— Вчера ко мне приходили из полиции… — Тобиас подул на горячий кофе, который ему налила Надя. Вчера ночью он так и не решился начать этот разговор, но теперь почувствовал необходимость рассказать ей обо всем. — Они нашли скелет Лауры, на старом аэродроме в Эшборне. В топливном баке…

— Что?..

Надя застыла с чашкой в руке, так и не успев донести ее до губ. Они сидели на кухне за серым гранитным столом, за которым недавно вместе ужинали. Было начало восьмого, за панорамными окнами еще царила густая тьма. Наде нужно было успеть к восьми на самолет, вылетавший в Гамбург, на съемки очередной серии детектива, в котором она играла роль комиссара полиции.

— А когда… — Она поставила чашку на стол. — То есть… откуда они знают, что это Лаура?

— Представления не имею, — Тобиас покачал головой. — Они не сказали. Они сначала вообще не хотели говорить, где его обнаружили. Главный мент сказал, что, мол, я лучше их должен знать, где именно.

— О господи!.. — вырвалось у Нади.

— Надя… — Он положил руку на ее ладонь. — Если ты хочешь, чтобы я отстал от тебя, скажи мне, пожалуйста, прямо.

— Да с чего ты взял, что я этого хочу?..

— Я же вижу, что тебе со мной страшно…

— Не говори ерунду!

Тобиас отпустил ее руку, встал и повернулся к ней спиной. Несколько секунд он боролся с собой. Полночи он пролежал без сна, слушая ее ровное дыхание и мучаясь вопросом, сколько пройдет времени, прежде чем он станет ей в тягость. Он уже сейчас со страхом ждал того дня, когда она начнет избегать его, врать ему, ссылаясь на дела и работу, и постарается как можно скорее от него избавиться. Этот день рано или поздно наступит. Он ей не пара. Дорога в ее мир, в ее жизнь ему заказана.

— От этой темы все равно никуда не уйдешь… — произнес он наконец скованным голосом. — Я был осужден за убийство и десять лет провел за решеткой. Мы не можем просто делать вид, что ничего такого не было и что нам все еще по двадцать лет. — Он повернулся к ней лицом. — Я не знаю, кто убил Лауру и Штефани. Я не исключаю, что это и в самом деле сделал я. Но я должен был бы хоть что-нибудь помнить! А я не помню! У меня в памяти осталась только… только эта черная дыра. Психолог на суде говорила, что такое бывает — мол, человеческий мозг иногда реагирует на такие ситуации, как шок, своего рода амнезией. Но потом-то я все равно должен был бы вспомнить хоть что-нибудь! Например, как я загружал Лауру в багажник и куда-то ее вез… А я не помню ничего!.. Последнее, что мне запомнилось, это как Штефани сказала, что… что… она меня больше не любит. Потом в какой-то момент появились Феликс с Йоргом. Но я к тому времени уже выпил столько водки, что не мог думать ни о чем другом, кроме того, что мне худо. И тут я вдруг вижу перед собой легавых, и они заявляют, что я убил Лауру и Штефани!

Надя молча слушала его, внимательно глядя на него огромными нефритовыми глазами.

— Пойми меня, Надя! — произнес он уже почти с мольбой. Знакомая боль опять сдавила ему горло, на этот раз сильнее, чем когда-либо. На кону стояло слишком много. Он не хотел продолжать отношения с Надей, не будучи уверенным в том, что они не закончатся очередным разочарованием. — Это настоящая пытка — гадать на кофейной гуще, что тогда произошло! Убийца я или не убийца?

— Тоби… — ответила она тихо. — Я люблю тебя. Сколько себя помню. И для меня это не имеет значения. Даже если ты и в самом деле это сделал.

Лицо Тобиаса исказила гримаса отчаяния. Она упорно не хотела его понять. А ему позарез нужен был хоть кто-нибудь, кто бы ему верил. Кто бы верил в него. Он не годился на роль отверженного, эта роль была для него смертельна.

— А для меня это имеет значение! — воскликнул он. — Я потерял десять лет жизни. У меня нет будущего. Кто-то взял и растоптал его. И я не могу делать вид, что все позади.

— А что ты собираешься делать?

— Я хочу докопаться до истины. Даже рискуя узнать, что это и в самом деле был я.

Надя встала, подошла к нему легкими шагами, обняла его за талию и посмотрела на него снизу вверх.

— Я верю тебе… — произнесла она тихо. — И если хочешь, я помогу тебе во всем, что ты намерен делать. Только прошу тебя: не возвращайся в Альтенхайн! Пожалуйста!

— А где же мне еще жить?

— Здесь. Или в моем доме в Тессине. Или в Гамбурге. — Она улыбнулась; последняя мысль показалась ей особенно удачной. — Точно! Полетим туда вместе! Дом тебе понравится. Он стоит прямо на берегу.

Тобиас заколебался.

— Но я же не могу бросить отца одного. Да и матери я сейчас нужен. Пусть она сначала поправится, тогда, может быть…

— Отсюда до Альтенхайна пятнадцать минут езды!

Надины зеленые глаза были прямо перед ним. Он чувствовал аромат ее кожи, ее шампуня. Каждый второй мужчина Германии был бы счастлив переехать к Наде фон Бредо, тем более по ее настоятельной просьбе. Что ему мешало принять ее предложение?

— Тоби! Пожалуйста! — Она взяла его лицо в свои ладони. — Я боюсь за тебя. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Как представлю себе, что было бы, если бы этим типам подвернулся ты, а не эта девушка…

Амели! О ней он совершенно забыл! Она была в Альтенхайне, там, где прячется истина об этой страшной истории.

— Не волнуйся за меня, — успокоил он ее. — Я себя в обиду не дам.

— Я люблю тебя, Тоби.

— Я тоже люблю тебя, — ответил он и крепко прижал ее к себе.

* * *

— Шеф! — Кай Остерманн стоял в дверях своей комнаты с двумя листами бумаги в руке.

Боденштайн остановился.

— Что у тебя?

— Вот это только что прислали по факсу.

Остермамн протянул ему листы и пытливо взглянул на него. Но поскольку тот ничего не сказал, он тоже воздержался от комментариев.

— Спасибо, — сказал Боденштайн и с бьющимся сердцем пошел к себе.

Это была распечатка данных «мобильного позиционирования», то есть данные о перемещениях Козимы за последние две недели, которые он позавчера запросил в «Телекоме». В первый раз в жизни он использовал свои служебные полномочия в сугубо личных целях. Жажда получить ясность заглушила угрызения совести, и он совершил поступок, за который любой недоброжелатель мог бы обвинить его в злоупотреблении властью. Он сел за рабочий стол, собрался с духом и принялся изучать содержимое факса. То, что он увидел, рассеяло его последние сомнения. Козима действительно была в Майнце, но всего дважды и каждый раз не долее одного часа. Зато в течение восьми дней она по полдня проводила во Франкфурте. Боденштайн поставил локти на стол и, подперев руками подбородок, задумался. Потом взял трубку телефона и набрал рабочий номер Козимы. После второго гудка ему ответила Кира Гастхубер, администратор и помощник Козимы по всем организационным вопросам. Козима куда-то ненадолго уехала по делам, сообщила она и спросила, почему он не хочет позвонить ей на мобильный телефон.

«Потому что не хочу, чтобы она мне опять врала, дура!» — подумал Боденштайн. Он уже хотел закончить разговор, как вдруг на заднем плане услышал звонкий голосок своей младшей дочери. В голове у него сразу же хором затрещали все звонки аварийной сигнализации. Козима обычно брала с собой Софию, куда бы ни ехала. Почему она на этот раз оставила ее в офисе? Он спросил об этом Киру, но та бойко ответила, что Козима же отлучилась ненадолго, а София прекрасно себя чувствует с ней и с Рене.

Положив трубку, Боденштайн еще какое-то время сидел за столом, предаваясь мрачным раздумьям. Пять раз мобильный телефон Козимы был засечен на севере Франкфурта, в районе, ограниченном улицами Глаубургштрассе и Эдервег, Эккенхаймерштрассе и Эшерсхаймер-анлаге. На карте Франкфурта район выглядел маленьким, но это были сотни домов и тысячи квартир. Черт побери! Где она шляется? И главное — с кем? Как ему себя вести, если выяснится, что она действительно его обманывала? И почему он вообще решил, что ей нужно его обманывать? Ну, допустим, с сексом у них в последнее время было не так, как до рождения Софии, это неизбежные издержки прибавления семейства. Но говорить о неудовлетворенности Козимы, пожалуй, было бы преувеличением. Или не было бы?.. К своему стыду, он не смог припомнить, когда в последний раз спал с женой. Он напряг память и принялся высчитывать. Вспомнил! Это было в тот вечер, когда они навеселе, в прекрасном настроении пришли с дня рождения одного друга. Боденштайн достал свой календарь-ежедневник и стал искать эту дату. Ему вдруг стало не по себе: неужели он забыл записать день рождения Бернарда? Чем дольше он листал, тем тревожнее становилось у него на душе. Есть! Двадцатого сентября Бернард отметил свой пятидесятилетний юбилей в замке Йоханнисберг в Рейнгау. Не может этого быть!.. Боденштайн сконфуженно подсчитал, что не спал с Козимой уже два месяца. Может, он сам виноват, что Козима изменяет ему?

