Эндрю. Мне тоже лезли в голову такие мысли. Жаль, что семейство Хиарнов вообще должно работать.
Томас. Поднимайся, Мартин, и не говори глупости. Тебе привиделась золотая карета, ты мне все уши прожужжал ею. Ты сам придумал ее, всю расчертил, не забыл ни об одной мелочи, а теперь, когда конец близок и победа не за горами, когда лошади ждут, чтоб везти тебя в Дублинский замок, ты вдруг засыпаешь и потом болтаешь всякий вздор. Нам грозит убыток, ведь мы можем и не продать карету. Ну-ка, садись на лавку и принимайся за работу.
Мартин (садится). Попробую. Не понимаю, зачем я вообще за нее взялся, все какой-то дурацкий сон. (Берет колесо.) Какая радость может быть от деревянного колеса? Даже позолота ничего не меняет.
Томас. Начинай. У тебя была какая-то задумка насчет оси, чтобы колесо катилось гладко.
Мартин (роняет колесо и хватается за голову). Не получится. (Со злостью.) Зачем вам понадобилось, чтобы священник разбудил меня? Моя душа это моя душа, и мой разум - мой разум. И где они гуляют - моя забота. У вас нет власти над моими мыслями.
Томас. Нечего так разговаривать со мной. Во главе семейного дела стою я, и, племянник ты или не племянник, я не потерплю, чтобы ты или кто-то другой работал спустя рукава.
Мартин. Лучше я пойду. Все равно от меня толку не будет. Я должен... мне надо побыть одному... иначе я забуду, если не буду один. Дай мне, что осталось от моих денег, и я уйду.
Томас (открывает шкаф, достает мешок с деньгами и бросает его Мартину). Вот все, что осталось от твоих денег! Остальное ты потратил на карету. Если хочешь уйти - уходи, и с этой минуты мне плевать на тебя.
Эндрю. Послушай меня, Томас. Мальчишка еще не перебесился, но скоро это пройдет. Он не в меня, ему твои слова безразличны. Успокойся, оставь его пока, оставь его мне, послушай, я ведь понимаю его.
Он ведет Томаса вон из мастерской, и Мартин со злостью захлопывает за ними дверь, после чего садится и берет в руки льва и единорога.
Мартин. Я видел светящееся существо. Что это было?
Эндрю (открывает дверь и просовывает внутрь голову). Послушай, Мартин...
Мартин. Уходи. Не хочу больше разговаривать. Оставь меня одного.
Эндрю. Да подожди ты. Я понимаю тебя. Томас тебя не понимает, а я понимаю. Разве я не говорил, что когда-то был таким же, как ты?
Мартин. Как я? Ты тоже видел то, что не видят другие? То, чего тут нет?
Эндрю. Видел. В четырех стенах мне плохо. Томас не знает. О нет, он не знает.
Мартин. У него не бывает видений.
Эндрю. Не бывает. В его сердце нет места веселью.
Мартин. Он никогда не слышал нездешнюю музыку и нездешний смех.
Эндрю. Нет, Он не слышит даже мелодию моей флейты. Я прячу ее в соломе, что на крыше.
Мартин. С тебя тоже соскальзывает тело, как с меня? Твое окно в вечность открыто?
Эндрю. Нет такого окна, которое Томас закрыл бы, а я не мог открыть. И ты такой же, как я. Когда я по утрам еле волочу ноги, Томас говорит: \"Бедняжка Эндрю стареет\". Больше он ничего не хочет знать. Сохранять молодость - значит делать то, что делают молодые. Двадцать лет я дурачил его, и он ни разу ни о чем не догадался!
Мартин. Говорят, это экстаз, но какими словами объяснить, что он значит? Разум как будто освобождается от мыслей. Когда мы облекаем чудо в слова, эти слова так же похожи на чудо, как ежевика на солнце или луну.
Эндрю. Я понял это в те времена, когда меня считали буяном и все время докучали вопросами, что хорошего я нахожу в картах, женщинах и выпивке.
Мартин. Так помоги же мне вспомнить мое видение и разобраться в нем. Я все забыл. Постой, оно возвращается понемногу. Я знаю, что видел топающих единорогов, потом появился некто, все время меняющийся и в чем-то сверкающем. Что-то должно было случиться, так мне казалось, или быть сказано, что-то такое, после чего моя жизнь переменилась бы, стала бы сильной и прекрасной, как бег единорогов, а потом, потом...
Голос Джонни Бокача (за окном). Бедный я, бедный, нет у меня ни еды, ни работы, ни земли, ни денег, ни друга, ни приятеля, ни надежды, ни здоровья, ни тепла...
