«Наручниками», — подумал Дмитрий, улыбаясь. Точно поймал откуда-то чью-то мысль… При чем тут наручники?
Да ни при чем, у Димы так часто случалось. Придет откуда-то мысль и живет секунду. А он, Дима, пытается найти ее смысл — потаенный, тщательно спрятанный, потому что — это как игра. Кто-то гадает на картах Таро, а он вот — на обрывках мыслей, забредающих в его голову.
Он лежал на кровати, вытянувшись блаженно, под одной простыней. Из приемника на улице орала Глюкоза, где-то ругались матом громко и с чувством.
— Ну, жизнь, короче, идет, — усмехнулся Дмитрий. — Все идет по плану, ничто не меняется, пока противник еще вовсю резвится, но скоро придут наши, и мы победим…
— «Замуж захотела», — противно ныли два гнусавых голоса на улице, и Дмитрий простонал:
— Да что ж у них все мысли о замуже, и ведь как гнусят-то гадко, боже мой!
Он посмотрел на часы.
Время еще было, пусть немного, просто поваляться вот так, позволяя телу получить несколько минут покоя, неги и истинного удовольствия…
А за окном надрывалась эта странная певица, и, если бы вместо нее Дмитрий услышал птиц, он был бы счастлив, но…
Этот мир был устроен совсем не так, как хотелось Дмитрию. Мир отчего-то подчинялся законам большинства. Большинство птиц не любило, а любило глупых кур с надтреснутыми голосами, трансвеститов и хамов.
Ушедший сон не оставил даже сладкого полудремотного состояния. Дмитрий понял, что спать ему больше не хочется, перевернулся на спину и уставился в желтоватый потолок. Надо, что ли, ремонт сделать. И тут же засмеялся. Да, да… Надо. Только не ему. Потому что от ремонта ровным счетом ничего не изменится в его восприятии жизни. Он стал циником, как все бывшие романтики, напялил на себя панцирь насмешки. И ему плевать, какой у него потолок. В конце концов, когда небо серое, никто же не лезет его ремонтировать и красить в голубой цвет? Хотя это было бы забавно.
На столике тикали часы, как бомба замедленного действия.
Дмитрий знал, что еще пятнадцать минут — и будильник разразится визгами. Он вздохнул и сел в кровати. Нажал на кнопку будильника, чтобы предотвратить эти ариозо взбесившейся коровы.
Настроение у него было средней паршивости, он срочно нуждался в кофе, которого не было, поскольку вчера он забыл его купить.
Он нуждался в отдыхе от человечества, в гордом одиночестве, но — это было недосягаемо. В девять утра он должен был объединиться с частью этого человечества в едином трудовом порыве.
Он еще в чем-то нуждался, но забыл, как это называется, да и не был уверен, есть ли это вообще на земле.
Да и в конце концов, это «что-то» тоже было недосягаемо, как кофе и гордое одиночество, и какой, стало быть, смысл задумываться, что же это такое?
Прошлепав на кухню, он остановился и загадал, что, если наберется кофе на маленькую чашечку, все будет сегодня хорошо. Что-то изменится в его жизни в лучшую сторону.
Банка из-под «Амбассадора» стояла в центре стола, пустая и важная. По этому поводу Дмитрию снова пришел в голову афоризм: «Всем наберется кофе на маленькую чашечку, все будет сегодня хорошо».
На дне лежали жалкие крошки, и Дмитрий снова улыбнулся.
— Вот и еще один афоризм, — пробормотал он себе под нос, выгребая из банки остатки кофе. — Вот тебе, Димочка, жалкие крохи счастья на сегодняшний день…
Кофе получился жидкий и противный.
Дмитрий вздохнул, допив последний глоток, подумал, что лучше б он удовольствовался крепким чаем, а такое «счастье» ему совсем не понравилось на вкус, и, тихонько напевая «Полет валькирий», отправился в душ.
«Лучше горечь полной мерой, чем жалкое, выпрошенное, убогое счастьице», — придумал он новую строчку. Но она ему не понравилась. В ней не хватало изящества.
— И в тебе не хватает изящества, — сообщил он своему отражению. — Но, если посмотреть вокруг, всему на свете не хватает этого самого изящества. Так что убиваться по поводу того, что его не хватило тебе лично, — в высшей степени смешно и неразумно.
Он долго стоял под горячими струями, приходя в себя, возвращаясь к надоевшей, скучной действительности уже окончательно, бесповоротно, без всяких надежд на спасение, потом он чистил зубы так, словно от их белизны зависела судьба всего человечества, слушающего Глюкозу с Веркой Сердючкой… Кстати, тут же ему вспомнилась и Вера Анатольевна, и настроение провалилось в преисподнюю… Он чуть не порезался, когда брился, и поморщился невольно, рассматривая себя в зеркале.
— Что она во мне нашла-то? — спросил он у собственного отражения жалобно. — Совсем баба не в себе… Или это у нее уже маразм наступил?
Ответа на этот вопрос он не знал. Подозревал он, что и сама Вера Анатольевна не сможет ему ответить трезво и вразумительно.
— Сердючка, — пробормотал он зло и насмешливо. — А мне теперь хоть на работу не ходи, право слово…
Ему и в самом деле было тошно ходить в редакцию с тех пор, как там появилась эта дама с орлиным взором и вечно поджатыми губами. Дело, впрочем, было совсем не в ее характере, хотя имела она нрав пренеприятный. Как говорила Танечка, этой дамой уже давно управлял комплекс неполноценности, плавно переросший в манию величия. Последствия подобного недоразумения всегда были губительны для окружающих.
Дело было в том, что Вера Анатольевна Карасева, поэтесса и драматург, пятидесяти пяти лет от роду решила влюбиться со всей страстью, на которую была способна, в скромного художника-иллюстратора Дмитрия Сергеевича Воронова, двадцати девяти лет от роду.
И что он, Дмитрий Сергеевич, с этой напастью мог поделать, он и знать не знал.
