– Тебя это забавляет?

– Что меня действительно забавляет, Берта, так это то, что Адамберг нас «сделал». Он здорово насолил Лалиберте.

– Рада, что тебе весело, но мы сейчас огребем по полной программе.

– Мы не виноваты, Берта, мы сделали все, что могли. Хочешь, я возьму разговор на себя? Я не боюсь.

Стоя посреди кабинета, Лалиберте отдавал по телефону приказы: разослать фото подозреваемого, перекрыть дороги, установить посты во всех аэропортах.

– Ну? – закричал он, бросив трубку. – Где вы были?

– Мы обыскали весь парк, суперинтендант, – сообщил Санкартье. – Что, если он шел пешком и что-то случилось? Он мог встретить медведя.

Суперинтендант рывком повернулся к сержанту.

– Ты рехнулся, Санкартье! Ты разве не понял, что он сбежал?

– Мы не уверены. Он собирался вернуться. Он человек слова, он прислал нам все, что собрал на судью.

Лалиберте стукнул кулаком по столу.

– Его сказки ничего не стоят! Вот, взгляни. – Он протянул Санкартье листок. – Его убийца умер шестнадцать лет назад! Можешь этим подтереться.

Санкартье не удивился дате смерти судьи.

– Возможно, существует имитатор, – мягко сказал он. – История про вилы была логичной.

– Это седая древность! Он нас поимел, так-то вот.

– Мне не показалось, что он лжет.

– Если так, все обстоит еще хуже. Значит, у него с головой совсем плохо, слетел с катушек.

– Не согласен, сэр.

– Это просто курам на смех, Санкартье. В его истории нет ни слова правды, все вымысел – от и до.

– Но он ведь не придумал эти убийства.

– Сержант, ты уже несколько дней пытаешься усидеть на двух стульях, – сказал Лалиберте, жестом предложив Санкартье сесть. – У меня кончается терпение. Слушай и включи мозги. В тот вечер Адамберг мечтал о «зеленом змие», так? Он столько принял на грудь, что был пьян как свинья. Выйдя из «Шлюза», еле ноги волочил и не мог выговорить ни слова. Бармен именно так и сказал. Правильно?

– Правильно.

– Он был агрессивен. «Если копы подойдут, я тебя проткну». Я тебя проткну, Санкартье, тебе это ничего не напоминает? В смысле орудия преступления?

Санкартье согласился.

– У них с блондинкой была любовь. А она ходила на тропу. Правильно?

– Правильно.

– Может, ока его бросила, а он был ревнив и сорвался. Такое возможно?

– Да, – согласился Санкартье.

– Моя версия: она вешала ему лапшу на уши насчет беременности. Может, хотела заставить жениться. И это плохо кончилось. Он не натыкался на ветку, Санкартье, он дрался с девушкой.

– Мы даже не знаем, встретились они или нет.

– Что ты пытаешься доказать?

– Я всего лишь сказал, что пока у нас нет доказательств.

– Мне надоела твоя упертость, Санкартье. Доказательств полно! В том числе его отпечатки на ремне!

– А если он оставил их до того? Они ведь были знакомы.

– Сержант, тебя что, заклинило? Она только что купила этот ремень. На тропе он внезапно увидел девушку. У него съехала крыша, и он ее убил.

– Понимаю, суперинтендант, но не могу в это поверить. Адамберг и убийство? Нет, невозможно.

– Не умничай. Вы были знакомы две недели. Что ты о нем знаешь? Ничего. Он изверг. И он убил ее, проклятый сукин сын. Если тебе нужно доказательство его безумия – пожалуйста: он не знает, что делал той ночью. Он все забыл. Так?

– Да, – кивнул Санкартье.

– И вы поймаете эту сволочь. Костьми ляжете, будете работать сверхурочно, пока он не окажется за решеткой.



Записка Виолетты, в которой она просила приютить ее друга, подействовала на Базиля, как приказ с самого верха, так что он ничуть не удивился виду измученного человека без багажа.

– Подойдет? – спросил он, открыв дверь маленькой комнаты.

– Да. Большое спасибо, Базиль.