В дверь постучали. Вошла Николь Энгель.

— Что случилось? — спросил он.

— Когда ты собирался доложить мне о том, что старший комиссар Бенке без разрешения начальства по совместительству работает в погребке в Заксенхаузене? — произнесла она ледяным тоном.

Черт побери! Он совершенно забыл об этом из-за своих семейных проблем.

— Я сначала сам хотел с ним поговорить, — ответил Боденштайн. Он не стал выяснять, откуда ей опять все известно, и даже не попытался оправдываться. — Но у меня пока не было возможности сделать это.

— Сегодня вечером, в восемнадцать тридцать, у тебя будет такая возможность. Я вызвала Бенке к себе. Болен он или здоров — пусть только не явится! Так что думай, как ты будешь решать эту проблему.

* * *

Мобильный телефон зазвонил, еще когда он шел мимо таможенного контроля к выходу. Ларс Терлинден взял дипломат в другую руку и ответил на звонок. В Цюрихе ему сегодня пришлось целый день выслушивать нотации и угрозы членов правления банка, которые еще пару месяцев назад превозносили его как героя за ту самую сделку, за которую сегодня клеймили позором. Черт бы их всех побрал! Он, в конце концов, тоже не ясновидец. Откуда ему было знать, что этот доктор Маркус Шёнхаузен на самом деле Маттиас Мутцлер, что он совсем не из Потсдама, а из какой-то швабской деревни и что он жулик высочайшей квалификации! Если юридический отдел не справляется со своей задачей, то это не его проблема. Уже полетели чьи-то головы. И если он не придумает, чем компенсировать потерю этой девятизначной суммы, следующей будет его.

— Я через двадцать минут буду в офисе, — сказал он своей секретарше, когда перед ним открылись двери из матового стекла.

Он был вымотан, выжат как лимон и находился уже на пределе своих душевных сил. И это в тридцать-то лет! Засыпать он теперь мог, только приняв снотворное, аппетит пропал. Единственное, что он еще мог, — это пить. Ларс Терлинден знал, что он медленно, но верно превращается в алкоголика, но этой проблемой он займется потом, когда все будет позади. Хотя конца этой драмы пока не видно. Мировая экономика переживает кризис, обанкротились крупнейшие банки Америки. Банк «Леман бразерс»[14] был только началом. Его собственный работодатель, как-никак один из крупнейших банков Швейцарии, за последний год уволил уже пять тысяч сотрудников во всех своих зарубежных филиалах. Оставшиеся трясутся за свои места, все охвачены настоящим ужасом.

Телефон опять зазвонил. Он сунул его в карман и пошел дальше. Известие о банкротстве шёнхаузеновской империи недвижимости полтора месяца назад поразило его как гром среди ясного неба. За два дня до того он обедал с Шёнхаузеном в «Адлоне»,[15] и эта подлая скользкая тварь, этот сукин сын, которого уже ищет Интерпол, потому что он просто смылся, уже тогда знал о предстоящем банкротстве. Правда, ему, Ларсу Терлиндену, в последний момент чудом удалось документально подтвердить и продать значительную часть кредитных ценных бумаг инвесторам, но триста пятьдесят миллионов евро пропали безвозвратно.

Дорогу ему преградила какая-то женщина. Он хотел обойти ее, потому что очень спешил, но она не пропускала его и даже вдруг назвала по имени. Только после этого он узнал свою мать, которую не видел восемь лет.

— Ларс! — просительно повторила она. — Ларс, пожалуйста, подожди!

Она выглядела как всегда: изящная и очень ухоженная, золотистые белокурые волосы аккуратно подстрижены под пажа; скромный макияж, жемчужные бусы на загорелой груди. Она униженно улыбалась, и это сразу же взбесило его.

— Что тебе от меня нужно? — спросил он неприязненно. — Тебя прислал твой муж?

Он не смог заставить себя произнести слово «отец».

— Нет, Ларс. Ну подожди, пожалуйста!

Он обреченно закатил глаза и остановился. Ребенком он обожал, боготворил свою мать и болезненно переносил разлуку с ней, когда она в очередной раз отправлялась на несколько дней или недель в какое-нибудь путешествие, оставляя его и Тиса на попечение экономки. Он все прощал ей, боролся за ее любовь, но не получал ничего, кроме улыбки, красивых слов и обещаний. Только с годами он понял, что большего она и не могла ему дать, потому что сама ничего не имела. Кристина Терлинден была пустым сосудом, красивой бездушной оболочкой, начисто лишенной того, что называют личностью, женщиной, главным в жизни которой была роль репрезентативной супруги преуспевающего руководителя концерна Клаудиуса Терлиндена.

— Ты хорошо выглядишь, мой мальчик. Хоть и похудел.

Она до сих пор осталась верна себе. После стольких лет разлуки у нее не нашлось других слов, кроме стандартных формул вежливости. Ларс начал презирать свою мать, когда понял, что она всю жизнь была для него иллюзией, обманом.

— Чего ты хочешь? — повторил он нетерпеливо.

— Тобиас вернулся из тюрьмы, — произнесла она, понизив голос. — А полиция нашла скелет Лауры. На старом аэродроме в Эшборне.

Он стиснул зубы. У него было такое ощущение, как будто ленту его жизни в бешеном темпе отмотали назад, в прошлое, и он прямо здесь, посреди зала прибытия франкфуртского аэропорта, вновь превратился в девятнадцатилетнего прыщавого мальчишку, у которого все холодело внутри от ужаса. Лаура! Он никогда не забудет ее лицо, ее смех, ее беззаботное веселье, которое так внезапно оборвалось. Он даже не успел еще раз поговорить с Тобиасом — так быстро отец принял за него все решения и со скоростью ветра услал его в поместье какого-то знакомого в самую глубь Оксфордшира. «Думай о будущем! Не суйся в это дело, держи язык за зубами, тогда все обойдется». И он, конечно же, послушался отца. Одиннадцать лет он делал все, чтобы только не думать о той жуткой ночи, об этом кошмаре, о пережитом страхе. Одиннадцать проклятых лет он работал почти круглые сутки, чтобы поскорее забыть обо всем. И вот является его мамаша в шубке, на каблучках, со своей кукольной улыбкой и раздирает его старые раны.

— Меня это не интересует! — резко ответил он. — Это не имеет ко мне никакого отношения.

— Но… — начала она, но он не дал ей договорить.

— Оставь меня в покое! — прошипел он. — Ты поняла? Я не желаю больше ни видеть, ни слышать тебя. Держись от меня подальше — как ты это делала всю свою жизнь!

Он развернулся и решительно направился к эскалатору, ведущему вниз, на станцию метро.

* * *

Они стояли в гараже и пили пиво прямо из бутылок, как в старые добрые времена. Тобиас чувствовал себя неуютно, и остальные, судя по всему, тоже испытывали чувство неловкости. Зачем он вообще сюда пришел? Его старый друг Йорг вдруг, к его удивлению, сам позвонил ему и предложил вместе с Феликсом и еще несколькими приятелями попить пива. В большом гараже, принадлежавшем дяде Йорга, они когда-то, еще мальчишками, копались в своих велосипедах, потом мопедах, а потом и в машинах. Йорг был прирожденный автомеханик и с детства мечтал стать гонщиком. В гараже пахло, как и раньше: моторным маслом, лаком, кожей и политурой. Они сидели на том же самом старом верстаке, на перевернутых ящиках из-под пива и на покрышках. Ничего здесь не изменилось. Тобиас не участвовал в общем разговоре, который, вероятно, из-за его присутствия получался таким искусственно-веселым. Все поздоровались с ним за руку, но радость свидания была далеко не безграничной.

Через какое-то время Тобиас, Йорг и Феликс оказались рядом. Феликс стал кровельщиком и работал в фирме своего отца. Он уже подростком был рослым парнем, а годы, тяжелая работа и увлечение пивом вообще превратили его в великана. Когда он смеялся, его добродушные глаза почти исчезали под толстыми складками жира. Тобиас про себя невольно сравнил его лицо с булкой с изюмом. Йорг же, напротив, выглядел почти так же, как и раньше, если не считать глубоких залысин на лбу.

— А как сложилась жизнь у Ларса? — спросил Тобиас.

— Не так, как представлял себе его старик! — зло ухмыльнулся Феликс. — У богатых тоже бывают проблемы с детьми. У одного сыночка крыша не на месте, а другой послал его подальше.

— Ларс сделал крутую карьеру, — сказал Йорг. — Мать рассказывала. А она узнала от его мамаши. Работает в инвестиционном банке. Деньги лопатой гребет. Женат, двое детей, купил огромную виллу в Гласхюттене, когда вернулся из Англии.