Эндрю (глядит в сторону окна). Те самые попрошайки. Отправляются со своими хитростями и воровством на Кинварскую ярмарку.
Мартин (нетерпеливо). Здесь неспокойно... Пойдем в другую комнату. Я пытаюсь вспомнить.
Эндрю. Вид у них не того. Надо их прогнать, но сначала дам им что-нибудь.
Мартин. Прогони их, или пусть они замолчат.
Другой голос.
Моей молитвой будет защищен
Всяк, кто поможет мне теперь,
Его поддержит в среду Рафаил,
В четверг накормит Сахиил,
Бедою в пятницу займется Хамиил,
И Кассиил богатство даст в субботу.
Если подадите нам, подадите самому Богу и укрепите богатство Небес.
Эндрю. Эй! Он лезет в окно.
Джонни карабкается вверх.
Джонни. Клянусь своими грехами, тут никого нет.
Подин (снаружи). Прыгай внутрь и посмотри, нельзя ли там что-нибудь взять.
Джонни (прыгает внутрь). Все мои благословения пусть обратятся в проклятия тем, кто ничего тут не оставил! (Переворачивает все.) Наверно, что-то есть в сундуке, но как его открыть?
Пригнувшись, Эндрю приближается к нему.
Нэнни (снаружи). Поторопись, хромой краб! Не век же нам тут стоять!
Джонни (хватает мешок с деньгами и обеими руками поднимает его над головой). Глядите-ка, что я нашел, глядите!
Эндрю подходит сзади и кладет руку ему на плечо.
Мы пропали! (Мешок шумно падает на пол.)
Мартин (подбегает, хватает его; головы в окне исчезают). Вот оно! Я вспомнил. Так оно и было. Это приказ. Кто прислал вас сюда?
Джонни. Несчастье послало меня сюда и голод, трудные пути Господни.
Нэнни (снаружи). Так оно так, мой бедняжка, мой единственный сыночек. Будь милостив к нему, ведь он лишь сегодня покинул тюрьму.
Мартин (обращаясь к Эндрю). Я пытался вспомнить - когда он произнес одно слово, у меня получилось. Я увидел того, кто держал сверкающую чашу.
(Поднимает руки.) Потом чаша упала и с громким стуком разбилась. И я увидел, как единороги топчут ее. Они разбили наш мир на кусочки - когда я увидел это, то закричал от радости! И услышал приказ: \"Разрушай, разрушай, разрушение творит жизнь, разрушай! \"
Эндрю. А с ним что делать? Он же хотел унести твое золото.
Мартин. Как я мог забыть или ошибиться? Нет, я все помню. На меня накатило, как волна, как речной поток.
Джонни (плачет). Голод и жажда привели меня сюда.
Мартин. Других посланий у тебя нет? Ты видел единорогов?
Джонни. Ничего я не видел и ничего не слышал. Я чуть не умер от страха и от тюремных ужасов.
Мартин. Надо разрушать все, что стоит между нами и Богом, между нами и блистающей страной. Круши стену, Эндрю, круши все, что между нами! Но с чего начать?..
Эндрю. О чем ты?
Мартин. Этот человек всего лишь начало. Он был послан - бедный, у него ничего нет, поэтому он видит Небо, как мы не можем его видеть. Он и его спутники поймут меня. Но как сделать, чтобы все люди потянулись к нам сердцем и поняли нас?
Джонни. А ячменный сок на что?
Эндрю. Ты хочешь возвысить людские сердца? Об этом ты думал все время? Если ты возьмешь на себя вину, я все сделаю. Но ты должен дать мне денег.
(Берет мешок.) О, у меня такое же сердце, как у тебя. Мы всех возвысим. К нам отовсюду сбежится народ. Это будет великий день.
Джонни. Можно мне пойти с тобой?
Мартин. Нет, оставайся тут. Нам нужно о многом подумать и многое сделать.
Джонни. Мы все погибаем от голода и жажды.
Мартин. Так купи себе поесть и выпить, чтобы стать сильным и храбрым. Собери людей. Приведи их сюда. Нам надо совершить нечто великое. Мне надо начать - и я хочу объявить об этом всему свету. Веди сюда всех, всех веди. А я пока приготовлю тут.
Он стоит, глядя вверх, словно в экстазе; Эндрю и Джонни Бокач уходят.
АКТ ВТОРОЙ
Те же декорации. Мартин расставляет кружки, кладет хлеб и прочее на стол. Он погружен в свои мысли.
Мартин. Входите, входите, все готово. Вот хлеб и мясо, я всем рад. (Не слыша ответа, он оборачивается.)
Отец Джон. Я вернулся, Мартин. Мне надо кое-что тебе сказать.