– Прежде чем ты ляжешь, я тебя чем-нибудь накормлю. Виолетта грандиозная женщина, правда?

– Мать-Земля, говоря высоким стилем.

– Как ей удалось провести всех копов в Гатино? – спросил Базиль, явно радуясь успеху своей подруги.

Итак, Базилю известно главное. Маленький человечек с дивным цветом лица и очках в красной оправе сгорал от любопытства.

– Можешь рассказать про ее фокус? – попросил он.

Адамберг в двух словах описал операцию.

– Нет, – прервал его Базиль, вернувшись с бутербродами, – брось этот телеграфный стиль и расскажи обо всем подробно.

Адамберг описал все приемы Ретанкур, в том числе Ретанкур-невидимку в ККЖ и Ретанкур-кариатиду в ванной. Базиль особенно веселился, слушая рассказ о моральных страданиях Адамберга.

– Одного не понимаю, – подвел итог комиссар, – как она не упала. Я вешу семьдесят два килограмма.

– Знаешь, Виолетта – спец в таких делах. Она преобразует свою энергию во что захочет.

– Я знаю. Она мой лейтенант.

«Она была моим лейтенантом», – подумал он, входя в комнату. Даже если они пересекут Атлантику, в отдел он не вернется, а станет прятаться, как разыскиваемый преступник. Ладно, все потом, сказал он себе. Рассортировать образцы, разрезать на пластинки. Разложить по ячейкам.

Ретанкур присоединилась к ним около девяти вечера. Воодушевленный встречей Базиль приготовил комнату, ужин и выполнил ее указания. Он принес Адамбергу одежду, бритву, туалетные принадлежности и все необходимое на неделю.

– Плевое дело, – рассказывала Ретанкур, поедая блинчики с кленовым сиропом.

Адамберг вспомнил, что так и не купил сироп для Клементины. Миссия невыполнима, так сказать.

– Полицейские снова заявились около трех. Я читала, лежа на кровати, и разыграла для них целый спектакль: ужасное беспокойство за вас, уверенность в том, что произошел несчастный случай. Лейтенант волнуется за своего шефа. Бедная Жинетта, она меня почти жалела. С ними был Санкартье.

– Как он? – встрепенулся Адамберг.

– Расстроен. Мне показалось, что вы ему по-настоящему нравитесь.

– Это взаимно. – Адамберг представил себе ужас сержанта, узнавшего, что его новый друг взял да и убил вилами девушку.

– Он был расстроен и не усердствовал, – уточнила Ретанкур.

– В ККЖ некоторые считают его глуповатым. Портленс говорил мне, что у него в голове опилки.

– Он чертовски не прав.

– Значит, Санкартье не согласен с остальными?

– Похоже на то. Он как будто не хотел пачкать руки. Не участвовать, не влезать. От него пахло сладким миндалем.

Адамберг отказался от добавки. Мысль о том, что Добряк Санкартье, благоухающий миндальным молочком, не бросил его на съедение волкам, слегка взбодрила комиссара.

– Судя по воплям в коридоре, Лалиберте впал в бешенство. Они сняли наблюдение через два часа, и я спокойно уехала. Машина Рафаэля вернулась на гостиничную стоянку. Он выскользнул из сети. Он очень хорош, ваш брат.

– Да.

– Мы можем говорить при Базиле, – продолжила Ретанкур, разливая вино. – Итак, вы не хотите доставать документы через Данглара. Ладно. У вас в Париже есть свой человек?

– Кое-кого я знаю, но полагаться нельзя ни на одного.

– У меня есть надежный человек. Могила. Скала. Но вы должны пообещать, что у него не будет неприятностей, что вы не станете меня расспрашивать, не назовете моего имени, даже если Брезийон арестует вас и прижмет.

– Это само собой разумеется.

– Кроме того, он остепенился и больше не ввязывается в сомнительные дела, но если я попрошу, изготовит для вас документы.

– Это ваш брат? – спросил Адамберг. – Тот, которого вы прятали под халатом?

Ретанкур поставила бокал на стол.

– Как вы догадались?

– По вашему беспокойству. И многословности.

– К вам возвращаются полицейские навыки, комиссар.

– Спорадически. Как быстро он сможет их сделать?