— Я был уверен, что он пойдет на теологический факультет и станет священником, — заметил Тобиас.

Воспоминание о лучшем друге, который так внезапно, даже не попрощавшись, исчез из его жизни, как ни странно, даже теперь, после стольких лет, причинило ему боль.

— Я тоже не собирался становиться кровельщиком… — Феликс открыл очередную бутылку пива с помощью зажигалки. — Но ни в Бундесвер, ни в полицию меня не взяли, а учебу на пекаря я бросил, после того как… э-э-э… ну, вы помните…

Он замолчал и смущенно опустил глаза.

— А мне после той аварии пришлось распрощаться с мечтой о карьере гонщика, — поспешно вставил Йорг, чтобы прервать угрожающе затянувшуюся паузу. — Поэтому я и приземлился не в «Формуле-1», а в «Черном коне». Ты же, наверное, знаешь, что моя сестра вышла замуж за Ягельски?

Тобиас кивнул:

— Отец рассказывал.

— Н-да… — Йорг отпил из бутылки. — Похоже, никому из нас не удалось добиться того, о чем он мечтал…

— Как это никому? А Натали? — возразил Феликс. — Как мы над ней смеялись, когда она говорила, что хочет стать знаменитой артисткой!

— Ну, она всегда знала, чего хочет, — сказал Йорг. — Как она нами командовала!.. Но что она и в самом деле станет знаменитой — в жизни бы не подумал!

— Да… — Тобиас усмехнулся. — Я тоже в жизни бы не подумал, что буду в тюряге учиться на слесаря и заочно грызть экономическую науку.

Его приятели смущенно помедлили секунду, но потом дружно рассмеялись. Алкоголь постепенно разряжал обстановку. После пятой бутылки пива Феликс разговорился.

— Старик, я до сих пор не могу себе простить, что тогда рассказал легавым, что мы в тот вечер еще заходили к тебе! — сказал он и положил ему на плечо свою тяжелую руку.

— Да ладно… Вы же сказали правду. — Тобиас пожал плечами. — Кто же мог знать, чем это все обернется! Плевать. Я вернулся и очень рад, что вы от меня не шарахаетесь, как большинство деревенских.

— Да брось ты! — Йорг хлопнул его по другому плечу. — Мы же друзья, Тоби! Помнишь, как мы разбили старый «опель», который мой дядя месяцами собирал по винтику? Во шуму-то было!

Тобиас помнил эту историю, Феликс тоже. Через секунду игра «А помнишь?..» уже была в разгаре. Вечеринка у Терлинденов, на которой девчонки разделись и носились по дому в шубках терлинденовской мамаши… День рождения Михи, когда вдруг неожиданно завалились легавые… Испытания храбрости на кладбище… Поездка в Италию с командой юниоров… Костер в день святого Мартина, в котором они чуть не сгорели, потому что Феликс плеснул в него бензина из канистры… Воспоминаниям и веселью не было конца.

— А помните, как моя сестра сперла у отца связку ключей от аэродрома? — крикнул Йорг, вытирая слезы смеха. — И как мы устроили гонки в старом ангаре? Оторвались по полной!

* * *

Амели сидела за своим письменным столом и блуждала по бескрайним просторам Интернета, когда в дверь позвонили. Она захлопнула ноутбук и вскочила на ноги. Блин!.. Без четверти одиннадцать! Они что, забыли ключи, что ли? В одних носках она понеслась вниз по лестнице, боясь, что родители позвонят еще раз и разбудят малышей, которых она с таким трудом час назад уложила спать. В прихожей она бросила взгляд на маленький черно-белый монитор, связанный с двумя видеокамерами, справа и слева от входной двери, и увидела неясные очертания мужчины со светлыми волосами. Открыв дверь, она изумилась, увидев перед собой Тиса. С тех пор как они были знакомы, он ни разу даже не подошел к ее двери, не говоря уже о том, чтобы позвонить. Ее удивление переросло в тревогу, когда она заметила, в каком он состоянии. Таким возбужденным она его еще ни разу не видела. Его руки порхали, как испуганные птицы, глаза горели, и весь он странно подергивался.

— Что такое? — спросила Амели тихо. — Что-нибудь случилось?

Вместо ответа Тис протянул ей какой-то рулон, аккуратно перевязанный широкой лентой. Ноги Амели, стоявшей в одних носках на каменном крыльце, грозили превратиться в ледяшки, но тревога за друга заглушила в ней все остальные чувства.

— Ты не хочешь войти?

Тис, который опасливо озирался вокруг, словно боясь преследования, решительно покачал головой.

— Эти картины никто не должен видеть! — произнес он вдруг своим характерным, монотонным хрипловатым голосом. — Спрячь их!

— Конечно, Тис! — ответила она. — Не беспокойся, сделаю!

Свет фар приближающейся машины пробился сквозь туман и на несколько секунд осветил Амели, когда машина повернула к воротам Лаутербахов. Их гараж находился всего в пяти-шести метрах от крыльца, на котором она стояла. Тиса — как не бывало. Он словно сквозь землю провалился. Даниэла Лаутербах заглушила двигатель и вылезла из машины.

— Привет, Амели! — крикнула она дружелюбно.

— Здравствуйте, фрау доктор Лаутербах! — откликнулась Амели.

— Чего ты стоишь на крыльце? У тебя что, дверь захлопнулась?

— Я только что пришла с работы, — быстро ответила Амели, сама не понимая, зачем соврала соседке.

— Ну, привет родителям. Спокойной ночи!

Даниэла Лаутербах махнула ей рукой, открыла с помощью дистанционного управления электрические ворота двойного гаража и вошла внутрь. Ворота снова опустились.

— Тис!.. Ты где? — громким шепотом позвала Амели и испуганно вздрогнула, когда тот вдруг вышел из-за дерева, стоявшего в кадке рядом с дверью.

— Чего ты прячешься? — прошептала она.

Она хотела сказать еще что-то, но умолкла, увидев лицо Тиса. В его глазах застыл ужас. Чего он так испугался? Она протянула руку и взяла его за локоть, чтобы хоть как-то успокоить. Он резко отстранился.

— Береги эти картины! — Его слова звучали отрывисто, глаза лихорадочно блестели. — Никому не показывай их! И сама не смотри! Обещаешь?

— Да-да, обещаю. Но скажи мне…

Она не успела договорить: Тис уже скрылся в темноте. Амели покачала ему вслед головой. Она при всем желании никак не могла объяснить странное поведение своего друга. Но она уже привыкла принимать Тиса таким, какой он есть.

* * *

Козима лежала на диване в гостиной и крепко спала. Свернувшаяся калачиком у ее ног собака даже не подняла голову, а лишь лениво шевельнула кончиком хвоста, когда Боденштайн вошел в комнату и остановился, созерцая эту идиллию. Козима тихо похрапывала, очки соскользнули ей на нос, книга, которую она читала, лежала на груди. Еще несколько дней назад он подошел бы и тихонько разбудил ее поцелуем, осторожно, чтобы не испугать. Но сейчас ему не позволял это сделать незримая стена, внезапно выросшая между ними. Чувство нежности, которое обычно возникало у него при виде жены, на этот раз, к его удивлению, не появилось. Нужно было срочно выяснять отношения, пока недоверие не отравило их брак окончательно. В сущности, он должен был бы сейчас схватить ее за плечи, встряхнуть как следует и спросить, почему она лгала ему, но трусливая жажда гармонии и страх перед истиной, которую он бы не перенес, удержали его от этого. Он отвернулся и пошел в кухню. Собака в надежде, что и ей перепадет что-нибудь съедобное, спрыгнула с дивана и разбудила Козиму. Та появилась в кухне с заспанным лицом, когда он доставал себе из холодильника йогурт.

— Привет, — сказал он.

— Я, кажется, заснула…

Боденштайн ел свой йогурт и украдкой наблюдал за ней. Он вдруг увидел на ее лице морщины, которых раньше никогда не замечал, уже дрябловатую кожу на шее и мешки под усталыми глазами. Она выглядела на все сорок пять. Похоже, вместе с доверием к ней он утратил и свою готовность видеть в ней только положительные качества и черты.

— А чего ты сегодня звонил мне на рабочий телефон, а не на мобильник? — спросила она невзначай, отыскивая что-то в холодильнике.

— Не помню, — соврал он, сосредоточенно соскабливая со стенок пластмассовой коробочки остатки йогурта. — Наверное, по ошибке нажал не на ту кнопку, а набирать заново было лень. Да я просто так звонил, ничего конкретного.

— А я была в Майн-Таунусе, в торговом центре, надо было кое-что купить… — Козима закрыла холодильник и зевнула. — Кира согласилась понянчиться с Софихен. Без нее все-таки проще, а главное, быстрее.

— Ну да, конечно… — Боденштайн подставил собаке пустую коробочку от йогурта.

Несколько секунд он думал, не спросить ли ее, что именно она купила, потому что теперь не верил ни единому ее слову. И вдруг до него дошло, что теперь он уже никогда ни о чем ее не спросит.