Мартин. Проходите. Скоро тут будут и другие. Не такие, как вы, но я всех приглашаю.
Отец Джон. Мне неожиданно припомнилось кое-что, о чем я читал еще в семинарии.
Мартин. У вас усталый вид.
Отец Джон (усаживаясь). Я уже почти подошел к дому, когда вспомнил, и побежал обратно. Это очень важно, ведь там речь шла о таком же трансе. Когда видение приходит свыше, хоть во сне, хоть не во сне, потом человек помнит все, что видел или слышал. Что-то должно быть, кажется, у святого Фомы. А я знаю, потому что много лет назад читал длинное рассуждение об этом. Но, Мартин, с тобой было другое, скорее это одержимость или навязчивая идея, когда дьявол входит в тело человека и мрачит его рассудок. Те, что отдают свое тело вражеской силе, мошенники, ведьмы и им подобные, часто видят то, что происходит в отдалении или должно случиться в будущем, но стоит им очнуться, и они обо всем забывают. Кажется, ты сказал...
Мартин. Что ничего не помню.
Отец Джон. Нет, что-то ты помнил, но не все. Природа - это один великий сон, а в снах обитают опасные злые духи, но Бог выше Природы. Она - тьма, но Он все проясняет, потому что Он - свет.
Мартин. Теперь я все вспомнил. По крайней мере, то, что имеет для меня значение. Один бедняк принес мне весть, и теперь я знаю, что должен делать.
Отец Джон. А, понятно, весть, вложенную в его уста. Мне приходилось читать о таком. Бог иногда творит вестника из обыкновенного человека.
Мартин. Наверняка вы его встретили, ведь он только что ушел отсюда.
Отец Джон. Возможно, возможно, так оно и есть. Самого обыкновенного незаметного человека Бог иногда посылает с вестью.
Мартин. В моем видении были топающие единороги. Они разрушали наш мир. Я должен его разрушить; о разрушении говорил вестник.
Отец Джон. О разрушении?
Мартин. Чтобы вернуть прежнюю прекрасную жизнь, прежнее великолепие.
Отец Джон. Ты не первый, кто видел этот сон. (Поднимается и принимается ходить взад и вперед.) Он давал о себе знать то в одном месте, то в другом, являлся то к одному человеку, то к другому. Ужасный сон.
Мартин. Отец Джон, вы когда-то думали о том же.
Отец Джон. В старину люди жили праведной жизнью, и было много святых. Тогда была почтительность, а сейчас лишь работа, да бизнес, да как пожить подольше. Ах, если бы кто мог изменить это все в одночасье, пусть даже войной и силой! Святой Сиаран молился в пещере о возвращении прошлого!
Мартин. Не обманывайте меня. Вам было веление.
Отец Джон. Зачем ты допытываешься? Ты спрашиваешь о таких вещах, о каких я рассказывал только моему духовнику.
Мартин. Мы вместе. Вы и я должны объединить людей.
Отец Джон. Я тоже спал, как спал ты, это было давно. И у меня было твое видение.
Мартин. И что случилось?
Отец Джон (резко). Ничего, это был конец. Меня послали в дальний приход, где я теперь служу и где нет никого, кого я мог бы повести за собой. С тех пор я там. Мы должны запастись терпением; мир был разрушен водой, а теперь он должен быть истреблен огнем.
Мартин. Зачем нам терпение? Чтобы прожить семьдесят лет, чтобы потом пришли другие и тоже прожили семьдесят лет; и так поколение за поколением, а тем временем прежний блеск будет все больше и больше тускнеть.
Снаружи слышится шум. Входит стоявший за дверью Эндрю.
Эндрю. Мартин говорит правильно и хорошо говорит. Разве это жизнь строгать доски для телеги или оглоблю? Ну нет. Разве это жизнь, спрашиваю я вас, сидеть за столом и писать письма человеку, который хочет карету, или человеку, который никогда не заплатит за сделанную карету? А тут еще Томас приструнивает: \"Эндрю, дорогой Эндрю, как у тебя с покрышкой на колесо?\" Разве это жизнь? Это не жизнь. Вот я и спрашиваю всех вас, о чем вы вспомните перед смертью? Сладкую чашу в уголке вдовьей распивочной вы вспомните. Ха, ха, вы только послушайте! Деревенские запомнят это до конца своих дней.
Мартин. Почему они кричат? Что ты сказал им?
Эндрю. Не думай об этом, ведь ты поручил мне вдохнуть храбрость в их сердца, что я и сделал. Среди них нет ни одного, у кого голова не горела бы, как бочка со смолой. Что сказал твой приятель-бродяга? Ячменный сок, сказал он.