– За два дня. Завтра мы изменим вам внешность и сфотографируем, отсканируем снимки и отошлем в Париж. Думаю, паспорта будут готовы к четвергу. Экспресс-почта доставит их нам в следующий вторник, и мы в тот же день улетим. Базиль купит билеты. Два билета – на разные рейсы, Базиль.

– Конечно, – кивнул тот. – Они ищут пару, так что разумнее будет разделиться.

– Мы переведем тебе деньги из Парижа. А сейчас побудь нашей мамочкой.

– И думать забудьте о том, чтобы высунуться наружу, – сказал Базиль. – Ваши кредитки в дело

пускать нельзя. Завтра фотографию комиссара опубликуют в «Ле Девуар». И твою тоже, Виолетта. Ты выехала из гостиницы, так сказать, «не простившись», и попала в черный список.

– Семь дней в заточении, – посчитал Адамберг.

– Нечего хандрить, – сказал Базиль. – У нас есть все необходимое. Будем читать о себе в газетах, развлечемся.

Базиль был оптимистом, его не смущало даже то, что он прячет у себя потенциального убийцу. Слово Виолетты было для него законом.

– Я очень люблю ходить, – улыбаясь, сказал Адамберг.

– Здесь длинный коридор. Будете шастать туда-сюда. Виолетта, тебя я вижу в образе пресыщенной богачки. Согласна? Завтра с утречка отправлюсь по лавкам, куплю тебе костюм, колье и каштановую краску для волос.

– Одобряю. А комиссару пойдет большая лысина, на три четверти макушки.

– Отлично придумано, – одобрил Базиль. – Лысина меняет человека. Костюм в бежево-коричневую клеточку, лысина и животик.

– И седина, – добавила Ретанкур. – Купи осветлитель. И лимон. Нам нужны профессиональные материалы.

– У меня есть коллега – он кинообозреватель и свой парень. У него полно знакомых среди поставщиков. Завтра я все раздобуду. И сделаю фотографии в лаборатории.

– Базиль – фотограф, – пояснила Ретанкур Адамбергу. – В «Ле Девуар».

– Он журналист?

– Да. – Базиль хлопнул комиссара по плечу. – И у меня за столом сидит живая сенсация. Ты угодил прямиком в осиное гнездо. Не боишься?

– Риск есть, – ухмыльнулся Адамберг.

Базиль весело рассмеялся.

– Я умею молчать, комиссар. И я намного безобиднее вас.



За неделю Адамберг намотал по коридору Базиля не меньше десяти километров и после недельного заточения мечтал об одном – прогуляться по монреальскому аэропорту, но там было полно полицейских, что отбило у него всякое желание расслабляться.

Комиссар взглянул на свое отражение в стекле, проверяя, насколько он убедителен в роли шестидесятилетнего коммивояжера. Ретанкур изменила его от и до, он не сопротивлялся. Преображение здорово развеселило Базиля. «Сделай его грустным», – посоветовал он Виолетте. Так она и поступила. Глаза под выщипанными и выбеленными бровями смотрели совершенно иначе, Ретанкур даже осветлила ему ресницы, а за полчаса до отъезда закапала в глаза лимонный сок. Покрасневшие веки на бледном лице придавали ему усталый и болезненный вид, хотя губы, нос и уши, естественно, остались прежними, и Адамбергу казалось, что они оповещают весь белый свет о том, кто он такой на самом деле.

Он то и дело сжимал в кармане новые документы, как будто проверял, не испарились ли они. Жан-Пьер Эмиль Роже Фейе – такое имя присвоил ему брат Виолетты в великолепно исполненном фальшивом паспорте. В нем даже были проставлены визы: выездная – Руасси и въездная монреальская. Отличная работа. Если брат не уступает в талантах сестре, они могут смело открывать собственную фирму.