Больше всего на свете Тоне хотелось спать. Она стояла за прилавком, и ей было обидно, что кто-то снова решил все за нее. На сей раз это была Шерри.
Тоне к такому положению вещей было не привыкать. Она всегда принадлежала окружающим ее людям. У них были собственные жизни, а у Тони всегда получалась общественная. Она всегда почему-то была обязана прийти на помощь, заменить кого-то на работе, посидеть с детьми и так далее, тому подобное, до бесконечности…
Сейчас вот надо было поработать за Шерри. Потому что ее фингал, как следствие личной жизни, был важнее Тони. Важнее Пашки. Важнее всех Тониных и Пашкиных прав и свобод. То есть все права и свободы мигом превратились в обязанности.
Она вздохнула, расставила на прилавке баночки и флакончики, поболтала с соседкой Риткой и замерла как изваяние у бесконечно надоевшего ей стенда с продукцией двух французских фирм — «Ив Роше» и «Пьер Рико», дорогих и относящихся для самой Тони к разряду непозволительной роскоши.
И фирменный костюм Тоне тоже смертельно надоел. Если раньше она находила в синем платьице с белым воротником французскую изысканность, то теперь казалась себе в нем вышедшей из моды лет сто назад, тусклой и безжизненной куклой.
«Так нельзя, — подумала Тоня, страшно недовольная собой. — Нельзя же начинать день с нытья и ворчания… Надо найти срочно что-нибудь хорошее».
Из телевизионного отдела доносился бодрый голос ведущей. Та советовала непременно найти утром что-нибудь позитивное, отвечая Тониным желаниям.
Тоня решила, что это судьба прикинулась телеведущей. Это она настоятельно требует вспомнить что-нибудь хорошее, приятное, позитивное, чтобы и день прошел с улыбкой на лице.
В конце концов, от Тониной улыбки зависит выручка, а от выручки Тониной зависит уровень благосостояния Тони, Пашки и матери.
Тоня напряглась изо всех сил, пытаясь привлечь в голову приятные воспоминания, но ничего хорошего не вспоминалось.
Только Шерри, которую Тоня оставила на диване с чашкой кофе, смотреть разные сериалы.
Пашка, которого Тоня решила все-таки оставить у матери еще на денек, не очень-то доверяя Шерри.
Потом ей уж совсем непонятно вспомнилась машина, промчавшаяся мимо нее, такая красивая и недостижимая, и Тоне стало грустно до слез, что никогда она не станет богатой. Даже если поступит приказ свыше всем стать богатыми И правительство раздаст все деньги, чтобы все жители страны стали богатыми в обязательном порядке, Топя все равно умудрится остаться бедной.
Потому что планида такая, как любил говаривать Тонин друг детства Женька, утонувший по пьяни в мелководной речушке два лета назад.
В супермаркете царила утренняя тишина — только в продуктовых отделах наблюдалось шевеление. Люди по утрам не ходили глазеть на косметику, телевизоры и музыкальные инструменты. Они по утрам хотели есть. И пить.
Тоня достала журнал столетней давности — забытый здесь Шерри гламурный «Космополитен», и попыталась найти позитив там. Но только больше расстроилась от созерцания полированных красавиц, голубоватых красавцев и интервью с «успешными» женщинами. «Успешные» женщины врали Тоне нагло в лицо, что стать «состоявшимися» в этой стране так просто, раз плюнуть, плюнул — и все, здрасте-мордасте, Тоня состоялась, она теперь бизнесвумен! При этом у одной «состоявшейся» был папа чиновник, у другой — любовник бандит, а у третьей — муж заправлял нефтяным бизнесом…
У Тони любовника не было вообще, папа был инженером когда-то, потом пенсионером, а теперь и вовсе его не стало, а бывший муж работал охранником в какой-то мелкой фирме и все деньги пропивал, а то, что оставалось, тратил на тупые отечественные детективы и такую же недалекую отечественную порнуху.
Так что не было у Тони никаких шансов в этой «солнечной стране» стать успешной и состоявшейся женщиной. Обдумав все это, Тоня и сама удивилась, когда обнаружила, что от осознания данного неоспоримого факта у нее вдруг улучшилось настроение и на губах появилась улыбка.
«Да я просто и не хочу ей быть, — призналась она себе в полном восторге. — Не хочу я быть этой самой скучной, высокомерной, лакированной успешной тетехой! Вот и все…»
Грустное настроение еще плескалось где-то глубоко, на самом дне души, но Тоня уже словно птичка расправила крылья и спину выпрямила, сама удивляясь этому внезапному состоянию свободы и радости, посетившему ее в тот момент, когда она поняла, что ее вполне устраивает собственная судьба. И сама Тоня саму себя вполне устраивает.
А то, что люди в ней нуждаются, — так это же хорошо!
Это очень хорошо, повторила про себя Тоня, улыбаясь первой посетительнице — «успешной» и «состоявшейся», с усталым и надменным лицом. Тоне стало ее так жалко, когда та подбирала себе крем для снятия макияжа, и Тоня выбрала для нее самое лучшее, что было, и вздохнула ей вслед сострадательно. «Бедняжка, — подумала Тоня. — Сохранить здоровую кожу при таком слое косметики практически невозможно… Она ведь меня старше-то всего года на два, а выглядит, будто старше меня лет на двадцать…»
Так начался ее рабочий день, и уже через час она совсем забыла и о своих неудачах, и о Шерри, балдеющей перед телевизором в Тонин выходной день, и про все, что омрачало ей жизнь, потому что Тоне эта самая жизнь очень нравилась. Даже когда жить было трудно и казалось, что она Тоне в тягость только и никакого будущего у Тони нет, она все равно ее любила.
В конце концов, как говаривал тот же Тонин приятель Женька, безответная любовь всегда самая сильная.
«И получается, что вся моя жизнь — это сгусток сильных чувств, — мрачно усмехнулась про себя Тоня. — Или меня безответно любят, или я. Правда, я-то чаще люблю безответно».