Отец Джон. Проклятый злодей! Ты напоил их!
Эндрю. Ну нет! Я возвысил их до звезд. Так мне приказал Мартин, и никто не скажет, что я не исполнил его приказ.
Шум за дверью, и Попрошайки вталкивают внутрь бочонок. Они кричат: \"Ура благородному хозяину! \" - и показывают на Эндрю.
Джонни. Это не он! Вот он!
Показывают на Мартина.
Отец Джон. Зачем ты привел сюда это дьявольское отродье? Иди прочь, слышишь? Прочь! И всех забирай с собой!
Мартин. Нет, нет, я пригласил их. Нельзя так с ними. Они - мои гости.
Отец Джон. Это дом твоего дяди! Гони их отсюда!
Мартин. Знаете, святой отец, будет лучше, если уйдете вы. Возвращайтесь в свой приход. Я исполню веление, а для вас, верно, было лучше, что вы не подчинились ему.
Отец Джон и Мартин выходят.
Бидди. Повезло старику, что он не сунулся к нам. Ему кушать надо, но и нам голодать ни к чему! А не то выпотрошили бы его и сшили из его кожи мешки.
Нэнни. Не слишком ли ты торопишься? Посмотри-ка на себя сначала, у тебя все платье в пятнах, так ты спешила набить карманы! Это ты-то лечишь и предсказываешь судьбу? Голодная побирушка, вот кто ты!
Бидди. А тебя подымут завтра пораньше и поведут на тюремный двор, где твой сыночек топтал землю до сегодняшнего утра!
Нэнни. У него-то была мать, и он узнал бы меня, коли увидел бы, а твой сын не узнает тебя, даже если встретит на виселице.
Джонни. Знать-то я тебя знаю, ну и что из того? Что толку мне было шляться с тобой? Что мне доставалось от тебя? Да не видел я от тебя ни днем, ни ночью ничего, кроме твоего вздорного нрава, хотя вечно тащился за тобой, обвешанный твоими мешками.
Нэнни. Ни дна тебе, ни покрышки! Что ему, видите ли, доставалось от меня! Уж побольше, чем мне доставалось от твоего папаши. Ведь, кроме обид и синяков, я от него ничего не видала.
Джонни. Так-то оно так, но ведь не бросала же ты его! Всегда ты была вруньей и дурой, такой и останешься даже на краю могилы.
Нэнни. Вечно я побиралась, а потом делилась с тобой, будь ты проклят! Лучше б мне было не знать тебя! Почему не наломала я прутьев покрепче, чтобы поучить тебя доброте и учтивости, пока еще было время?
Джонни. Ну вот, теперь о прутьях заговорила! Да не учила ты меня никогда и ничему, кроме воровства, и это с тебя, а не с меня взыщется за мои грехи в Судный день. Подин. Клянусь честью, у вас лучше получается, чем у Гектора, когда он дрался за свою Трою!
Нэнни. А ты помолчи! Нам не о драке надо думать, а о том, как набить брюхо и поспать вволю. Дай-ка мне немножко табачку набить трубку, - может, снимет он с моего сердца усталость от долгой дороги.
Эндрю протягивает ей табак, и Нэнни с жадностью хватает его.
Бидди. Мне надо было дать, а не ей. Уже сорок лет, как, закуривая трубку, я не забываю о табачной молитве. А она никогда и не вспоминает ни о чем подобном.
Нэнни. Смотри не подавись, зарясь на мою долю!
Они не могут поделить табак.
Эндрю. Ну, ну, ну! Вас хорошо принимают в этом доме, ну и нечего спорить и ругаться. Такие бродяги, как вы, должны смеяться и радоваться жизни. Неужели вы не знаете ни одной песни, которая веселила бы сердца?
Подин. Джонни Бокач хорошо поет. Он всегда пел на ярмарках, да вот в тюрьме охрип немного.
Эндрю. Ну, так спой хорошую песню, такую, чтоб от нее храбрым стало сердце мужчины.
Джонни (поет).
Спешите, парни, все ко мне,
Послушайте меня,
Я курицу тащил с двора,
Сержант пальнул в меня.
Его помощнички бегом
Примчались на подмогу,
Связали, словно петуха,
Не чую руку-ногу.
Судья велел меня сослать,
Корабль стоял в порту,
Вот, запрягли меня с тех пор
Пахать в чужом краю.
Эндрю. Ничего нет хорошего в твоей песне, очень она грустная. Для меня это все равно что пилить бревно. Вот подождите, я сейчас принесу мою флейту.
Уходит.
Джонни. Сдается мне, здесь не хватает добрых приятелей, а у того, молодого, достанет денег, чтобы приютить нас с нашими пожитками.