Настоящие документы Адамберга остались у Базиля – на случай досмотра багажа. Потрясающий тип этот Базиль. Он каждый день приносил им газеты, наслаждаясь хлесткими статьями об убийце в бегах и его сообщнице. Он был очень внимателен: чтобы Адамберг не чувствовал себя одиноким, он несколько раз сопровождал его в «коридорных хождениях». Базиль и сам любил пешие прогулки на природе и понимал, что его узника «снедает нетерпение». Они болтали, не закрывая рта, и неделю спустя Адамберг знал почти все о девушках Базиля и о географии Канады, от Ванкувера до Гаспези. Базиль никогда не слышал о доисторической рыбе, живущей в озере Пинк, и пообещал непременно нанести ей визит.

– И еще Страсбургскому собору, если однажды приедешь в нашу маленькую Францию, – добавил Адамберг.

Он прошел паспортный контроль, стараясь не думать ни о чем, кроме продвижения на французский рынок кленового сиропа, как поступил бы Жан-Пьер Эмиль Роже Фейе. Удивительное дело – он, умевший мгновенно обо всем забывать, сегодня едва справился со своим мозгом. Раньше он запросто абстрагировался от общего разговора, а теперь задыхался от страха, мысли разбегались…

Жан-Пьер Эмиль Роже Фейе не вызвал ни малейшего интереса у бдительных стражей границы, Адамберг оказался в зале вылета, заставил-таки себя расслабиться и даже купил бутылку кленового сиропа. Именно так поступил бы Жан-Пьер Эмиль Роже Фейе – купил бы сироп для своей матери. Шум моторов и взлет принесли Адамбергу такое облегчение, какое Данглару и не снилось. Он смотрел вниз, на удалявшуюся прочь землю Канады, и представлял, как мечутся в разные стороны сотни растерянных копов.

Оставался контроль в Руасси и Ретанкур – ей это тоже предстоит через два с половиной часа. Адамберг за нее волновался. Ее новый образ – «праздная богачка» – вызвал у комиссара ступор и очень развеселил Базиля. И все-таки Адамберг боялся, что ее вычислят по фигуре. Он вспомнил ее обнаженное тело. Крупногабаритное – что да, то да, но гармоничное. Рафаэль был прав, Ретанкур – красивая женщина, стыд ему и позор, что он никогда этого не замечал из-за ее габаритов и силы. Рафаэль всегда был более тонкой натурой.

Через семь часов, утром, шасси самолета коснутся бетонной полосы в Руасси. Он пройдет контроль и на мгновение почувствует себя живым и свободным. И это будет ошибкой. Кошмар продолжится – на другом континенте. Будущее Адамберга было пустым и белым, как дрейфующая льдина. Ретанкур, во всяком случае, сможет вернуться в отдел: она заявит, что скрылась, опасаясь ареста, мол, ее могли задержать как сообщницу. А ему уготована бездна. И жгучие сомнения насчет того, о чем не хотел вспоминать его мозг. Пожалуй, для него было бы лучше действительно убить, чем носить в себе убийственные сомнения.

Жан-Пьер Эмиль Роже без проблем прошел паспортный контроль в Руасси, но Адамберг не решился покинуть аэропорт, не убедившись, что у Ретанкур все получилось. Два с половиной часа он бродил из зала в зал, прикидываясь невидимым, как Ретанкур в ККЖ. Жань-Пьер Эмиль никого не интересовал – ни в Париже, ни в Монреале. Он то и дело подходил к табло, отслеживая возможные опоздания рейсов. Тяжелые транспортные самолеты. Его большая Ретанкур. Без нее сидеть бы ему в камере канадской тюрьмы, пропадая ни за грош. Ретанкур, его «носительница» и освободительница.

Незаметный человечек Жан-Пьер Эмиль стоял метрах в двадцати от коридора прилета. Ретанкур должна была употребить всю свою энергию на то, чтобы перевоплотиться в Генриетту Эмму Мари Парийон. Пассажиры один за другим выходили в зал, а его лейтенанта все не было. Неужели ее задержали в Монреале? Забрали в ККЖ? Допрашивали всю ночь? Она раскололась? Выдала Рафаэля? И собственного брата? Адамберг начал злиться на всех этих незнакомцев и незнакомок, которые шли мимо, радуясь возвращению, неся в сумках кленовый сироп и плюшевых оленей-карибу. Он упрекал их за то, что они – не Ретанкур. Кто-то схватил его за руку и оттащил в зал. Генриетта Эмма Мари Парийон.