И вспомнила вычитанное в каком-то гламурном журнале слово, мрачно уставилась в потолок и протянула:
— Ка-а-а-арма такая…
Шерри к тому времени уже устала смотреть телевизор. Она сделала то, чего делать не любила. Она задумалась о своей жизни.
Сначала-то она подумала о Бравине, который почему-то вчера не пришел. И не позвонил. Обычно он всегда ей звонил, умолял его простить, и Шерри прощала. Кстати, прощала она Бравина всегда с некоторой выгодой для себя. Результатами их совместных баталий были новые шубки, дорогая косметика, а один раз даже путевка в Анталию. Шерри даже разработала целую поведенческую тактику, чтобы безошибочно достигать желаемого.
Она даже хитренько провоцировала очередной скандал, когда понимала, что срочно нужен новый фен, например, или печка-микроволновка, или даже небольшой, но изящный несессер, увиденный ею в бутике.
Бравин был готов на любые подвиги, лишь бы Шерри его простила и вернулась. Так что и на сей раз Шерри была уверена, что все кончится тип-топ. Бравин три дня будет стоять на коленях, а потом Шерри начнет проявлять снисхождение. И вежливо намекнет, что очень хотела бы провести с ним пару недель на Средиземном море, потому что все их ссоры, на ее взгляд, происходят исключительно по той причине, что они последнее время отдалились друг от друга.
Причина была в отвратительной Эльке из соседнего отдела. Она, зараза такая, как раз вернулась из отпуска с гадким загаром, сияющая так, что у Шерри не оставалось никаких сомнений — эта барракуда сняла наконец-то дядьку побогаче Бравина.
Вот Шерри и решила, что им тоже пора съездить на это самое Средиземное море, и тогда Элька не будет проходить мимо с видом скучающей королевы Джиневры, загадочно мерцая улыбкой. Потому что она, Шерри, тоже будет стоять загорелая и красивая, гордая собой и состоявшейся удачной жизнью.
Впрочем, вчерашний скандал не был запланирован.
Шерри сразу загрустила, вспомнив его подробности. Мысль о награде пришла к ней ночью, когда она лежала, разглядывая черный потолок, с полными слез глазами, так и не дождавшись первого акта бравинского покаяния.
Это было как успокоительная таблетка перед сном. Подумав о море, Шерри стала успокаиваться, забывать о том, что произошло накануне, о том, что он так и не пришел и даже не соизволил позвонить…
Она видела только изумрудного оттенка воду, каких-то смуглых красавцев, щебечущих непонятные слова на птичьем языке и сверкающих ослепительными и обольстительными улыбками, низко над волнами кружащих альбатросов, и отовсюду — музыка Адриано Челентано и Тото Кутуньо… Этот удивительный мир так был заманчив и прекрасен, что Шерри с удовольствием бы там и осталась на всю жизнь, но она прекрасно понимала, что это только мечты, грезы, она заснет — и проснется в Тониной квартире, ожидая звонка Бравина, а потом все повторится…
Слава богу, она заснула, не успев додумать соцреалистические мысли. Они вернулись утром, после очередного конца какой-то серии, а следующим номером телепрограммы был уже отечественный сериал с озабоченными героями и странными девами с внешностью проституток. «На хрена ж мне смотреть про то, что я и так постоянно могу видеть», — подумала Шерри, щелкая пультиком в надежде найти что-нибудь еще. Она посмотрела про жизнь львиного прайда, но ей быстро это прискучило, потом послушала ток-шоу, где обсуждали идиотскую проблему трансвеститов, что тоже ее мало заинтересовало, и в конце концов выключила телевизор. Оставшись в тишине, она страшно затосковала.
«Так грустно, что хочется курить», — вспомнила она слова из дурацкой песенки, усмехнулась и отправилась на кухню, где сварила себе остатки Тониного кофе и закурила сигарету.
Бравин так и не позвонил.
Значит, все вчерашнее было правдой.
Шерри потрогала синяк под глазом, помешала ложечкой кофе, и ей стало так тоскливо, словно у нее закончилась внезапно жизнь.
— Все правда, — повторила она голосом безнадежно больного человека, которому сообщили, что недуг его смертелен, и горько заплакала.
Велосипед был лучше ног и лучше машины. В этом Дима был свято уверен. Остановившись перед неказистой хрущобой, Дима втащил его вверх по ступенькам и открыл дверь.
После того как у него два раза подряд сперли велик, он предпочитал оставлять его под надежным взглядом охранника.
За охрану приходилось расплачиваться то пивом, то новой компьютерной игрой, но это ничего. Куда хуже постоянно тратить деньги на новые велики.
Сегодня дежурил Василий, любитель компьютерных игр.
— Здорово, — обрадованно приветствовал он Диму, алчно взирая на велосипед.
— Привет, — ответил Дима и достал из сумки новую версию «Фарграй».
— Е-е-е-е, — удовлетворенно протянул Василий, разглядывая диск. — А тут пойдет?
— Тут не знаю, — честно признался Дима. — Попробуем. Но я дам тебе домой…
От счастья Василий «заклубился» розоватым дымом.
— А мымра уже пришла, — прошептал он доверительно, глядя в сторону редакционной двери. — Сидит там, курит свои папиросины… Слушай, а почему она курит папиросы? Как будто в войну произрастала…
— Она курит анашу, — сказал Дима с правдивым видом. — Привыкла от младости… Сам понимаешь — творческая элита…
— Мать ее, — уважительно поддакнул Василий.
Дима развел руками и шагнул в пропасть, именуемую редакцией журнала «Современная литература», за прекрасное оформление коей он отвечал.
Вера Анатольевна быстро материализовалась в пространстве большого кабинета, возле Диминого компьютера, с неизменной своей пахитоской и видом охотницы.