Подин. Ты считаешь себя слишком умным, Джонни Бокач. Лучше скажи, кто этот человек.
Джонни. Хороший парень, полагаю, имя которого скоро будет известно на всех дорогах.
Подин. Ты восемь месяцев пробыл в тюрьме и ничего не знаешь о здешних местах. А здешние парни такого хромого бродягу, как ты, не примут к себе. Я-то знаю. Пару вечеров назад обдирал козлят для тех ребят, что живут в горах. Это было в каменоломнях за полем - там они обсуждали свои планы. У них на уме дом богатеев на площади. И знаешь, кого они ждут?
Джонни. Откуда мне знать?
Подин (поет).
Ах, Джонни Гиббонс, будь здоров,
Пусть далеко за морем ты сейчас!
Джонни (вскакивает). Не может быть, ведь Джонни Гиббонс в бегах!
Подин. Я спросил о нем у старика, с которым мы вместе немножко выпили. \"Не задавай вопросов, - сказал он, - и делай, что говорят. Если у парня гордое сердце, у него хватит ума поднять соседей и наложить руку на все, что движется по дороге. Он научился этому во Франции, откуда совсем недавно приехал сюда, а там вина вдоволь. Лови удачу, - сказал он, - и не медли, а то все раскроется, и тогда уж ничего не будет\".
Джонни. Он приплыл по морю из Франции? Тогда это точно Джонни Гиббонс, но мне показалось, будто его зовут иначе.
Подин. У такого человека может быть сотня имен. Неужели он откроется нам, ведь он нас прежде в глаза не видел, да еще при том, что с нами женщины, у которых язык без костей? Вот он идет. Погоди и присмотрись, тот ли он человек, о котором я себе думаю.
Мартин (входит). Я сделаю флаг, и на нем будет единорог. Дайте-ка мне вон то полотно, а там краска. Мы не будет просить помощи у степенных людей позовем преступников, лентяев, болтунов, воров. (Принимается за флаг.)
Бидди. Странное название для армии. Я понимаю - Ленты {Аллюзия на североирландское тайное католическое общество (Ribbon Society).}, понимаю Белые Парни, Честные Парни, Молотильщики, Рассвет, но вот об Единорогах что-то не приходилось слышать.
Джонни. Совсем не странное, а как раз подходящее. (Берет в руки льва и единорога.) В доке такое часто приходится видеть. Вот единорог с одним рогом. А против кого он идет? Против льва конечно же. Когда он победит льва, корона упадет и все закачается. Неужели не понимаешь, что Лига Единорогов это лига, которая будет сражаться против властей в Англии и короля Георга?
Подин. Мы пойдем под этим флагом, и с нами парни из каменоломни? Неужели его они ждут? Значит, скоро будем брать Дом на площади? Там сколько хочешь оружия, и богатств хватит на весь мир, целые комнаты забиты гинеями. Вот уж тогда натрем башмаки воском, а лошадям сделаем серебряные подковы!
Мартин (поднимая флаг). Пока нас мало, но армия Единорогов будет большой армией! (Обращается к Джонни.) Почему ты принес весть мне? Ты помнишь еще что-нибудь? Еще что-нибудь было? Ты пил, и туман, мешавший твоему разуму, рассеялся... Ты видишь или слышишь что-нибудь неземное?
Джонни. Нет. Не знаю, что вы хотите от меня услышать.
Мартин. Я хочу начать разрушение, но не знаю, откуда начать... Ты слышишь голос?
Джонни. Нет. Я с масонами и ведьмами дел не имею.
Подин. Бидди Лалли у нас ворожит. Она часто бросает кружки и, совсем как Колум Килле, говорит, что будет.
Мартин. Ты все знаешь. Скажи, откуда нам лучше начать и чем все закончится?
Бидди. Понятия не имею. Давно уж ничем таким не занималась. У меня суставы больные.
Мартин. Если ты что-то знаешь, то не имеешь права молчать. Помоги мне, иначе я могу пойти не туда. Мне известно, что я должен разрушать, но, когда я спрашиваю себя, с чего начать, меня берет сомнение.
Подин. Кружки вот, к тому же недопитые.
Бидди (берет две кружки и переливает содержимое из одной в другую). Брось белые деньги на четыре стороны.
Мартин. Вот! (Бросает монеты.)
Бидди. Без серебра ничего не получится. Мне от этого ничего не достанется. Еще и золото придется бросить.
Мартин. Вот гинея для тебя. Скажи, что ты видишь.
Бидди. О чем ты хочешь узнать?
Мартин. С кем я должен сразиться вначале... У меня непомерная задача... Наверное, со всем миром....