– Вы совсем рехнулись, – прошептала Ретанкур, не забывая «изображать» пресыщенность.

Они вышли на станции Шатле, и Адамберг предложил лейтенанту воспользоваться последними часами его пребывания в образе бледнолицего Жана-Пьера Эмиля и пообедать в кафе. Ретанкур засомневалась, но потом согласилась, вспомнив, что с самолетом все прошло успешно, а вокруг полно прохожих.

– Будем делать вид, – сказал Адамберг, держа спину как Жан-Пьер Эмиль, – что я там не был. И ничего не натворил.

– Дело закрыто, комиссар, – объявила Ретанкур осуждающим тоном, и лицо Генриетты Эммы приняло несвойственное женщине ее склада выражение. – Все кончено, вы ничего не натворили! Мы в Париже, на своей территории, и вы снова стали полицейским. Я не могу верить за двоих. Я способна таскать вас на себе, но думать вам придется самому.

– Почему вы так уверены в моей невиновности, Ретанкур?

– Мы об этом уже говорили.

– Но почему? – настаивал Адамберг. – Вы ведь меня не любите?

Ретанкур устало вздохнула.

– Разве это важно?

– Мне – да. Очень важно. Жизненно важно.

– Не время говорить об этом сегодня или завтра.

– Из-за моего квебекского приключения?

– Из-за него тоже. Не время.

– Ретанкур, я хочу знать.

Она какое-то время размышляла, вертя в руках пустую чашку.

– Лейтенант, возможно, мы больше не увидимся, – настаивал Адамберг. – В сложившейся ситуации не до иерархии. Я всегда буду жалеть, что не узнал и не понял.

– Ситуация та еще, что да, то да. Я не принимала в вас того, что нравилось всем в отделе – вашей манеры «одинокого охотника», этакого детектива-мечтателя, всегда попадающего в яблочко. Я видела другую сторону: вы были совершенно уверены в своем чутье, осознавали собственное превосходство и не интересовались мнением других людей.

Ретанкур замолчала, не зная, стоит ли продолжать.

– Ну же, – попросил Адамберг.

– Как все, я восхищалась вашей интуицией, но не равнодушием к соображениям заместителей, вы ведь их почти не слышали. Вы самоизолировались, окружили себя почти непроницаемым коконом безразличия. Я плохо объясняю. Барханы в пустыне движутся, песок мягок, но для того, кто идет через пустыню, он сухой. Человек это знает, он идет через пустыню, но не может там жить. Пустыня не располагает к жизни.

Адамберг слушал очень внимательно. В памяти всплыли жесткие слова Трабельмана, и темная тень отчаяния коснулась его лба жесткими крыльями. Доверять только себе, отстраняя других людей, путая лица и имена. Ретанкур только что сказала ему то же самое, а ведь он тогда подумал, что майор ошибается.

– Печально, – сказал он, не поднимая глаз.

– Не слишком весело. Все дело в том, что вы всегда были где-то далеко, с Рафаэлем, образуя с ним единое целое. Эта мысль пришла мне в голову в самолете. В том кафе вы были одним существом.

Ретанкур нарисовала на столе крут, и Адамберг нахмурил выщипанные брови.

– Вы были с братом, – продолжала она, – чтобы он никогда не оставался один, вы поддерживали его, вы жили вдвоем в пустыне.

– В глубинах Торка, – предложил свой вариант Адамберг, рисуя другой круг.

– Если хотите.

– Что еще вы прочли в книге моей души?

– Что по всем этим причинам вы должны верить мне, когда я говорю, что вы не убивали. Убивает лишь тот, кто связан с другими людьми, вовлечен в их дела и чувства. Человек убивает, когда связи разрываются, когда он слишком бурно на это реагирует, когда имеет место подмена своего «я» на чужое: он – это я, значит, он – моя собственность, значит, он может стать моей жертвой. Это не ваш случай. Вы живете, постоянно лавируя, а человек, избегающий настоящего контакта, не убивает. Он недостаточно близок с другими людьми, чтобы принести их в жертву своим страстям. Не хочу сказать, что вы вообще никого не любите, но Ноэллу вы точно не любили. Значит, ни при каких условиях не стали бы ее убивать.