— Здравствуйте, Димочка, — пропела она голосом охрипшей от водки Дженнис Джоплин. — Что-то вы сегодня опоздали…
— Проспал, — улыбнулся Дима, целуя подставленную ему морщинистую руку, унизанную фамильными бриллиантами и пахнущую грубым табаком. — Молодость, женщины, вино…
Она рассмеялась покровительственно, погрозила пальцем с длинным, устрашающим ногтем и, снисходительно понизив голос, проговорила:
— Шалун…
— Не без этого, Вера Анатольевна, — признался он, втайне досадуя, что не умеет краснеть по заказу. А то как бы вышло чудно — отрок, мучительно краснеющий рядом со стареющей гранд-дамой… Просто сюжет для картины. Неравный адюльтер, мезальянс, Дмитрий Воронов, соблазняемый Верой Анатольевной. Художник, которого пытается обольстить королева Елизавета.
Она выжидательно смотрела на него, так пристально, словно и в самом деле ожидала немедленного объяснения в любви с последующим предложением руки и сердца. «Приложением», — усмехнулся Дима, отметив про себя, что нынче он что-то горазд на афоризмы. Может, ему уже пора бросить изобразительное искусство и податься в изящную словесность, заменив ушедших на покой Станислава Ежи Леца и Элиаса Канетти?
— Картинки посмотрим? — поинтересовался он охрипшим голосом, тон которого тут же был Верой Анатольевной совершенно неправильно истолкован, судя по самодовольной улыбке, искривившей ее лицо.
— Конечно, Димочка, — прошептала она с оттенком интимности, глядя ему в глаза и обещая райское наслаждение.
«Лучше бы ты предложила мне „Баунти“, — тоскливо придумал Дима новый афоризм и, чтобы не видеть ее призывно-устрашающего взгляда, сел за компьютер, поскольку теперь старая прелестница оказалась за его спиной. Что, впрочем, не мешало Диме испытывать судороги ужаса от ее навязчивого дыхания в затылок.
В принципе, подумал он, она неплохая тетка. Просто все представления о том, как должны выглядеть аристократы духа, она вынесла из примитивных книжек плохих и средних авторов, которые долгое время навязывались обществу в качестве «великих». Поэтому ей отчаянно хочется выглядеть Анной Андреевной Ахматовой, а не получается у нее… На самом деле-то она напоминает скорее чекистку на заслуженном отдыхе. Хотя верит ведь, что на самом деле именно так и должна выглядеть поэтесса.
И стихи… Дима невольно вздохнул от жалости. Такие стихи банальные, и глупые какие-то, и — что самое важное, никак тетка не поймет, что после пятидесяти смешно писать чувственную лирику, лучше уж за философские этюды взяться… А она все косит под семнадцатилетнюю девочку, сама не понимая, как это смешно…
«Я вслед тебе смотрю, как ты уходишь к другой… С прелестным запахом невинности и грез…»
Дима, конечно, молчал и рисовал даже юную красавицу и кучерявого бонвивана, хотя его так и подмывало изобразить старую графоманку с ее казбечиной в зубах и себя на велике, стремительно удирающего от ее объятий куда угодно, хоть к черту на рога, и даже не надо никаких соблазнительных красоток, право слово…
И без красоток он готов покинуть немедленно общество Веры Анатольевны.
— Как хорошо, — выдохнула она. — И как же правильно вы угадали…Он от удивления даже потерял дар речи и чуть не хихикнул глупо. «Что угадал? Она себя вот такой видит?» Слава богу, он удержался вовремя от опасной второй части, но первая успела вырваться на волю и завертелась прямо перед его носом, опасная, грозящая ссорой с работодательницей.
— Что угадал?
Она, слава богу, не придала этому вопросу судьбоносного значения, и Дима понял, что работу он пока не потеряет.
— Вы угадали внешность моей души, — кокетливо проворковала она и коснулась Диминых рыжеватых кудрей своими красно-вампирскими губами.
«Словно смерть меня коснулась», — подумал Дима, мужественно перенося эту смелую ласку.
И еще он подумал, что страшно недоволен обликом этой «красавицы», которая кажется ему глупой, напыщенной и расплывчатой, и еще вчера он стоял, глядя в ее пустенькие глазки, и думал, что надо что-то изменить в ее облике. Потому что — даже с этим бонвиваном в кудряшках все было нормально, а вот красавица должна быть другой. Похожей на деву светлую. Сошедшую с небес. Смотрящую в небо так, точно там ей видно что-то, чего не может никак разглядеть ни Дима, ни остальные представители человечества. Но раз Вера Анатольевна думает, что вот так неуклюже и пошленько выглядит ее душа, то… Дима невольно засмеялся.
А Вера Анатольевна, зардевшись от удовольствия, уже присела в кресло и затянулась новой папиросиной.
— Сварите-ка кофейку, — томно протянула она.
Дима хотел возразить, что для этих целей в офисе издательства присутствует секретарша Ритка, но промолчал. Покорно отправился за электрическим чайником, достал банку растворимого кофе, и тут ему снова пришел в голову афоризм. «Даже кофе, о котором мечтал только что, становится отвратительным в компании с неприятным человеком».
Поэтому чашку он достал только одну.
«Вот уйдет наша Вера Анатольевна, — решил он, — я этого самого кофе вволю напьюсь. А сейчас не хочу».
Правда, тут же подумал: а уйдет ли она сегодня вообще?
Ведь она на пенсии. И у нее, похоже, теперь одно только дело.
Изводить бедного Диму Воронова своим неминуемым присутствием в его жизни. Ах, в недобрый час появился он пред ее распаленными, страстными очами. Лучше бы ей Вася повстречался, право… Надо поток ее сознания направить на Васю. Это ведь чудо как романтично — поэтесса и охранник… И ново. И свежо.
Только было уже поздно — поезд поэтессиных чувств тронулся, и «колеса ее любви» нацелились именно на несчастного Диму, оставалось только дождаться, когда они раздавят его.