* * *

Амели спрятала рулон в своем платяном шкафу и снова села за компьютер, но ей уже было не до Интернета. Картины словно звали ее из шкафа: «Посмотри на нас! Ну давай! Достань нас!»

Она развернулась на вращающемся кресле и уставилась на шкаф, пытаясь заглушить угрызения совести. Внизу хлопнули дверцы машины, щелкнул замок входной двери.

— Мы вернулись! — крикнул отец.

Амели спустилась на минутку вниз, чтобы поприветствовать людей, у которых жила. Хотя Барбара и эти маленькие пиявки приняли ее как свою, у нее не поворачивался язык даже про себя, тем более вслух, назвать их своей семьей. Потом она вернулась в свою комнату, легла на кровать и задумалась. За стеной громко спустили воду в унитазе. Что же там такое на этих картинах? Тис обычно рисует всякую абстрактную муру, если не считать этого улетного портрета, который он позавчера написал с нее. Но с чего это ему вдруг понадобилось прятать свои картины? Похоже, на них изображено что-то очень важное для него, потому что он даже сам к ней пришел, чего раньше никогда не делал, и попросил никому картины не показывать. Странно!

Амели дождалась, когда в доме все стихло, подошла к шкафу и достала рулон. Он был довольно увесистый. В нем, наверное, было несколько картин. И они не пахли краской, как только что написанные. Она осторожно развязала многочисленные узлы и развернула рулон. В нем оказалось восемь картин маленького формата, написанных в необычной для Тиса манере — очень предметно и детально, с людьми, которые… Амели в ужасе застыла и уставилась на первую картину. По спине у нее побежали мурашки, а сердце учащенно забилось. Перед каким-то большим сараем с широко раскрытыми воротами два парня склонились над распростертой на земле белокурой девушкой, голова которой лежала в луже крови. Третий парень, с черными вьющимися волосами, стоял рядом, а четвертый, с перекошенным от страха, лицом, бежал прямо на зрителя. И этим четвертым был Тис! Она принялась лихорадочно рассматривать остальные картины.

— О господи!.. — прошептала она.

Сарай с открытыми воротами, рядом с ним приземистый хлев, те же действующие лица. Тис сидит рядом с сараем, темноволосый парень стоит перед открытой дверью хлева и смотрит внутрь. Один из парней насилует белокурую девушку, другой держит ее. Амели судорожно глотнула и взялась за следующую картину. Опять сарай, другая девушка с длинными черными волосами в короткой голубой юбке целуется с мужчиной. Он положил ей руку на грудь, а она обвила его одной ногой. Они были как живые. На заднем плане, в полутьме сарая, — опять тот парень с вьющимися волосами. Изображения выполнены с фотографической точностью. Тис передал каждую деталь — цвет одежды, бусы на девушке, надпись на футболке! Невероятно! Место действия, без всякого сомнения, — двор Сарториусов. И показаны на этих картинах те самые, сентябрьские события 1997 года. Амели разгладила ладонями последнюю картину и похолодела от ужаса. В доме было так тихо, что она слышала, как стучит в ее ушах кровь. На картине был изображен мужчина, с которым целовалась черноволосая девушка. Она знала его. Она хорошо его знала.

Пятница, 14 ноября 2008 года

— Доброе утро!

Грегор Лаутербах кивнул секретарше Инес Шюрманн-Лидтке и вошел в свой большой кабинет в гессенском Министерстве культуры на Луизенплац в Висбадене. У него сегодня был напряженнейший график. В восемь — совещание с государственным секретарем, в десять речь на пленуме, в которой он должен был представить бюджет на будущий год. Потом короткий совместный обед с представителями делегации учителей из штата Висконсин, с которым у Гессена был договор о дружбе и сотрудничестве. На письменном столе уже лежала почта, рассортированная по степени важности и разложенная соответственно по разноцветным прозрачным папкам. На самом верху стопки лежала корреспонденция на подпись. Лаутербах расстегнул пиджак и сел за стол, чтобы поскорее разобраться с самыми важными бумагами. Без двадцати восемь. Государственный секретарь, конечно же, как всегда, явится минута в минуту.

— Ваш кофе, господин министр.

Инес Шюрманн-Лидтке вошла и поставила перед ним дымящуюся чашку с кофе.

— Спасибо, — улыбнулся Лаутербах.

Эта женщина была не только умной и необыкновенно толковой секретаршей, но к тому же еще и красавицей: великолепная фигура, темные волосы, большие темные глаза и удивительная золотисто-молочная кожа. Она немного напоминала ему Даниэлу, его жену. Иногда он позволял себе похотливые дневные грезы, в которых Инес играла главную роль, но в реальности его поведение по отношению к ней было безукоризненным. Два года назад, вступая в должность, он имел возможность заменить весь персонал своей канцелярии, но Инес сразу же ему понравилась, и она отблагодарила его за то, что он оставил ее, беззаветной преданностью и невероятным усердием.

— Вы сегодня опять потрясающе выглядите! — сказал он и сделал глоток кофе. — Зеленый цвет вам очень к лицу.

— Спасибо! — Она польщенно улыбнулась, но уже через секунду опять приняла сугубо деловой вид и быстро прочитала ему список звонивших, которые просили с ними связаться.

Подписывая составленные Инес письма, Лаутербах слушал вполуха. Когда она закончила, он протянул ей стопку писем. Она вышла, и он принялся разбирать почту. Четыре письма были адресованы ему лично. Он вскрыл все четыре конверта ножом для разрезания бумаги, быстро пробежал глазами первые два письма и отложил их в сторону. Открыв третье, он похолодел от ужаса:


Если ты и дальше будешь держать пасть на замке, с тобой ничего не случится. Вздумаешь болтать — полиция узнает, что ты тогда потерял в сарае, в котором трахал свою несовершеннолетнюю ученицу.
Привет от Белоснежки!


Во рту у него вдруг все пересохло. К письму прилагалась ксерокопия фотографии связки ключей. Страх могильным холодом пополз по его жилам, и в то же время его бросило в пот. Это письмо было не шуткой, это была реальная, серьезная угроза. Кто же его написал? Кто мог знать о его мимолетном приключении с этой девочкой? И почему, черт возьми, это письмо пришло именно сейчас? Сердце бешено колотилось и, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Одиннадцать лет он успешно вытеснял из сознания те события. И вот все вдруг ожило и стало таким близким, как будто это произошло вчера. Он встал, подошел к окну и уставился на пустынную площадь Луизенплац, постепенно выступающую из предрассветной мглы хмурого ноябрьского утра. Он медленно вдохнул и так же медленно выдохнул. Только не терять самообладания! В одном из ящиков письменного стола он откопал старую записную книжку. Взявшись за трубку телефона, он с досадой отметил, что рука его дрожит.

* * *

Старый корявый дуб стоял в передней части обширного парка, метрах в пяти от стены, окружавшей участок. Она только сейчас обнаружила домик на дереве. Наверное, потому, что летом его скрывала густая листва. В мини-юбке и в колготках непросто было карабкаться наверх по не внушающим доверия скользким от дождя ступенькам дряхлой лесенки. Не дай бог, Тису стукнет в голову именно сейчас выйти из своей мастерской! Он, конечно, сразу поймет, зачем она сюда лезет. Наконец она добралась до домика и на четвереньках вползла внутрь. Это была довольно прочная деревянная будка наподобие охотничьих вышек в лесу. Амели осторожно выпрямилась и посмотрела вниз через переднее окошко. Так и есть, все сходится! Она достала из кармана куртки свой iPod и загрузила картины, которые сфотографировала ночью. Это была та самая точка съемки. Отсюда почти вся деревня была как на ладони, а верхняя часть усадьбы Сарториусов с сараем и хлевом находилась прямо под ней. Каждую деталь можно было видеть даже невооруженным глазом. Если принять во внимание, что лавровишня одиннадцать лет назад была еще маленьким кустиком, то автор картин должен был наблюдать события именно с этой точки. Амели прикурила сигарету и уперлась ногами в деревянную стенку. Кто же здесь сидел? Во всяком случае, не Тис — он был изображен на трех из восьми картин. Может, кто-то сделал отсюда фотоснимки, которые он потом срисовал? Еще больше ее занимал вопрос, кто были остальные. Лаура Вагнер и Штефани Шнеебергер (Белоснежка) — это понятно. И мужчину, который развлекался с Белоснежкой, она тоже знала. Но кто были эти парни? Амели задумчиво курила и размышляла, что ей делать со всей этой информацией. Полиция автоматически исключается. С легавыми у нее был только отрицательный опыт. Из-за них-то ее и упекли в эту дыру, к предку, о котором она до этого двенадцать лет ничего не слышала, если не считать поздравлений с днем рождения и с Рождеством. Второй вариант, отец и мачеха, тоже неизбежно кончится полицией, поэтому тоже отпадает.

Какое-то движение на участке Сарториусов привлекло ее внимание. Тобиас вошел в сарай, через какое-то время затарахтел мотор старого трактора. Наверное, решил воспользоваться относительно сухой погодой и продолжить «расчистные работы». А что, если рассказать о картинах ему?