– Продолжайте, – повторил Адамберг, подперев щеку рукой.

– Черт, вы смажете грим. Я же просила вас не трогать себя за лицо.

– Простите. – Адамберг убрал руку. – Говорите же.

– Я уже все сказала. Тот, кто в любви соблюдает дистанцию, не убивает.

– Ретанкур…

– Генриетта, – поправила его лейтенант. – Следите за собой, черт побери.

– Генриетта, надеюсь, что однажды оправдаю ваше доверие и отплачу за помощь. Но сейчас продолжайте верить, что ваш шеф в ту проклятую ночь никого не убивал, хотя сам я этого не помню. Стойте на своем, будьте кариатидой, станьте олицетворением веры. Направьте на это всю вашу энергию. Тогда поверю и я.

– Верьте в собственный рассудок, – настаивала Ретанкур. – Я же вам объяснила. Вы – одинокий охотник. Сейчас самое время этим воспользоваться.

– Я понял, лейтенант, – сказал Адамберг, беря ее за руку. – Но ваша энергия станет для меня домкратом.

– У меня нет причин менять мнение.

Адамберг испытал сожаление, выпуская ее ладонь из своей, как будто покидал родное дерево, и вышел.



Комиссар посмотрел на свое отражение в витрине, проверяя, не потек ли грим, и ровно в шесть вечера занял позицию. Он знал, каким путем возвращается домой Адриен Данглар, и издалека заметил его нелепую длинную фигуру. Капитан прошел мимо Жана-Пьера Эмиля Роже Фейе, никак на него не отреагировав. Адамберг схватил его за руку.

– Ни слова, Данглар, идемте.

– Боже, что с вами? – сказал Данглар, пытаясь высвободиться. – Кто вы такой?

– Я – в обличье бизнесмена. Это я, Адамберг.

– Черт, – выдохнул Данглар, выискивая в лице незнакомца черты Адамберга.

– Вы в порядке, Данглар?

– Мне нужно с вами поговорить, – ответил капитан, оглядываясь по сторонам.

– Мне тоже. Поворачиваем и идем к вам. Не валяйте дурака.

– Только не ко мне, – сказал Данглар тихо, но твердо. – Сделайте вид, будто хотели спросить у меня дорогу, и отойдите. Встречаемся через пять минут у школы моего сына, вторая улица направо. Скажете сторожу, что вы от меня, встретимся в игровой комнате.

Вялая ладонь Данглара скользнула по руке комиссара, и он свернул за угол.

Придя в школу, Адамберг увидел, что его заместитель восседает на синем пластмассовом стульчике среди разбросанных мячей, книг, кубиков и других игрушек. Это показалось ему смешным, но он сел рядом, на такой же маленький стульчик, только красного цвета.

– Удивлены, что я не в застенках ККЖ? – спросил Адамберг.

– Не стану отрицать.

– Разочарованы? Встревожены?

Данглар молча смотрел на комиссара. Лысый дядька с белым как мел лицом и голосом Адамберга завораживал его. Младший сын капитана смотрел то на отца, то на странного типа в кремовом костюме.

– Я расскажу вам новую историю, Данглар, но сначала отправьте малыша подальше с книжкой. Сказочка будет кровавая.

Данглар что-то шепнул сыну, не сводя глаз с Адамберга.

– Итак, короткий фильм ужасов, капитан. Или ролик о погоне, как вам больше нравится. Но вы, возможно, уже знаете эту историю?

– Я читал газеты, – уклончиво ответил Данглар, пытаясь поймать взгляд комиссара. – Я знаю, в чем вас обвиняют, как и то, что вы сбежали.

– То есть вам известно не больше, чем любому другому обывателю?

– Можно сказать и так.

– Я сообщу вам подробности, капитан. – Адамберг придвинулся к нему на стульчике.

Рассказывая, – а он не опустил ни одной детали, – Адамберг следил за выражением лица капитана. Но на нем отражались лишь беспокойство, напряженное внимание и, пожалуй, удивление.

– Я говорил вам, она – исключительная женщина, – сказал Данглар, когда Адамберг закончил.