ГЛАВА 2
Казалось, этот день никогда не кончится. Тоня так устала, что ей уже не в радость были покупатели, вдруг свалившиеся откуда-то в таком количестве, словно был совсем не октябрь, а начало апреля. И почему-то покупали солнцезащитный крем и масло для загара, как будто им сказали, что лето снова настанет вот-вот, а то, что небо серое, это ничего. Временное явление, как в июне. Тоня, конечно, понимала, что это просто те счастливцы, которые растягивают себе лето, уезжая в солнечные края, где и слыхом не слыхивали об осенних дождях и неминуемом снеге.
Элька скучала рядом, положив голову на все тот же старый «Космополитен». Ее свитера и юбки почему-то никого сегодня не интересовали, а купальники старый азербайджанский хрыч Фарид почему-то не привез. Наверное, ему еще не сообщили, что осень и зима отменяются. Впрочем, куда больше скучала бедная Ритуля в музыкальном отделе — но для нее скучать было привычно. К музыкальным инструментам независимо от времени года народ особенно не тянулся. Ритуля подумала даже, не научиться ли ей с горя играть на арфе, но утешение было в одном. Ритуля уже давно позаботилась о себе, выбив у хозяина твердый оклад, не зависящий от продаж.
Она как-то сразу заподозрила, что продаж не будет. Правда, однажды ей повезло — какая-то группа закупила у нее целую партию инструментов, перед этим подвергнув ужасному истязанию громкими завываниями гитар и барабанной дробью. Ритуля все стерпела и в этот день горько пожалела о своем «окладе».
Обычно они болтали с Тоней, потому что с Элькой болтать было скучно и противно, но сегодня Тоня была занята.
У Тони не иссякал поток покупателей.
Тоня даже похудела от усердия.
И вообще подумала, что скоро начнет заговариваться.
«Нет, — думала она. — Я вообще к концу дня исчезну. Умру от усталости».
Потом выдалась свободная минутка, уже ближе к вечеру, и Тоня решила, что все закончилось.
«Все, — пообещала она себе. — Больше не стану связываться с Шерри. В конце концов, это ее день. Кто знает, вдруг она и выручку сегодняшнюю с меня потребует?»
Эта мысль показалась ей ужасной, потому что вместе с этой чертовой выручкой, плодом ее усилий, набиралась вместе с накопленными деньгами как раз необходимая для покупки роликовых коньков сумма.
Не то чтобы эти дурацкие роликовые коньки были так Тоне нужны, и нужны они были даже не Тоне, а Пашке, но в конце концов, если уж пришлось сегодня работать…
Когда в зале появился этот нелепый тип в старых джинсах, Тоня не обратила на него особого внимания, решив, что он по Риткину душу. Именно так вот, на Тонин взгляд, должны одеваться несчастные музыканты. Может, арфу даже купит, подумала она, отвернулась от него и вновь предалась мечтам о Пашкиных роликах.
Но тип направился прямо к ней, нахально разрушая все ее надежды на покой.
«Ну вот, — уныло подумала она, наблюдая за ним, — скорее всего, спросит сейчас дешевый лосьон после бритья… И мне придется объяснять ему, что самый дешевый стоит сто девяносто рублей… Он вытаращит на меня глаза, пожует сердито губами и начнет возмущаться. Как будто цены я и устанавливаю… И вообще — именно я и окажусь виновата в том, что он пришел сюда. А какого черта надо было ползти на второй этаж, если внизу отдел косметики и там можно купить дешевый „Арко“?»
И джинсы у него были старые, и плащ выглядел жутко. Какой-то нелепый, мешковатый. К джинсам вообще подошла бы больше куртка.
Странный тип.
Меж тем странный тип замер, беспомощно и близоруко щуря глаза, стал рассматривать выставленные за стеклянной витриной изящные флакончики духов, и особенно его заинтересовала пятицветная коробочка с пятью разными флакончиками, подарочный набор за баснословную, на Тонин взгляд, сумму.
— Пожалуйста, — начал он, оглядываясь на Тоню, — будьте так любезны…
Она изобразила на лице учтивость и живой интерес, догадываясь, что получилось у нее это так себе… Говорить ей не хотелось. Она сегодня так наговорилась на косметическую тематику, что к концу дня была похожа на выжатый лимон и стала врагом косметической продукции вообще.
— Да? — сказала она, удивляясь, что ей удалось выдавить из себя даже это.
— Покажите вот тот набор…
Тоня с сомнением и жалостью посмотрела на его унылый прикид и тихо сказала:
— Это подарочный набор. Он стоит пятьсот рублей. Для нее сумма была неподъемной. Но дяденька почему-то испуганно отшатнулся и пробормотал:
— Да, не пойдет…
— Дорого, — согласилась Тоня. — Хотя, с другой стороны, там целых пять флакончиков…
— Вот и я говорю, что ей это покажется дешевкой, — вздохнул странный тип. — Она не оценит…
Он перешел к стойке, где покоились дорогущие духи, и стал рассматривать их, низко наклонив голову и бормоча что-то себе под нос.
Он явно не собирался уходить. Тоня даже на часы посмотрела, но рабочий день заканчивался только через сорок минут и намекать странному покупателю, что здесь не выставка, и вообще отдел закрывается, она права не имела.
Придется терпеть.
Он все равно ничего не купит, а если и купит… На последние деньги. Порадовать молоденькую пигалицу, которой хочет пустить пыль в глаза. Вот какой, мол, я богатый и крутой… Что ж, за все удовольствия надо платить.
Она и сама не могла понять, почему этот мужик ее так раздражает. Если бы появился бритый гоблин, увешанный золотом и унизанный перстнями, с тупой физиономией, это было бы нормально. И лоснящийся чиновник тоже был бы к месту в своем желании выкинуть тысячу-другую государственных баксов на какую-нибудь крашеную куклу. Но не этот интеллигентный с виду дядька, начинающий лысеть, с беззащитным прищуром умных глаз…
Может, Тоне просто стало обидно за него? «Скорее всего, какой-нибудь учитель. Или преподаватель университета, — думала она, и раздражение постепенно уступало место жалости. — Получил денежку и теперь норовит ее выкинуть на мерзавку с крашеной башкой и отсутствием мыслей… А завтра жрать будет не на что…»
Она так прониклась сочувствием к глупцу, что не выдержала:
— Да купите вы эту коробочку! Откуда она узнает, сколько они стоят, эти духи? Они хорошие. «Ив Роше», между прочим. Старая известная фирма. А если она всякими «Кензо» предпочитает душиться, то она попсовая…
Он заинтересованно посмотрел на нее, и она отметила, что глаза у него странные. Красивые. И почему-то покраснела.