* * *

Хотя фрау доктор Энгель недвусмысленно дала понять, что никаких новых расследований по делу о двойном убийстве двенадцатилетней давности не будет, Пия продолжала штудировать те шестнадцать папок. Не в последнюю очередь, чтобы отвлечься от угрозы, скрытой за лаконичными словами строительной комиссии. Мысленно она уже обставила новый дом в Биркенхофе и превратила его в элегантно-уютное жилище, о каком давно мечтала. Кое-что из мебели Кристофа прекрасно вписывалось в эти архитектурные фантазии: старинный, исцарапанный обеденный стол, за которым спокойно разместятся двенадцать персон, мятый кожаный диван из его зимнего сада, антикварный декоративный шкаф, изящная кушетка-рекамье… Пия вздохнула. Может, все еще обернется к лучшему и строительная комиссия даст разрешение на перестройку.

Она вновь сосредоточилась на лежавшей перед ней папке, прочла один отчет и выписала себе две фамилии. У нее осталось странное чувство от последней встречи с Тобиасом Сарториусом. А что, если он все эти годы говорил правду? Что, если он действительно не убивал этих девушек? И настоящий убийца до сих пор разгуливает на свободе, не говоря уже о том, что судебная ошибка отняла у Тобиаса Сарториуса десять лет жизни и разорила его отца? Рядом со своими записями она рисовала схему Альтенхайна. Кто где жил? Кто с кем дружил? На первый взгляд Тобиаса Сарториуса и его родителей в то время все в деревне уважали и даже любили. Но если внимательно читать между строк, то в словах свидетелей явно сквозит зависть. Тобиас Сарториус был видным, красивым парнем, умным, хорошо развитым физически, щедрым. Казалось бы, его ждало прекрасное будущее. Никто не говорил ничего плохого о лучшем ученике в классе и лучшем спортсмене, за которым бегали толпы поклонниц. Пия просмотрела несколько фотографий. Как же должны были чувствовать себя на его фоне неприметные друзья со своими лоснящимися, прыщавыми физиономиями? Которые всегда были в тени, всегда шли вторым сортом, недостойные внимания самых красивых девочек? Вряд ли тут обошлось без зависти и ревности. И вот многим из них представляется возможность отомстить за все свои маленькие обиды и поражения: «…Да, вообще-то Тобиас вспыльчивый парень, его иногда здорово заносит, особенно когда он выпьет. Тогда с ним шутки плохи…» — показал один из его друзей. Его бывший учитель охарактеризовал его как очень способного ученика, который все схватывал на лету, но умел и трудиться, а порой проявлял невероятную усидчивость и дисциплинированность. Лидер по природе, уверен в себе, порой заносчив, довольно зрелый для своего возраста. Единственный ребенок в семье, любовь и гордость родителей. Правда, очень трудно переносил соперничество, поражения и неудачи. Черт, где же она это читала? Пия перелистала страницы взад и вперед. Протокол допроса учителя, у которого в то время учились и обе девушки, исчез. Пия недоуменно застыла на несколько секунд, потом отыскала на столе среди бумаг свои записи, сделанные на прошлой неделе, и сравнила перечень фамилий со списком, который составила сегодня.

— Вот это номер! — произнесла она растерянно.

— Что такое? — Остерманн, жуя, посмотрел на нее поверх своего монитора.

— Я не нахожу в папке протоколы допроса Грегора Лаутербаха по делу Штефани Шнеебергер и Тобиаса Сарториуса, — ответила она, продолжая листать материалы дела. — Как такое может быть?

— Наверное, они в другой папке. — Остерманн сунул в рот очередное печенье и продолжил работу.

У него была почти патологическая страсть к жирному сливочному печенью, и Пия уже не один год удивлялась, как это ее коллега до сих пор еще не растолстел. У него должен был быть феноменальный обмен веществ, чтобы сжигать эти тысячи калорий, которые он вбивал в себя каждый день. Она бы на его месте уже, наверное, не ходила, а каталась, как футбольный мяч.

— Нет! — Пия покачала головой. — Они просто исчезли. Испарились!

— Пия! — с ленивой укоризной произнес Остерманн. — Мы находимся в полиции! Здесь никто не может так просто войти и стащить у тебя протокол из папки!

— Знаю. Но факт есть факт: их нет. Они исчезли. На прошлой неделе я их еще читала.

Пия наморщила лоб. Кого могло заинтересовать старое дело? Зачем и кому могло понадобиться воровать какие-то уже никому не нужные протоколы допросов? На столе у нее зазвонил телефон. Она взяла трубку. В Валлау грузовик улетел в кювет и, несколько раз перевернувшись, загорелся. Водитель тяжело ранен, а среди обломков автомобиля пожарные обнаружили два обгоревших до неузнаваемости трупа. Вздохнув, она захлопнула папку и положила свои записи в ящик стола. Ползать под дождем по грязи — удовольствие ниже среднего.

* * *

Ветер завывал за стенами сарая, свистел в стропилах на чердаке и остервенело тряс ворота, словно просясь внутрь. Тобиас не обращал на это внимания. После обеда он говорил по телефону с одним агентом по недвижимости и договорился, что тот на следующей неделе в среду приедет посмотреть их хозяйство. Так что к среде двор, сарай и хлев должны были быть в идеальном порядке. Он с силой швырял одну за другой старые автомобильные покрышки в прицеп трактора. Они горой высились в углу сарая. Отец держал их, чтобы придавливать брезент, которым накрывал прессованные кипы сена и соломы в поле. Ни сена, ни соломы давно уже не было, и покрышки только зря занимали место.

Тобиаса целый день преследовала тень одного мимолетного воспоминания, и он уже измучился, тщетно пытаясь вспомнить, что именно не давало ему покоя. Кто-то из его друзей вчера вечером в гараже сказал что-то такое, что вызвало в его мозгу одну интересную ассоциацию, но это маленькое впечатление провалилось куда-то в глубь подсознания, и, как он ни старался, ему никак не удавалось извлечь его оттуда.

Запыхавшись, он остановился, чтобы перевести дух, вытер тыльной стороной ладони пот со лба. От двери потянуло холодом. Заметив боковым зрением какое-то движение, он повернулся и испуганно вздрогнул. В сарай вошли трое в зловещих черных ку-клукс-клановских колпаках с прорезями для глаз; одеты они были тоже во все черное. Один из вошедших запер дверь на тяжелый железный засов. Они молча стояли у входа и смотрели на него сквозь прорези. Бейсбольные биты, которые они держали в руках, не оставляли сомнений относительно их намерений. Адреналин мгновенно заполнил все клетки его организма, с головы до пят. Он не сомневался, что двое из них были теми самыми «непрошеными гостями», которые избили Амели. Они пришли, чтобы наконец накрыть главную цель — его. Он медленно отступал назад, лихорадочно соображая, как выйти из положения. В сарае не было ни окон, ни второго выхода. Зато была приставная лестница, ведущая на бывший сеновал! Это его единственный шанс. Он заставил себя не смотреть на нее, чтобы не выдать своих мыслей. Несмотря на внутреннюю панику, ему удалось сохранить спокойствие. Он должен был во что бы то ни стало первым добежать до лестницы. Когда расстояние между ними сократилось метров до пяти, он бросился бежать. Через несколько секунд он уже карабкался наверх что было сил. Мощный удар битой обрушился на его левую ногу выше колена. Боли он не почувствовал, но нога сразу же занемела, словно отнялась. Стиснув зубы, он полез дальше, но один из преследователей оказался проворнее других. Он успел крепко вцепиться ему в ногу. Тобиас, держась за перекладину, пнул его свободной ногой. Тот издал приглушенный крик и отпустил ногу. Рука Тобиаса вдруг схватила пустоту, он чуть не упал вниз: впереди не хватало трех ступенек! Он бросил взгляд вниз, почувствовал себя кошкой на голом дереве, спасающейся от трех кровожадных ротвейлеров. Изловчившись, он дотянулся до следующей ступеньки и отчаянным рывком подтянулся на руках; левая нога почти не работала.

Наконец он вскарабкался наверх. Двое поднимались по лестнице вслед за ним, третий куда-то пропал. Тобиас затравленно озирался по сторонам. Лестница была прикручена болтами к балкам, так что оттолкнуть ее он не мог! Он доковылял до самого низкого места покатой кровли, выдавил черепицу, потом еще одну, каждые две секунды оглядываясь на лестницу. Показалась голова первого преследователя. Зараза! Дыра все еще была слишком маленькой, чтобы протиснуться в нее. Убедившись в бессмысленности этой затеи, он метнулся к люку, под которым стоял прицеп трактора с покрышками. С отчаянием обреченного он прыгнул вниз. Один из преследователей стал быстро спускаться обратно по лестнице, как огромный черный паук. Тобиас, соскользнув с покрышек на землю, лихорадочно шарил вокруг в поисках хоть какого-нибудь предмета, который можно было использовать в качестве оружия. Сердце бешено колотилось в груди. Он на секунду замер в раздумье, потом, поставив все на одну карту, помчался к двери сарая.