Бидди (переливает содержимое из одной кружки в другую и смотрит на дно). Ты не думаешь о себе. Ты приехал из-за моря, и не очень давно. Впереди тебя ждет лучший день в твоей жизни.
Мартин. Что это значит? Что я должен сделать?
Бидди. Я вижу много дыма. Пожар... Дым поднимается высоко над головой.
Мартин. Значит, мы должны сжечь все, что люди построили на земле. Они должны начать свою жизнь заново на зеленой пустоши, как это было сразу после Творения.
Роберт Говард
Бидди. Я вижу травки для моих снадобий, большую траву и маленькую травку, а ведь они точно берут жизнь из земли.
Золото пустыни
Джонни. Кому принадлежала зеленая Ирландия в давние времена? Разве не тем людям, которые жили тут? А кто владеет ею теперь? Те, что пришли из-за моря. Смысл в том, что надо разрушить большие дома и города, а поля и луга отдать потомкам древней расы.
Мартин. Да, да. Ты говоришь другие слова, но это не имеет значения. Впереди битва.
Подин. Вот слова Колума Килле: сначала будут сожжены четыре угла, а потом сгорит середина поля. Я вам говорю, таким было пророчество.
Бидди. Я вижу железные наручники, веревку и виселицу, но, наверное, они не для тебя, а для кого-то хорошо мне знакомого с давних времен.
* * *
Мартин. Это Закон. Мы должны уничтожить Закон. Вот он - первый грех, первый кусок яблока.
Кирби О\'Доннелл приоткрыл дверь своей комнаты и выглянул наружу, крепко сжимая в руке свой острый кинжал. Где-то вдалеке тускло горел факел, едва освещая широкий коридор, по обеим сторонам которого тянулись массивные колонны. Промежутки между этими колоннами казались темными колодцами, в которых легко мог притаиться кто угодно.
Джонни. Вот, вот. Теперешний Закон - самое худшее зло. Прежний Закон был всем на пользу, а в Законе англичан один грех.
Несколько мгновений американец вглядывался в полумрак коридора, но не заметил никакого движения и не услышал шороха. Огромный коридор казался пустынным. Однако он мог бы поклясться, что уловил звук шагов чьих-то босых ног и какое-то прикосновение к его двери.
Мартин. Когда не было законов, мужчины воевали друг с другом, а не как теперь, с машинами, которые делают в городах, и они были сильные телом. Они были похожи на Него, Который создал их по Своему подобию, словно еще не было грехопадения. А теперь они хотят спокойной жизни, как будто покой значит больше, чем сердечное веселье, и взгляд у них от страха стал печальным и пристальным. Мы должны победить и уничтожить законы.
О\'Доннелл всем своим существом чувствовал опасность, незримо кравшуюся к нему из темноты. Он был первым белым человеком, когда-либо побывавшим в недоступном, запретном для чужеземцев древнем городе Шахразаре, спрятавшемся высоко в афганских горах. Он был уверен, что его облик ни у кого не вызывает подозрений и сомнений; он пришел в Шахразар как Али эль-Гази, странствующий курд, а сейчас он был гостем во дворце правителя города. Но крадущиеся шаги, разбудившие его, были зловещим знаком.
Джонни. Вот и я говорю. Уничтожим законы и выставим вон англичан. Они писали законы для своего блага, а нам ничего не оставили, не больше, чем псу или свинье.
Он осторожно шагнул в коридор, закрыв за собой дверь, и в то же мгновение услышал легкий шорох одежды. Молниеносно, словно дикая кошка, он развернулся, и тут же к нему метнулась из тени между колоннами огромная черная фигура. Перед глазами О\'Доннелла сверкнуло лезвие ножа, но он успел отскочить в сторону и избежать удара. В тот миг, когда нож со свистом скользнул мимо него, его кинжал по самую рукоятку вошел в черную грудь.
Бидди. Я вижу старого священника, одного, в полуразрушенном доме, правда, не скажу, тот ли это священник, что был тут, или другой. Чем-то он напуган или расстроен и не находит себе места.
Предсмертный вопль нарушил тишину коридора, но тут же оборвался – из горла чернокожего незнакомца хлынула кровь. Нож негра со звоном упал на мраморный пол, и огромное черное тело, зашатавшись, рухнуло вниз лицом. О\'Доннелл перевернул его и стал вглядываться в лицо того, кто хотел его убить. Негр дернулся несколько раз и замер на полу, обагренном кровью.
Мартин. Так я и думал. Церковь, тоже - ее тоже нужно уничтожить. Когда люди боролись со своими страстями и страхами, так называемыми грехами, в одиночку, их души закалялись и крепли. Вот, очистим землю, уничтожим Закон и Церковь, и жизнь станет подобной языку пламени, огненному глазу... О, как мне найти слова... Все, что не настоящая жизнь, исчезнет.
