяю вас, тут нет никакого подвоха. Я просто хочу дать вам возможность в будущем находиться под защитой закона, если возникнет непредвиденная ситуация и вы сами того пожелаете. Вручив мне один доллар, вы не теряете права излагать кому угодно, что пожелаете. Просто у вас появляется выбор.

– Не-ет, – протянул мой веселый помощник. – Завалиться после первого удара в челюсть. Тогда, может, он тебя не убьет.

— Но ведь эту историю расскажет мне мистер Рембек, — возразил я.

– Замечательный совет боксеру от так называемого секунданта, – с негодованием ответил я. – Да я тебя уложу за пару центов...

— Нет, мистер Тобин, ее расскажу вам я.

В эту минуту прозвучал гонг. Я быстро повернулся, но не успел выйти из своего угла, как в меня врезалась что-то вроде боевого слона. Я даже представить себе не мог, что жлоб вроде Муркена может двигаться с такой быстротой. Получив левой в скулу, я увидел семь тысяч звезд. Размахнувшись, Акула добавил сокрушительный удар правой, едва не угодив мне по челюсти. Не успел я прийти в себя, как Муркен отправил меня “сушиться” на канаты очередным левым в голову, но я, успев осерчать, оттолкнулся от них и погрузил левую по запястье ему в брюхо. Он крякнул – видать, не ждал отпора.

— Чтобы никто не мог подкопаться, мистер Тобин, — добавил Рембек. — Для вашего же блага.

Акула снова насел на меня, размахивая обоими кулаками, и я пропустил жуткий хук в подбородок. Потом он рассек мне скулу скользящим правой, а я левой от души влепил ему под сердце. Некоторые болельщики кричали мне “боксируй!”, но разве может боксировать человек, не искушенный в этой благородной науке? Я грубый и безыскусный “молотила” и никогда не исправлюсь.

Я смутно ощущал себя круглым идиотом, но сделал то, что от меня требовали: достал из бумажника долларовую купюру и передал ее Кэнфилду с просьбой представлять мои интересы. Он с самым серьезным видом выразил согласие. Я вернулся к своему креслу, и он сообщил мне подробности дела.

Бац! Он с ходу запечатал мой глаз хлестким ударом, и пока я над этим раздумывал, Акула зверски вломил мне под сердце правой. Мои колени подогнулись, и пара мощных ударов справа и слева уложила меня носом в травку. Я слышал, как миль примерно в тысяче от ринга считает судья, а лица зевак за канатами двоились. Но тут я вспомнил о Диане и поднялся на колени. Акула Муркен стоял надо мной и злобно лыбился. Я потряс головой, туман слегка рассеялся. Я был оглушен, но не лишился сил.

— Мистер Рембек состоит в браке, мистер Тобин. Осмелюсь сказать, в счастливом браке. И верность браку никогда не нарушает. Миссис Рембек — женщина с несколько неустойчивой психикой, у нее есть определенные проблемы, и мы все ей глубоко сочувствуем. Поэтому мистеру Рембеку необходимо для поддержания себя в нормальной физической и умственной форме изредка отдыхать от забот после напряженного рабочего дня, так сказать, на стороне, где он может найти утешение и насладиться обществом близкого друга.

Рембек, перебив его, серьезно произнес:

– Девять! – сказал судья, и в ту же секунду я вскочил и влепил Муркену правой по губам.

— Я продолжаю любить свою жену. Я хочу, чтобы вы это ясно поняли. К моей жене случившееся не имеет никакого отношения. Она замечательная женщина.

Он не успел закрыться, его голова дернулась, будто крепилась к плечам на петлях, и кровь брызнула на меня и на рефери. Акула взревел, отвел правую и... достань она цели, я получил бы билет в один конец до Земли Обетованной. Прикрываясь обеими руками, я присел, выпрямился и саданул снизу левой. Апперкот пришелся в цель, Акула заревел, будто его резали, и оторвал меня от земли хлестким ударом правой по корпусу. В отчаянии я вошел в клинч, и пока мои каблуки опускались на его стопы, он пытался выковырять мне глазные яблоки.

Я чувствовал нервный зуд. Если бы мой собственный случай не был так досконально известен и Рембеку, и каждому из присутствующих, то Рембек, безусловно, позволил бы себе сентенции типа: «с кем не бывает» или «вы, как мужчина мужчину, меня не осудите», и эти невысказанные его откровения повисли в тягостном молчании, создавая ощущение неловкости.

Судья разнял нас, но я успел достать Муркена прямым левой. Он загнал меня в угол, и мы обменивались тумаками, пока белый свет не стал красным. Наши руки двигались медленно и тяжело, точь-в-точь поршни тормозящего паровоза. Ни один из нас не услышал гонга; судье пришлось снова разнять нас и развести по углам. Я плюхнулся на табурет и откинулся на канаты, очень слабо воспринимая происходящее. Пока весельчак-секундант равнодушно обрабатывал меня, я сосредоточился на мыслях о красавице Диане, моей будущей супруге, и благодаря этой оздоровительной процедуре встал по удару гонга довольно свежим, без пелены на мозгах.

Молчание наконец нарушил Кэнфилд:

Во всяком случае, я был свежее Муркена. Мне досталось крепче, но ведь я вышел на ринг в лучшей форме. Он больше меня привык к жаре, но ему мешал излишек жира. Я вообще недоумевал, как он ухитряется выдерживать убийственный темп. Бог знает, когда Акула в последний раз встречался с хорошим боксером, но все же он задал мне перцу.

— Последние два года таким близким другом для него была молодая женщина по имени Рита Касл, в прошлом актриса на телевидении. Миссис Рембек конечно же ничего не знала ни о существовании Риты Касл, ни о ком-либо из ее предшественниц, и до сих пор не знает.

— Я хочу, чтобы так оно и оставалось, — вмешался Рембек. — Поэтому я и просил вас, чтобы вы пообещали не распространяться на эту тему. — Он опять сдержался и ни слова не добавил про мужское взаимопонимание.

Второй раунд он начал шустро и сразу схлопотал в правый глаз. Он взвыл и угостил меня левым хуком в подбородок и правым – в живот. Я ринулся на Акулу, чтобы свалить его отчаянной атакой на корпус. Я все поставил на карту, осыпал его таким вихрем размашистых ударов, что толпа едва не обезумела. При этом я изо всех сил старался не обращать внимания на его отпор. Под градом моих тумаков он заревел раненым львом и отбросил меня сильнейшим правым свингом в висок. Я снова “поплыл”, но рефлексы старого “молотилы” удержали меня на ногах.

Кэнфилд рассказывал:

Широко открывшись, я ринулся в атаку и ошеломил Муркена мощным ударом правой. Второй удар я закатал ему в глаз, а он едва не отшиб мне нос ответным левой. Затем он проломил мою защиту хлестким апперкотом под сердце, отчего у меня напрочь заперло дыхание.

— Возможно, мистер Рембек слишком доверился мисс Касл, переоценив ее порядочность. Как бы то ни было, он предоставил ей доступ к довольно крупной сумме денег. Наличными.