Они настигли его в тот момент, когда он уже схватился за засов. Удары посыпались на него градом, обжигая болью плечи, спину, руки. Колени у него подогнулись, он упал и закрыл руками голову. Они молча, без единого слова или возгласа, лупили его битами и ногами. Наконец, схватив его за руки, они силой развели их в стороны, стащили с него свитер и футболку. Тобиас стиснул зубы, чтобы не стонать или, чего доброго, не взмолиться о пощаде. Один из них принялся делать петлю из бельевой веревки. Как Тобиас ни пытался вырваться, перевес сил был на их стороне. Они связали ему ноги и руки за спиной, надели на шею петлю, протащили его голым телом по грубому, ледяному полу к противоположной стене сарая, сунули в рот вонючий кляп и завязали глаза. Он тяжело дышал, сердце его колотилось. Стоило ему пошевелиться, как веревка перекрывала доступ воздуха. Он прислушался, но не услышал ничего, кроме завывания ветра снаружи. Может, они решили, что с него хватит? Может, они и не собирались его убивать? Может, они уже ушли? Его напряжение немного спало, мышцы расслабились. Но радость его была преждевременной. Он вдруг услышал шипение и почувствовал запах краски. Потом на него обрушился первый удар, который пришелся прямо по переносице. Она сломалась с тихим треском, который прогремел в его сознании, как выстрел. Из глаз у него брызнули слезы, кровь хлынула в нос. Тряпка во рту почти не пропускала воздуха. Его опять охватила паника. На этот раз во сто крат сильнее, чем прежде, потому что теперь он не видел своих врагов. На него опять посыпались удары и пинки, и за эти секунды, растянувшиеся для него на часы, дни и недели, он окончательно убедился в том, что они все-таки пришли, чтобы убить его.

* * *

В «Черном коне» в этот вечер царил штиль. Обычная компания игроков в скат за столом завсегдатаев была не в полном составе. Не было и Йорга Рихтера, отчего настроение его сестры, Йенни Ягельски, упало до нулевой отметки. Она сегодня собиралась на родительское собрание в детский сад, но уйти в отсутствие брата, оставив заведение на произвол персонала, она не могла. Тем более что и Розвита отпросилась, потому что плохо себя чувствовала, и они с Амели обслуживали посетителей вдвоем.

Йорг Рихтер и его приятель Феликс Питч явились в половине десятого. Они сняли мокрые куртки и сели за один из свободных столов. Вскоре к ним присоединились еще двое мужчин, которых Амели частенько видела с братом своей начальницы. Йенни, как ангел мщения, тяжело двинулась на брата, но тот дал ей решительный и лаконичный отпор. Она вернулась за стойку, сжав губы; шея ее от ярости покрылась красными пятнами.

— Дай нам четыре пива и четыре рюмки водки! — крикнул Йорг Рихтер Амели.

— Перебьешься!.. — зло прошипела Йенни. — Скотина безрогая!

— Но остальные-то — гости, — заметила Амели невинно.

— Они что, уже заплатили тебе? — отрезала Йенни.

Амели покачала головой.

— «Гости»! — передразнила Йенни. — Паразиты это, а не гости!

Минуты через две Йорг сам протопал за стойку и нацедил четыре кружки пива. Настроение у него было не намного лучше, чем у сестры. Между ними вспыхнула короткая яростная перепалка полушепотом. Амели гадала, что могло произойти. Воздух в трактире был словно пропитан агрессией. Толстый Феликс Питч побагровел, остальные тоже сидели с мрачными минами. Из задумчивости Амели вывели трое запоздавших любителей ската, громко ввалившиеся в зал и еще на пути к круглому столу заказавшие ей два шницеля с жареным картофелем, ромштекс и пшеничное пиво. Сбросив свои мокрые куртки и плащи, они расселись за столом. Один из троих, Лютц Рихтер, сразу же начал что-то тихо рассказывать. Остальные внимательно его слушали. Когда Амели подошла к столу с пивом, он умолк и дождался, когда она отойдет на безопасное расстояние. Амели не придала особого значения странному поведению мужчин. Она опять задумалась о картинах Тиса. Может быть, все же лучше выполнить просьбу Тиса и держать язык за зубами?

* * *

Он вошел в прихожую, снял промокшую куртку и грязные ботинки. В зеркале возле вешалки он встретился взглядом со своим отражением и невольно опустил глаза. Зря они это сделали. Зря. Если Терлинден узнает — мало им не покажется. Он пошел в кухню, достал бутылку пива из холодильника. Мышцы у него болели, а завтра наверняка еще и проявится куча синяков на руках и ногах. Здорово тот брыкался! Но это ему не помогло, с троими ему не справиться.

За спиной у него послышались шаги.

— Ну что? — спросила жена с любопытством. — Как все прошло?

— Нормально, — ответил он, не оборачиваясь.

Взяв открывашку из ящика стола, он приставил ее к горлышку бутылки. Металлическая пробка прошипела, чпокнула и отскочила. Он поежился. С таким же звуком сломалась переносица Сарториуса под его кулаком.

— Он… того?.. — Жена не решилась произнести вслух это слово.

Он обернулся и посмотрел на нее.

— Наверное… — ответил он, садясь на шаткий кухонный стул, тяжело заскрипевший под его тяжестью.

Он сделал глоток пива. Оно показалось ему выдохшимся. Те хотели оставить потерявшего сознание Сарториуса с тряпкой во рту, чтобы он медленно задохнулся, но он, уходя, незаметно вытащил кляп.

— Во всяком случае, мы его хорошо проучили…

Его жена подняла брови и отвернулась.

— «Проучили»!.. Молодцы! — произнесла она с презрением.

Он вспомнил, как Тобиас смотрел на них, вспомнил страх смерти в его глазах. Только после того, как они завязали ему глаза, он тоже смог участвовать в избиении. И всю злость на себя за свою мягкотелость вложил в удары и пинки. Теперь ему было стыдно за это. Нет, зря они это сделали! Зря!

— Трусы несчастные! — прибавила жена.

Он с трудом подавил вспышку гнева. Чего она от него хотела? Чтобы он убил человека? Соседа? Им здесь сейчас только легавых недоставало, чтобы они рыскали по всей деревне, вынюхивали и выспрашивали! Здесь и так хватало тайн, которые лучше было бы похоронить навсегда…

* * *

Хартмут Сарториус проснулся около полуночи. Телевизор все еще работал, шел какой-то зверский, кровавый триллер: обезумевшие от ужаса тинейджеры с визгом разбегались от маньяка в маске, который отправлял их одного за другим на тот свет с помощью топора и бензопилы. Сарториус нащупал пульт дистанционного управления и выключил телевизор. Потом тяжело поднялся, превозмогая боль в коленях. На кухне горел свет, накрытая крышкой сковорода со шницелем и жареным картофелем стояла на плите нетронутой. Часы на стене показывали четверть первого. Куртки Тобиаса на вешалке не было, но ключи от машины лежали на полочке перед зеркалом в прихожей, значит, он не уехал. Парень явно перегибает палку в своем хозяйственном рвении. Вбил себе в голову, что, кровь из носа, должен на следующей неделе представить маклеру усадьбу в идеальном состоянии. Сам он, хотя и во всем соглашался с сыном, знал, что насчет маклера он обязан сначала поговорить с Клаудиусом. Тот как-никак был единственным, полновластным хозяином всего их недвижимого имущества.

Хартмут Сарториус сходил по малой нужде в уборную, потом выкурил за кухонным столом сигарету. Было уже без двадцати час. Тяжело вдохнув, он встал, пошел в прихожую, надел старую вязаную кофту, потом открыл дверь и шагнул в темную, дождливую и ветреную ночь. К его удивлению, прожектор на углу дома не включился при его появлении, хотя Тобиас всего три дня назад установил датчик движения. Он пересек двор и увидел, что в сарае и в хлеву тоже было темно. Но машина и трактор стояли на месте. Может, Тобиас пошел к друзьям. Он нажал на кнопку выключателя в коровнике, но свет не загорелся. Выключатель щелкал, но света не было. У Сарториуса стало тревожно на душе. Не случилось ли чего-нибудь с Тобиасом, пока он безмятежно спал в доме перед телевизором?

Он отправился в кухню, где находился блок предохранителей. Кнопки трех предохранителей торчали наружу. Он утопил их, и в ту же секунду ярко вспыхнули прожектора над дверью хлева и над воротами сарая. Он опять пересек двор, чертыхнулся, угодив в лужу ногой, обутой в войлочный шлепанец.

— Тобиас!