Американец узнал этого человека, и пока стоял, глядя на свою жертву, в его сознании пронеслась цепь событий, так неожиданно оборвавшаяся нынешней ночью.
Джонни. Он говорит о церкви Лютера и о хромой Библии заморского Кальвина. Мы уничтожим ее и положим конец всему.
* * *
Мартин. Мы выйдем против всего мира и победим его. (Встает.) Мы - армия Звездных Единорогов! Мы разнесем его на кусочки. Мы завоюем мир, мы сожжем его. Отец Джон сказал, что мир уже давно должны были сжечь. Несите огонь.
Жажда обрести сокровища привела О\'Доннелла, принявшего вид странствующего курда, в недоступный Шахразар. Со времен Чингисхана этот город хранил богатство давно умерших шахов Хорезма.
Эндрю (обращается к Попрошайкам). Томас идет. Прячьтесь! Вам надо спрятаться.
Многие искатели приключений пытались найти сказочную сокровищницу, и многие из них погибли. Но О\'Доннелл нашел ее – только для того, чтобы потерять сокровища. Едва он пришел в Шахразар, как орда туркменов, во главе которых стоял Оркан Богатур, напала на город и захватила его, убив правителя Шайбар-хана. Пока на улицах города еще кипело сражение, О\'Доннелл нашел сокровища, спрятанные в потайной комнате дворца, и был поражен видом несметного богатства. Но он не мог унести оттуда сокровища и не решился оставлять их Оркану.
Все, кроме Мартина, убегают в другую комнату.
Входит Томас.
В Шахразаре находился посол одной европейской державы, строившей захватнические планы в отношении Индии и пытавшейся использовать для этой цели богатства Шайбар-хана. О\'Доннелл навсегда покончил с этими планами, но опьяненные победой туркмены тщетно продолжали искать сокровища.
Томас. Мартин, пойдем со мной. В городе творится что-то ужасное! Зло вышло наружу. Происходят непонятные вещи!
Незадолго до этого О\'Доннелл под видом курда Али эль-Гази спас жизнь Оркану Богатуру, и новый правитель, Шахразара принял мнимого курда в своем дворце, как почетного гостя. Никто и не догадывался о его связи с исчезновением сокровища, но только до поры, до времени – и О\'Доннелл еще раз мрачно взглянул на неподвижное черное тело.
Мартин. О чем ты говоришь? Что случилось?
Чернокожий был суданцем, слугой посла Сулейман-паши, и звали его Бабер.
Томас. Послушай, надо это остановить. Мы должны позвать всех приличных людей. Похоже, будто сам дьявол промчался тут, как ураган, и пооткрывал все кабаки!
О\'Доннелл поднял голову и обвел взглядом темные промежутки между колоннами. Ему почудилось легкое движение позади него в темноте. Быстро наклонившись, он схватил безжизненное тело и взвалил его себе на плечи – это удалось сделать только благодаря его стальным мышцам. Затем он двинулся по коридору. Если бы возле его двери нашли труп, то ему неизбежно стали бы задавать вопросы, но на вопросы О\'Доннеллу отвечать не хотелось.
Мартин. С чего бы это? Может быть, действует план Эндрю?
Он прошел по безмолвному широкому коридору и спустился по мраморной лестнице в мерцающий полумрак, словно восточный демон, который тащит свою добычу в ад; затем через задрапированную дверь вышел в небольшой темный коридор и дошел до гладкой мраморной стены.
Томас. А ты не имеешь никакого отношения к тому, о чем я сказал? В нашем приходе, да и соседских тоже не осталось ни одного человека, который бы не бросил свою работу, будь то в поле или на мельнице.
О\'Доннелл ударил ногой по этой стене, и мраморная плита сдвинулась. Он вошел в круглую комнату с куполом и мраморным полом, стены которой были увешаны тяжелыми расшитыми золотом портьерами, между которыми виднелись стены, украшенные золотым орнаментом. Бронзовая лампа излучала мягкий свет, отчего купол казался еще более высоким, теряясь во мраке, а портьеры выглядели таинственно и даже зловеще.
Это и была тайная сокровищница Шайбархана, но почему она опустела, знал только Кирби О\'Доннелл.
Мартин. Никто больше не работает? А неплохо Эндрю сообразил.