– Я пришел не за тем, чтобы болтать о Ретанкур. Давайте поговорим о Лалиберте. Он хорош, не так ли? Собрал на меня целое досье, за такое короткое время! Узнал даже то, что у меня из памяти выпали два с половиной часа на тропе. Потеря памяти оказалась для меня фатальной и дала козырь в руки обвинению.

– Само собой разумеется.

– Но кто об этом знал? Ни один канадец не был в курсе, ни один человек в отделе.

– Он вычислил? Догадался?

Адамберг улыбнулся.

– Нет, в деле это было зафиксировано как данность. Сказав «ни один человек в отделе», я преувеличивал. Вы были в курсе, Данглар.

Заместитель Адамберга медленно покачал головой.

– И вы меня заподозрили, – спокойно констатировал он.

– Да.

– Логично.

– Вы должны быть довольны – я в кои-то веки продемонстрировал способность рассуждать логически.

– Нет. На сей раз вам было бы лучше забыть о логике.

– Я в аду, тут все средства хороши. В том числе чертова логика, которой вы так хотели меня научить.

– Это правильно. Но что говорит ваша интуиция? Опыт? Сны? Что они говорят вам обо мне?

– Вы просите меня прибегнуть к их помощи?

– Да.

Самообладание заместителя и его прямой взгляд потрясли Адамберга. Он точно знал: бесцветные глаза Данглара не способны скрывать чувства, в них отражается все – страх, осуждение, удовольствие, недоверие. Сейчас в них читались любопытство и напряженная мысль. И скрытое облегчение от того, что шеф жив.

– Сны говорят мне, что вы ни при чем. Но это всего лишь сны. Опыт говорит, что вы бы так не поступили. Или сделали бы все иначе.

– А что говорит ваша интуиция?

– Что это почерк судьи.

– Упертая она, ваша интуиция.

– Вы сами спросили, хотя точно знаете, что ответы мои вам не нравятся. Санкартье посоветовал мне выбраться на берег и за что-нибудь уцепиться. Вот я и цепляюсь.

– Могу я сказать? – спросил Данглар.

Сын Данглара, которому надоело читать, вернулся к ним и забрался на колени к Адамбергу, которого наконец узнал.

– От тебя пахнет потом, – сообщил он, вмешиваясь в разговор.

– Очень может быть, – согласился Адамберг. – Я был в путешествии.

– Почему ты переоделся?

– Чтобы играть в самолете.

– Во что?

– В воров и полицейских.

– Ты был вором. – Мальчик не спрашивал, а утверждал.

– Ты прав.

Адамберг погладил малыша по волосам в знак того, что разговор окончен, и поднял глаза на заместителя.

– Кто-то копался в ваших бумагах, – сообщил Данглар. – Мне так показалось.

Адамберг жестом попросил его продолжать.

– Около недели назад, в понедельник утром, я обнаружил ваш факс, в котором вы просили послать дела в ККЖ. Буквы «Д» и «Р» вы написали крупнее, чем пишете обычно. Как будто в каждом слове звучал призыв: ДанглаР, ДанглаР! Потом меня осенило: Дело Рафаэля!

– Вы угадали, капитан.

– В тот день вы меня еще не подозревали?

– Нет. Логику я включил только следующим вечером.

– Жаль, – пробормотал Данглар.

– Продолжайте. Итак, дела?

– Это был сигнал тревоги. Я взял дубликат вашего ключа там, где он всегда лежит, – в верхнем ящике стола, в коробке со скрепками.

Адамберг понимающе моргнул.

– Ключ лежал в ящике – но рядом с коробкой. Вы могли сами его там оставить, но я засомневался, из-за «Д» и «Р».

– И были правы. Я всегда кладу ключ в коробку, потому что в ящике есть щель.

Данглар бросил взгляд на белое лицо комиссара. Адамберг смотрел на него привычным добрым взглядом. Странное дело, но капитан не был обижен тем, что патрон заподозрил его в предательстве. Возможно, он сам реагировал бы так же.

– Придя к вам, я очень внимательно осмотрелся. Вы помните, что это я укладывал коробку с папками в шкаф?

– Да, из-за моей раны.