Он остановился, прислушался. Ни звука. Хлев был пуст, никаких следов сына он там не обнаружил. Он пошел дальше. Ветер трепал его волосы, пронизывал насквозь. Вязаная кофта не спасала от холода. Буря разорвала густую завесу облаков; обрывки туч неслись мимо месяца. В бледном лунном свете три огромных мусорных контейнера, стоявшие в дальнем конце двора, казались вражескими танками. Его чувство тревоги усилилось, когда он увидел, что одна створка ворот сарая со скрипом раскачивается на ветру. Он попытался удержать ее, но она, словно живая, рвалась из рук. Он изо всех сил потянул ее за собой и закрыл. Прожектор над воротами погас, но он мог ориентироваться на своем участке даже с закрытыми глазами и мгновенно нащупал выключатель.

— Тобиас!

Неоновые лампы загудели и вспыхнули. В глаза ему ударили красные буквы на стене: ЧТО ПОСЕИШ, ТО И ПОЖНЕШ! Сначала ему бросились в глаза орфографические ошибки, и только потом он увидел скорчившееся на земле тело. Его охватил такой ужас, что он затрясся. Нетвердыми шагами он прошел к противоположной стене, опустился на колени и похолодел от представившегося ему зрелища. На глаза у него навернулись слезы. Тобиас был связан по рукам и ногам, веревка была затянута так туго, что глубоко врезалась ему в шею. Глаза были завязаны, на лице и голом туловище пестрели многочисленные следы жестокой расправы. По-видимому, это произошло несколько часов назад, потому что кровь уже успела засохнуть.

— Боже мой, боже мой, Тоби!..

Он принялся дрожащими пальцами развязывать узлы. На спине Тобиаса было написано красной аэрозольной краской: УБИЙЦА! Он коснулся рукой плеча сына, и у него перехватило дыхание от страха: кожа Тобиаса была ледяной.

Суббота, 15 ноября 2008 года

Грегор Лаутербах беспокойно ходил взад-вперед по гостиной. Он выпил уже три стакана виски, но успокаивающее действие алкоголя на этот раз не наступило. Целый день он успешно вытеснял из сознания угрожающее содержание анонимного письма, но стоило ему переступить порог собственного дома, как страх вновь навалился на него. Даниэла уже лежала в постели, он не хотел ее беспокоить. Ему пришла в голову мысль позвонить любовнице и встретиться с ней — просто чтобы отвлечься от мрачных раздумий. Но после минутного колебания он отказался от этого намерения. Придется ему на сей раз обойтись без посторонней помощи. Он принял снотворное и лег в постель. Но около часа ночи его вырвал из сна телефонный звонок. Звонки в такое время не сулили ничего хорошего. Дрожа всем телом и обливаясь потом, он лежал в своей кровати и ждал. Даниэла ответила на звонок из своей комнаты. Через несколько минут она тихо, чтобы не разбудить его, прошла по коридору. Дождавшись, когда за ней захлопнется дверь, он встал и спустился вниз. Его жене случалось время от времени принимать экстренные ночные вызовы пациентов. Он не держал в голове графиков ее дежурств.

Тем временем было уже начало четвертого, и он находился на грани нервного срыва. Кто же мог прислать ему это письмо? Кто знал о нем и Белоснежке и о потерянной связке ключей? Боже, на кону стояла его карьера, его репутация, вся его жизнь! Если это или другое такое же письмо попадет не в те руки, ему конец. Пресса только и ждет громкого скандала! Он вытер влажные от пота руки о махровый халат, налил себе еще виски, на этот раз тройную порцию, и сел на диван. Свет горел только в прихожей, в гостиной было темно. Даниэле он не мог рассказать о письме. Ему и тогда следовало утаить от нее свои похождения. Это ведь она семнадцать лет назад построила и оплатила этот дом. На свое скудное чиновничье жалованье он никогда бы не смог позволить себе такую виллу. Ей доставило особое удовольствие взять его, жалкого школьного учителя, под свое крыло и ввести в солидные общественные и политические круги. Даниэла была хорошим врачом, и у нее было много богатых и влиятельных частных клиентов, которые распознали в ее муже талантливого политика и оказали ему свое покровительство. Грегор Лаутербах был всем обязан своей жене, это он хорошо прочувствовал тогда, после той истории, увидев реальную угрозу лишиться ее благосклонности и поддержки. Он долго не мог поверить своему счастью, когда она его все же простила. В свои пятьдесят восемь лет она выглядела потрясающе, и это было источником его постоянной тревоги. Хотя они с тех пор ни разу не спали вместе, он любил Даниэлу всем сердцем. Все остальные женщины, проходившие, а точнее, пробегавшие через его жизнь и постель, были ничего не значащими, чисто физическими явлениями. Он не хотел потерять Даниэлу. Нет, ему нельзя было ее потерять! Ни при каких обстоятельствах. Она слишком много знала о нем, она знала его слабости, его комплексы, его страх перед собственной несостоятельностью, который ему постепенно удалось обуздать.

Услышав звук открываемого замка, Лаутербах вздрогнул. Он встал и прошлепал в прихожую.

— Ты не спишь? — удивилась Даниэла.

Она, как всегда, была спокойна и невозмутима, и он вдруг почувствовал себя, как моряк посреди бушующего моря, увидевший вдали спасительный свет маяка.

Она пристально посмотрела на него и принюхалась.

— Ты пил?.. Что-нибудь случилось?

Как хорошо она его знала! Ему еще никогда не удавалось ввести ее в заблуждение. Он сел на нижнюю ступеньку лестницы.

— Я никак не могу уснуть, — сказал он, но не стал ни объяснять, ни выдумывать причин своей бессонницы. Он вдруг почувствовал острую, непреодолимую потребность в ее материнской любви, в ее объятиях, в ее утешении.

— Я дам тебе лоразепам.

— Нет! — Лаутербах поднялся, покачнулся и протянул к ней руку. — Я не хочу никаких таблеток. Я хочу… — Он умолк, наткнувшись на ее удивленный взгляд, и ему стало стыдно от сознания собственного убожества.

— Чего ты хочешь? — тихо спросила она.

— Я… хочу сегодня… просто спать рядом с тобой, Дани… — едва слышно произнес он сиплым голосом. — Пожалуйста!..

* * *

Пия внимательно всмотрелась в черты Андреа Вагнер, сидевшей перед ней за кухонным столом. Она только что сообщила ей, что судебно-медицинская экспертиза закончена и они могут наконец похоронить останки дочери. Поскольку на лице у матери погибшей девушки были написаны спокойствие и невозмутимость, Пия решила задать ей несколько вопросов об отношениях ее дочери с Тобиасом Сарториусом.

— Зачем вам это? — со злостью спросила та.

— Я внимательно ознакомилась с делом Сарториуса, — ответила Пия. — И меня не покидает ощущение, что мои коллеги в свое время что-то упустили из вида. Когда мы сообщили Тобиасу Сарториусу о том, что нашли останки Лауры, мне показалось, что он действительно ничего не знает об обстоятельствах ее исчезновения. Не поймите меня превратно, я совсем не хочу сказать, что считаю его невиновным.

Андреа Вагнер долго молча смотрела на нее потухшим взглядом.

— Я давно перестала думать обо всем этом, — ответила она наконец. — Мне и без того было нелегко жить, зная, что все только и говорят о нас. Моим младшим детям тоже пришлось несладко — на них постоянно лежала тень погибшей сестры. Я истратила все свои силы на то, чтобы у них было мало-мальски нормальное детство. Но это не так-то просто с таким отцом, который каждый день напивается в «Черном коне» до беспамятства, потому что никак не может смириться с тем, что произошло.

В ее словах не было горечи, она просто констатировала факты.

— Я больше не подпускаю к себе эту тему, — продолжала она. — Иначе бы здесь все давно уже пошло под откос. — Она указала рукой на горы бумаг на столе. — Неоплаченные счета, напоминания о задолженности… Я хожу работать в супермаркет в Бад-Зодене, чтобы дом и мастерская не пошли с молотка и мы не оказались в том же положении, что и Сарториус. Надо же как-то жить дальше. Я просто не могу себе это позволить — жить прошлым, как мой муж.

Пия молчала. Она не в первый раз сталкивалась с такими ситуациями, когда какое-нибудь несчастье выбивало из колеи или совершенно разрушало жизнь целой семьи. Какими же сильными должны быть такие люди, как Андреа Вагнер, чтобы день за днем просыпаться утром и продолжать борьбу, не имея ни малейшей надежды на успех! Было ли у этой женщины вообще что-нибудь в жизни, что приносило ей радость?

— Я знаю Тобиаса с самого его рождения, — продолжала Андреа Вагнер. — Мы дружили с их семьей, как и со всеми остальными в деревне. Мой муж был начальником пожарной команды и тренером в молодежном спортивном клубе, а Тобиас был его лучшим нападающим. Манфред всегда им гордился. — По ее бледному, горестному лицу скользнула улыбка, но тут же погасла. Она вздохнула. — Никто от него такого не ожидал. И я тоже. Но как говорится, чужая душа — потемки…

— Да, вы правы, — кивнула Пия.

Вагнеры действительно хлебнули горя, и у нее пропало желание бередить старые раны фрау Вагнер. В сущности, у нее вообще не было никаких оснований приставать к ней с расспросами по давно закрытому делу. Если не считать этого смутного чувства.