Когда он опустил на пол тело чернокожего слуги, у него вырвался вздох облегчения, потому что даже его стальные мышцы с трудом выдержали эту нагрузку. Он подтащил тело в середину комнаты и положил его на большой каменный круг в центре пола. После этого пересек комнату и взялся за золотую рукоятку, торчавшую из стены и казавшуюся частью золотого орнамента. Он потянул эту рукоятку книзу, и тотчас центральный круг, тихо повернувшись на невидимом стержне, открыл черную дыру, в которую скользнуло тело чернокожего. Из темноты донесся шум бегущей воды и смолк, потому что плита встала на место.
Томас. Нет ни одного мужчины, который не напился или не собирается напиться! Мои собственные рабочие, да и продавцы тоже сидят без дела на прилавках и бочках! Клянусь, от тамошней вони, криков и здравиц у меня волосы стали дыбом на голове!
Пол комнаты снова превратился в единое целое.
Мартин. И всем им сам черт не брат!
Томас (в отчаянии садится). Ты тоже напился. Вот уж никогда не думал, что и тебе это нравится.
Шорох за спиной заставил О\'Доннелла обернуться. Лампа висела низко, наполняя комнату призрачным нереальным светом. В этом неясном свете он увидел, как дверь бесшумно отворилась, и в комнату вошла какая-то темная высокая фигура.
Мартин. Ты не понимаешь, потому что всю жизнь работал. Ты говорил себе каждое утро: \"Что я должен сегодня сделать?\" А когда уставал от работы, то думал о том, что будешь делать завтра. Если же давал себе поблажку на часок, потом старался наверстать упущенное. Нет, лишь бросив работу, человек начинает жить.
На пороге стоял высокий стройный человек с длинными нервными руками и овальным лицом бронзового цвета с короткой черной бородой. Раскосые удлиненные глаза пристально смотрели на О\'Доннелла, одежда вошедшего была темной, темным был даже тюрбан. В его руке угрожающе блеснул револьвер.
Томас. Все это от французских вин.
Мартин. Я побывал за пределами земли. В Раю, в тамошних счастливых местах, я видел сияющих людей. Они все чем-то занимались, но ни один из них не трудился. Собственно, они так отдыхали, и все их дни заполнены танцем, рожденным тайным неистовством их сердец, или битвой, в которой мечи скрещиваются со звоном, словно со смехом.
– Сулейман-паша! – растерянно пробормотал О\'Доннелл.
Томас. Ты был трезвым, когда мы расстались. Почему никто не присмотрел за тобой?
Он до сих пор не смог понять, был ли этот человек уроженцем Востока, каким он казался, или переодетым европейцем. Может быть, ему удалось проникнуть в тайну самого О\'Доннелла? Однако первые же слова посла показали, что это было не так.
Мартин. Разве человек живет? Ведь Рай - это когда жизнь бьет ключом, когда все, к чему он днем прикладывает руки, ведет его от восторга к восторгу, когда в ночной тиши он возвышается до безрассудных размышлений. То, что получаешь без радости, как будто и не получаешь вовсе, лишь омрачаешь этим жизнь, а настоящую радость ощущаешь, лишь если тысяча лет кажется мгновением.
– Али эль-Гази, – сказал Сулейман, – ты лишил меня дорогого слуги, однако выдал мне тайну. Никто больше не знает об этой открывающейся плите. Я тоже не знал об этом до тех пор, пока не пошел за тобой после того, как ты убил Бабера. Я видел, как ты вошел сюда, и думал, что здесь находится сокровищница.
Томас, А я-то хотел послать тебя с каретой в Дублин!
До сих пор я подозревал тебя, а теперь утвердился в своих подозрениях. Теперь я знаю, почему сокровища до сих пор не найдены. Ты отправил их туда же, куда отправил тело несчастного Бабера. Ты почетный гость повелителя Оркана Богатура. Но если я расскажу ему, что ты лишил его сокровищ, как ты думаешь, защитит ли тебя его дружба от его гнева?
Мартин (отдает флаг Подину). Дай лампу. Свет еще не зажгли, а миру пора сгореть!
Назад! – прорычал он. – Я же не сказал, что я непременно расскажу обо всем Оркану. Не могу понять, зачем ты захоронил сокровища, разве что ты был фанатично предан Шайбар-хану.
Уходит в дверь, ведущую внутрь дома.
Он все так же пристально глядел на О\'Доннелла:
– Лицо, как у ястреба, тело словно из закаленной стали, – пробормотал он. – Я понял все, курдский щеголь.
Томас (замечает Эндрю). И ты здесь? А что тут делают бродяги? Почему дверь открыта? Почему ты не следишь за порядком? Я иду за полицейскими!
– Ты понял, как использовать меня? – осторожно переспросил О\'Доннелл.
Эндрю. Их теперь не найти. Они тоже разбрелись по кабакам. А почему бы нет?