— Почему? — спросил он, не отводя взгляда.
— Что почему? — сердито буркнула она, наоборот, стараясь не встречаться с его глазами.
«И чего влезла, — отругала она себя мысленно. — Твои, что ли деньги?»
— Почему попсовая?
Он продолжал смотреть на нее с лукавым интересом, с легкой улыбкой на губах, которая удивительно ему шла.
— Потому что этими духами все душатся, — сказала Тоня, удивляясь собственной дерзости. — Как надо крутость показать, так непременно этими духами и надушатся… А чем «Ив Роше» хуже? Сами убедитесь, какой тонкий аромат…
Она достала коробку и открутила крышечку.
— Вот, — протянула странному покупателю флакон. — Ведь правда же, удивительная смесь? Такая почти неуловимая и окутывающая… А аромат должен именно окутывать… И еще… — Она убрала флакон в коробочку. — Если ваша дама хочет, чтобы ее запах существенно отличался от запаха, скажем, какой-нибудь заведующей оптовым складом, лучше брать духи малоизвестные… Наша Нина Иванна, толстенная и грубая дама, только дорогущими духами и пользуется…
Он слушал ее и улыбался.
— А какими, если не секрет? — спросил он.
— «Нина Риччи», — еще гуще закраснелась Тоня.
— Тогда давайте мне эту самую «Нину Риччи», — кивнул он. — И эту коробочку тоже…
Она вздохнула. Все-таки не пошли впрок ее наставления…
Он заплатил деньги и снова остановился рядом с ней.
— Эта Нина Иванна очень противная? — спросил он доверительно.
— Да нет, — сказала Тоня. — Просто она обычная, как половник… И надменная.
Он рассмеялся.
— Значит, эти духи то, что надо, — сказал он. И протянул ей набор из пяти флакончиков: — А это вам.
Она от растерянности открыла рот и попыталась впихнуть ему назад странный и неуместный подарок:
— Нет, что вы… Зачем это? Я не могу…
— Можете, — сказал он, продолжая улыбаться. — Потому что…
Он не договорил.
Тоня не успела сказать ничего, так быстро он повернулся и вышел прочь. Оставив ее с неожиданным подарком и глупой улыбкой, непонятно откуда появившейся на лице.
Он и сам не знал, зачем это сделал.
Сначала купил для Лоры подарок. И еще подарок. И духи. И цветы. Все подарки были нарочито банальными. За те годы, которые они с Лорой прожили вместе, Андрей уже научился великому искусству унижать подарком. Подчеркивать серость адресата.
Раньше, в первые годы брака, он в самом деле хотел порадовать ее, немного поражаясь тому, что порадовать Лору можно только «легкой промышленностью». То есть — тряпки, духи, дорогое белье… Если цветы, то непременно розы. А если повезет, — импортные, похожие на искусственные, или — орхидеи…
Лора всегда пыталась подчеркнуть свое сходство с этим бледным цветком, нежным и изысканным.
Она просто мечтала выглядеть именно так.
И сначала у нее это получалось. Тоненькая фигурка, мечтательные, грустные глаза, белокурые локоны…
После рождения Аньки все исчезло.
Оказалось, что фигура у Лоры массивная, с широкой костью, а волосы — темно-русые. И на орхидею она перестала походить совершенно. Наверное, все-таки надо иметь внутреннюю «орхидею», усмехнулся он про себя. А там нет вообще цветка. Все просто и примитивно.
Да, Лора не любила книги. Если она что-то и читала, это были исключительно «полезные» книги — здоровье, косметика, прически, диеты… и секс. То, что найдет практическое применение. То, что поможет Лоре вернуть облик орхидеи…
Он прикрыл глаза. «Боже, как стыдно, — усмехнулся он. — Я брюзжу, как старик. Я сам себя пытаюсь убедить, что не люблю ее. Свою жену. Бедную, запутавшуюся девочку, которая могла бы быть орхидеей, если бы не ошибочные представления об этом нежном и беззащитном цветке. Я бы должен сейчас умереть от жалости к этой девочке, а я пытаюсь мысленно ее уничтожить».
И все же он не мог уже снова полюбить ее, увидеть в ней ту хрупкость, которая пленила его много лет назад. Теперь она слишком изменилась. Даже кость стала шире.
Интересно, подумал он, останавливаясь на красный свет рядом с магазином «Дикая орхидея». А если бы она не посмотрела в юности фильм Залмана Кинга, любила бы она этот странный, нежный цветок?
И тут же перед глазами возникла маленькая продавщица с темными, собранными на затылке в хвостик волосами…
Он невольно улыбнулся, вспомнив нежную округлость щек, быстрый взмах длинных, темно-коричневых ресниц, удивление в больших, зеленоватых глазах.
И этот румянец на щеках, так украсивший ее полудетское личико…
«Орхидея», — подумал он, улыбаясь и почти забыв о Лоре.
Случайный подарок для его фантазии.
Образ, рожденный самим Богом, и образ, на который ему дали полюбоваться, запомнить ее случайные черты, чтобы воплотить в новом своем… «проекте»? Он ненавидел это обозначение.
И сериал тоже.
Новый фильм.
Длинный, загадочный, с маленькой героиней, похожей на Тави Тум, и на Режи — Королеву Ресниц, и на всех гриновских героинь, любимых Андреем всю жизнь…
И с Волком.