Она попрощалась, вышла из дома и направилась через захламленный двор к своей машине. Из мастерской доносился визг пилы. Пия остановилась, подумала две-три секунды, потом развернулась и открыла дверь в мастерскую. Ничего в этом плохого не будет, если она сообщит и Манфреду Вагнеру о том, что он через несколько дней сможет похоронить останки своей дочери и навсегда перевернуть последнюю страницу этой страшной главы своей жизни. Может, он наконец найдет в себе силы начать новую жизнь. Он стоял к ней спиной, у верстака, и распиливал доску с помощью ленточной пилы. Когда он выключил станок, Пия окликнула его. Он был без наушников, в обычной замызганной бейсболке, в углу рта у него висела погасшая сигарилла. Он скользнул по Пии недружелюбным взглядом и нагнулся за следующей доской. При этом его сползшие штаны с пузырями на коленях обнажили не самую презентабельную часть его волосатой спины.

— Чего вы хотите? — пробурчал он невнятно. — Я занят.

С момента их первой встречи он не брился, от его одежды исходил резкий запах застарелого пота. Пия поежилась и невольно отступила на шаг. Как фрау Вагнер может жить рядом с этим опустившимся человеком? Ее сочувствие к ней еще больше усилилось.

— Господин Вагнер, я только что от вашей супруги, но решила сказать и вам… — начала Пия.

Вагнер выпрямился и повернулся к ней.

— Судебно-медицинская экспертиза… — Пия умолкла.

Бейсболка! Борода! Сомнений не было. Перед ней стоял тот самый мужчина, которого они разыскивали по снимку, вырезанному из видеозаписи на перроне.

— Что?

Выражение его лица представляло собой смесь неприязни и безразличия. Но потом он вдруг побледнел, словно прочел мысли Пии. Он попятился, в глазах его застыло выражение вины.

— Это… это был несчастный случай… — пробормотал он и беспомощно всплеснул руками. — Честное слово, я не хотел! Я… просто хотел поговорить с ней, клянусь!

Пия глубоко вдохнула. Значит, она все же оказалась права в своем предположении, что между нападением на Риту Крамер и осенними событиями 1997 года была прямая связь.

— Но… но… когда я услышал, что этот… этот ублюдок вышел из тюрьмы и вернулся в Альтенхайн… во мне опять все всколыхнулось. Я подумал: я же хорошо знаю Риту. Мы же раньше были друзьями. Я решил просто поговорить с ней, чтобы она уговорила его убраться отсюда… А она побежала от меня… Да еще стала махать кулаками и пинаться… и я вдруг… я вдруг так разозлился…

Он умолк.

— Ваша жена знала об этом?

Он молча покачал головой. Его плечи обвисли.

— Сначала нет. А потом она увидела фото…

Конечно, Андреа Вагнер узнала своего мужа, как узнали его и все остальные, кому они показывали снимок. Они молчали, чтобы защитить его. Он был один из них, человек, который потерял дочь, да еще таким страшным образом. Возможно, они даже считали несчастье, которое он причинил семье Сарториус, справедливым возмездием.

— Вы что же, думали, что этот номер сойдет вам с рук только потому, что вся деревня пыталась вас выгородить?

Всю жалость к этому человеку у Пии как рукой сняло.

— Нет… — прошептал он. — Я… я и сам хотел идти в полицию…

У него вдруг сдали нервы. Он грохнул кулаком по верстаку.

— Эта скотина, этот убийца отсидел свой срок, а моя Лаура умерла навсегда! Когда Рита не захотела меня даже слушать, у меня вдруг сорвало крышу. И эти перила были такие низкие!..

* * *

Андреа Вагнер стояла с непроницаемым лицом во дворе, скрестив на груди руки, и смотрела, как двое полицейских уводят ее мужа. Взгляд, которым она его проводила, говорил сам за себя. Между ними не осталось и следа какой бы то ни было привязанности, не говоря уже о любви. Единственное, что их связывало, были дети, их бесцветные будни или бесперспективность развода. Муж, который топил свои проблемы в вине, вместо того чтобы решать их. Пия вновь почувствовала глубокое сочувствие к закаленной в страданиях женщине. Будущее супругов Вагнер выглядело не более радужным, чем их прошлое. Она дождалась, когда патрульная машина выехала со двора. Боденштайн был уже в курсе и сказал, что позже допросит Вагнера в комиссариате.

Пия села в свою машину и пристегнулась. Развернувшись, она поехала через промышленную зону, состоявшую преимущественно из владений Терлиндена. За высокими заборами на обширной территории, посреди ухоженных газонов и паркингов, тянулись огромные цеха. Путь к главному корпусу, полукруглому зданию со стеклянным фронтоном, преграждали несколько шлагбаумов и проходная. Перед одним из шлагбаумов ждали своей очереди несколько грузовиков, на другой стороне охранники проверяли въехавшую машину. Какой-то грузовик, следовавший за Пией, посигналил ей: она уже включила сигнал левого поворота, чтобы повернуть на В-519 в сторону Хофхайма, но в последний момент решила все же заглянуть к Сарториусам и повернула направо.

Утренний туман рассеялся, уступив место сухому солнечному дню — прощальная улыбка позднего лета посреди ноября. Альтенхайн казался вымершим. Пия увидела лишь одну молодую женщину, выгуливавшую двух собак, и старика, который, облокотившись на низенькие ворота своего дома, беседовал с пожилой дамой. Она проехала мимо «Черного коня», мимо его еще пустой автостоянки, мимо церкви, взяла крутой поворот вправо и резко затормозила: толстая серая кошка с величавой неторопливостью переходила дорогу, не обращая внимания на машину.

Перед бывшим трактиром Сарториусов стоял серебристый «порше кайен» с франкфуртским номером. Пия припарковала машину рядом с «порше» и вошла во двор через открытые настежь ворота. Горы мусора и металлолома исчезли без следа. Крысы, по-видимому, тоже перебазировались в какое-то более хлебное место. Она поднялась по ступенькам на крыльцо дома и позвонила. Ей открыл Хартмут Сарториус. Рядом с ним стояла молодая светловолосая женщина. Пия не поверила своим глазам, узнав в ней Надю фон Бредо, артистку, известную во всей стране не в последнюю очередь благодаря ее роли комиссара полиции Штайн в гамбургском телесериале «Место преступления». Интересно, что ей здесь понадобилось?

— Ничего, я найду его, — сказала та Сарториусу, казавшемуся рядом с высокой элегантной красавицей еще более жалким, чем обычно. — Спасибо вам! Я не прощаюсь.

Она скользнула по гостье безразличным взглядом и прошла мимо, не поздоровавшись и даже не кивнув. Пия проводила ее взглядом, потом повернулась к Сарториусу.

— Натали — дочь наших соседей, — пояснил тот, прочитав удивление на лице Пии. — Они с Тобиасом вместе играли еще в песочнице, и она все эти годы, пока он сидел, поддерживала с ним контакт. Единственная из всех…

— Понятно, — кивнула Пия.

В конце концов, и знаменитая артистка должна где-то родиться и вырасти. Почему бы и не в Альтенхайне?

— Чем могу быть полезен?

— Ваш сын дома?

— Нет, он пошел прогуляться. Но вы проходите.

Пия прошла вслед за ним в дом и дальше на кухню, которая теперь, как и двор, выглядела гораздо более цивильно, чем во время ее прошлого визита. Почему люди всегда ведут полицейских на кухню?

* * *

Амели задумчиво брела вдоль опушки леса, засунув руки в карманы куртки. После бурной дождливой ночи наступил тихий, мягкий день. Луга, засаженные фруктовыми деревьями, были покрыты тонкой кружевной пеленой тумана. Солнце пробилось сквозь серые тучи, и лес то тут, то там вспыхивал осенними красками. Ветви деревьев перемигивались красными, желтыми и коричневыми огоньками последних листьев. Пахло желудями, сырой землей и дымом от костра, зажженного кем-то на одном из лугов. Амели, сугубо городской житель, жадно вдыхала свежий, прозрачный воздух. Она чувствовала небывалый прилив жизненных сил и не могла не признаться себе, что деревенская жизнь тоже имеет свои прелести. Внизу, в долине, раскинулась деревня. Какой мирной и безмятежной она казалась издалека! Красная машина, как божья коровка, проползла по дороге и исчезла в путанице жмущихся друг к другу домов.

На деревянной скамье у старого поклонного креста сидел мужчина. Подойдя ближе, она с удивлением узнала Тобиаса.

— Привет! — сказала она и остановилась.

Он поднял голову, и ее удивление перешло в ужас: темно-фиолетовые кровоподтеки покрывали всю его левую сторону лица, один глаз заплыл, нос вырос до размеров картофелины, а рваная рана на переносице была зашита.

— Привет, — ответил он.

Они с секунду молча смотрели друг на друга. Его красивые голубые глаза помутнели. Он явно превозмогал сильную боль.