– Мне показалось, что я очень аккуратно ее поставил. А в понедельник она была задвинута не до конца. Вы к ней прикасались? Искали что-нибудь для Трабельмана?

– Нет.

– Скажите, как вы это делаете?

– Что именно?

Данглар кивнул на сына, заснувшего на животе Адамберга.

– Сами знаете, Данглар. Я усыпляю людей. Детей в том числе.

Данглар с завистью взглянул на своего шефа. У него всегда была проблема с укладыванием Венсана.

– Все знают, где лежит дубликат ключа, – сказал он.

– Наседка, Данглар? У нас?

Данглар пнул ногой воздушный шарик, и тот полетел через комнату.

– Возможно, – наконец сказал он.

– Но что могли искать? Досье на судью?

– Вот это-то мне и не ясно. Мотив. Я снял отпечатки с ключа. Свои собственные. Другие стер либо я сам, либо визитер – прежде, чем положить его обратно в ящик.



Адамберг прикрыл глаза. Кто мог заинтересоваться делами по Трезубцу? Он ведь никогда не делал из них тайны. Усталость и недосып давили на плечи, но тот факт, что Данглар не предатель, успокаивал. Хотя доказательств невиновности заместителя – кроме честных глаз – у него не было.

– А как вы интерпретировали «Дело Рафаэля»?

– Я решил, что некоторые детали убийства семьдесят третьего года не следует сообщать канадцам. Но посетитель меня опередил.

– Черт! – выругался Адамберг и вскочил, разбудив мальчика.

– Но ничего не взял, – закончил капитан.

Данглар достал из внутреннего кармана три сложенных вчетверо листка.

– Я с ними не расставался, – сказал он, протягивая их Адамбергу.

Комиссар быстро просмотрел их. Как он и надеялся, Данглар изъял именно нужные документы! Капитан хранил их одиннадцать дней. Еще одно доказательство того, что он и не собирался сдавать его Лалиберте. Конечно, если не отослал в Квебек копии.

– На сей раз, Данглар, – сказал он, возвращая листки заместителю, – вы поняли меня через океан, по легкому намеку. Как же так получается, что мы иногда не понимаем друг друга, работая бок о бок?

Данглар усмехнулся.

– Думаю, все зависит от того, о чем мы говорим.

– Почему вы храните эти листки при себе? – поинтересовался Адамберг после паузы.

– После вашего побега за мной плотно следят. Ведут от работы до дома, куда, как они надеются, вы явитесь, если сумеете скрыться. Кстати, они не ошиблись. Вот почему я привел вас в эту школу.

– Брезийон?

– Разумеется. Его люди по ордеру обыскали вашу квартиру, как только пришло сообщение от канадцев. У Брезийона приказ, он вне себя. Один из его комиссаров обвиняется в убийстве и ударился в бега. По договоренности с канадскими властями министерство обязалось арестовать вас, если вы вернетесь во Францию. Предупреждены все полицейские страны. К себе вы вернуться не можете. К Камилле тоже. Вас ждут по всем известным адресам.

Адамберг машинально гладил ребенка по голове, от чего тот засыпал еще крепче. Если бы Данглар предал его, то не потащил бы в эту школу, чтобы спасти от ареста.

– Простите мои подозрения, капитан.

– Логика – не ваш конек, только и всего. Не повторяйте ошибку в будущем.

– Я твержу вам это много лет.

– Дело не в логике как таковой, а в вашей логике. Вам есть где спрятаться? Ваш грим скоро придет в полную негодность.

– Я думал о старой Клементине.

– Отлично, – одобрил Данглар. – Им такое и в голову не придет, вам там будет спокойно.

– Ну да, как в тюрьме.

– Понимаю. Я уже неделю только об этом и думаю.

– Данглар, вы уверены, что мой замок не был взломан?

– Уверен. У посетителя был ключ. Это кто-то из наших.

– Год назад из всей команды я знал только вас.

– Но, возможно, один из них знал вас, капитан. Вы не одного человека засадили. Кто-то из родственников мог решиться на месть. И подстроил все это, используя старое дело.

– Кто мог знать историю с Трезубцем?

– Все, кто видел, как вы поехали в Страсбург.