Он почти увидел ее, эту девочку, за которую Волк был готов отдать жизнь. Почувствовал ее теплое дыхание. И — несмотря на то, что эта маленькая продавщица была слишком хороша собой, а та, нужная ему девочка должна была обладать неправильными чертами лица и быть некрасивой, но прелестной, он почувствовал, что сможет теперь найти ее облик. В этой девушке из магазина было что-то от его героини. И, почувствовав это, он уже начал придумывать и ее…
Ах, как жалко, подумал он, трогая машину, что в жизни ему такие девушки встречаются нечасто! И случайно… А может быть, тут же нахмурился он, при ближайшем рассмотрении маленькая Ассоль окажется той же Лорой?
Все, что ни делается, исключительно к лучшему, вздохнул он, выезжая с городской магистрали в сторону Волги, где располагался его дом.
Их с Лорой дом.
Их любовное, черт его побери, гнездышко…
Он почувствовал, как сжалось сердце. Подстреленная на лету птица, усмехнулся он. Как в недавно увиденном фильме — летящая стая, а внизу охотники, и вот — сухие щелчки выстрелов, и птицы падают… Они пролетели огромное расстояние, стремясь обрести покой хоть на некоторое время, — и обрели вечный покой…
Никто никого не может обвинить. Птицы существуют для полета. Охотник существует для убийства летящей птицы. У каждого свой смысл существования.
И все-таки интересно, подумал он, а эта девушка в магазине — кто она? Охотник — или птица?
И недовольно поморщился, поймав себя на том, что мысли его снова вернулись к ней, а потом — улыбнулся…
Он не позвонил.
Шерри все еще не теряла надежды, стараясь не отходить далеко от телефона. Но Бравин не звонил.
Время, которое сначала текло медленно, убыстряло бег и теперь летело, превращая час в минуту…
Бравин не звонил.
В душе у Шерри начала подниматься паника. Она старалась не смотреть на часы. Она пыталась найти себе занятие, чтобы не думать о телефоне, молчаливом и безжалостном, но все ее занятия оставляли голову пустой и свободной. Она покрасила ногти на ногах и руках в темно-вишневый цвет. Ногти казались совершенно черными. Потом она зачем-то смыла макияж и снова накрасилась — продолжая при этом неотступно думать о Бравине. О телефоне. О том, что с ней теперь будет.
С этого дня у нее ничего не оставалось. Ни Бравина, ни квартиры, ни средств к существованию. Маленькую зарплату Шерри не могла посчитать средством к существованию. Скорее — к прозябанию. Вопрос «куда я денусь и как мне теперь быть?» не оставлял Шерри в покое. Когда она отправилась на кухню выпить кофе, вопрос последовал за ней и остался, не давая бедняге отрешиться от гнетущей реальности.
Она так измучилась, что была уже готова сама броситься к телефону, набрать бравинский номер и сдаться ему на милость, презрев остатки гордости. Искушение было так велико, что Шерри уже с трудом справлялась с собой.
— Скорей бы уж Тоня пришла, — бормотала она. — Если она будет ругать меня за то, что я все-таки позвонила Бра-вину…
Будет, усмехнулась Шерри, представив себе рассерженную Тоню. «Как ты могла, он же подлец, нельзя так унижаться…»
Она посмотрела снова сначала на часы, потом на телефон, потом снова на часы и, вздохнув, отпила из чашки обжигающий глоток кофе.
— Вот придет Тоня, — сказала она себе. — Посидим с ней, обе грустные, брошенные, несчастные… И станет нам хорошо. Поплачем, поговорим… Ну, поживу я у нее какое-то время, потом найду квартиру… А сдаться — всегда успеем.
И, решив так, с удивлением обнаружила, что паника исчезла и на губах появилась улыбка, и перестал ее волновать Бравин с его подозрительным молчанием, и телефон тоже…
День угасал, а работы было еще много. В принципе так было всегда. Дима уходил последним. В офисе оставались только он и охранник. И наступала благословенная тишина.
«Самое главное, что наша сексуально озабоченная старушка уйдет», — подумал Дима. Пока Вера Анатольевна не спешила. Она делала вид, что увлеченно рассматривает Димины иллюстрации, иногда издавала одобрительный возглас и долго смотрела в Димин затылок, призывая его обернуться. Когда же ей это не удавалось, она недовольно причмокивала вампирскими губами и щурилась, бормоча себе под нос, что это — «из рук вон плохо».
Диме было наплевать, что она думает. Его раздражало ее присутствие. Диму подмывало резко обернуться и спросить ее, чего она, собственно, ждет. И чего она хочет от него. Впрочем, он догадывался, чего именно. Задать такой вопрос было чересчур рискованно. Лучше промолчать. А то нарвешься на томный, многозначительный взгляд, и — не дай бог! — придется объясняться…
Поэтому Дима стоически терпел ее присутствие, стараясь не думать о ней. Пусть себе сидит. Пусть причмокивает. Пусть шепчет себе под нос мантры-заклинания.
Провожать-то ее он не пойдет, это пусть не надеется.
Видимо, последнюю мысль она уловила.
Поднявшись, посмотрела на часы и поинтересовалась:
— А вы, Димочка, домой не собираетесь?
— Нет, — буркнул он, не отводя взгляда от монитора. — Работы много… Надо успеть до завтра…
— Ну что ж, — протянула печально Вера Анатольевна. — Не судьба… Хотела вас пригласить на чашечку кофе… С коньяком.
«Боже ты мой, — подумал Дима. — Она хоть сама-то понимает, как это убого?» А ей сказал:
— Спасибо, как-нибудь в другой раз…
Она кивнула.
— Счастливо вам, Димочка, управиться… с работой…
— Спасибо, Вера Анатольевна…
«Шла бы ты скорее, оставила меня в покое».
Она замешкалась у выхода, обернулась и, обволакивая его томным взглядом, проворковала:
— До свидания, милый. До завтра…
Когда за ней закрылась дверь, Дима откинулся в кресле и выдохнул с облегчением:
— Слава богу…
Теперь можно было немного расслабиться.
Теперь можно было, подождав немного, отправиться домой.
Работу он сделал уже час назад…
Тоня и сама не знала, что с ней происходит. «Экая ты глупая, — думала она улыбаясь. — Какой-то дяденька подарил тебе духи на бедность, а ты и рада…»
И все же эта разноцветная коробочка грела сердце, и все вокруг казалось таким же разноцветным и радостным, как эта коробочка с духами, и Тоне хотелось сохранить это ощущение тепла и эту улыбку, пусть даже глупую…
Кто-то толкнул ее по дороге, проговорив что-то типа «двигаться надо, а не торчать тут как столб», но Тоня почему-то не отреагировала, только испугалась за благословенную коробочку с духами, покрепче ее прижала и пошла к остановке.
По дороге остановилась и увидела Бравина — он стоял в распахнутой куртке, прислонившись к машине. «Надо ему сказать, что Шерри нет», — подумала Тоня, но решила — не стоит, пусть себе постоит, подождет, так ему и надо! Уж к Бравину сострадания не стоит проявлять ни в коем случае.
Из дверей вышла девица и осмотрелась. Потом улыбнулась Бравину и быстро направилась к нему.
Тоня с этой девицей еще не успела толком познакомиться, да как-то и не стремилась. Девица была новенькая. Поставленная в «золотой и драгоценный» отдел, она и сама там стояла с видом «золота и драгоценности», всем своим видом источая надменность и презрение к окружающим. И только со своими клиентами она менялась, подобно хамелеону, становилась подобострастной и изогнутой в раболепном порыве. О, не со всеми — она словно вычисляла тех, которые могли бы, при желании, скупить весь отдел оптом. Вместе с продавщицей. На тех, кто победнее, девица посматривала с учтивым превосходством и скукой.
Дальнейшее показалось Тоне страшным сном, потому что Бравин ее поцеловал и распахнул дверцу машины, и девица забралась туда царственно, как владелица и Бравина, и машины, и целого мира…
И самым страшным в этом тандеме было рабское положение Бравина. Не то чтобы Тоня за него переживала, нет — она даже испытала нечто напоминающее ликование и подумала, что так ему и надо, этому животному. Но — воспоминание о том, как это самое раздавленное сейчас животное обращается с Шерри, словно вымещая на ней злобу за собственное теперешнее положение, заставило Тоню испытать и злость, и боль обиды за подружку, и жалость к ней.
Тоня немного постояла, провожая их ошеломленным взглядом, и подумала: что же теперь будет делать Шерри, дурочка Шерри, свято уверенная, что Бравин — ее, навеки?
Ей даже еще больнее стало там, глубоко внутри, и голова закружилась…
«Потом, — подумала она. — Я потом соображу, что делать… Или — пусть все образуется само?»
Она пошла дальше, и теперь ей казалось, что она несет что-то тяжелое, даже плечи ссутулились.
Мимо неслись машины, с фасада супермаркета хищно улыбалась белокурая красотка с ослепительными зубами, рекламирующая почему-то не зубную пасту, а краску для волос. Напротив нее куда-то устремился актер Хабенский в «Ночном дозоре», а Тоня наконец-то остановилась возле остановки своего автобуса, и ей казалось, что она живет своей жизнью и в своем маленьком мире, и нет там места ни для машин, ни для красотки этой саблезубой, ни для актера Хабенского… Только для Тони, для маленькой разноцветной коробочки и для мелкого Пашки. И для несчастной, глупенькой Шерри, которой кажется, что она любит этого самодовольного индюка, и которая будет сильно-сильно переживать и горько плакать, когда увидит этого надменного козла, раболепно изогнувшегося перед надменной «золотой» куклой.
Она покрепче прижала к себе разноцветную коробочку и даже прикрыла глаза, чтобы уйти от этих невеселых мыслей, и привычно стала придумывать свое «несбыточное», про дом на зеленом холме, и внизу было озеро, тихое-тихое, и небо было с медленно плывущими розоватыми облаками. Тоня сидела на берегу озера и рассматривала в чистой, прозрачной воде золотых рыбок. А из дома на холме доносились смех Пашки и голос матери и еще чей-то голос, мужской, незнакомый… И Тоня невольно улыбнулась, так все было хорошо в ее придуманном, тихом мире.
Автобус появился в конце улицы. Тоне даже стало немного грустно, что сейчас она вернется в привычный мир, к Шерри, войдет в свою малогабаритную квартирку, увидит привычное желтое пятно на потолке кухни, старую плиту с навсегда поселившимися на ее поверхности пятнами… Убогость этого мира была так несовместима с разноцветным миром Тониных грез, что ей стало грустно нестерпимо, как будто она ударилась о что-то твердое, и стало больно оттого, что ничто никогда не изменится к лучшему. «Все будет так, исхода нет» — тянутся нескончаемой серой чередой дни, работа-работа-работа! Ей захотелось вдруг громко закричать — она почему-то связала нескончаемую безнадежность будней вот с этой блондинкой, у которой были хорошие зубы. Как будто именно она и явилась причиной Тониной тоски.
«Да при чем тут она? У нее тоже жизнь скучная. Может, ей до смерти надоело сначала позировать, а потом на себя пялиться? И — кто знает, не чувствует ли она ежеминутно ненависть к себе людей, у которых не все в порядке? Не только с зубами, а с жизнью вообще?»
И — что случилось, Тоня? А ничего особенного…
Просто в очередной раз споткнулась о реальность, грустно усмехнулась она про себя. Мечтала бы поменьше, реже витала б в облаках, проще жить стало бы. Веселее. И как там Шерри? Позвонил ли ей уже Бравин? Тоня и не сомневалась, что позвонил, ему ведь Шерри необходима. Чтобы рядом с кем-то ощущать себя значимым и сильным. Люди, подобные Бравину, думают, что сила именно в этом. В унижении другого… Она вдруг вспомнила ту девицу, с которой он был, и ей стало не по себе. Как она скажет об этом Шерри? И надо ли ей об этом говорить?