— Я и трое моих друзей приставлены тебя сторожить. Но я тебе так скажу: мне больно видеть загнанного в угол человека, который, того и гляди, отхватит лет пятнадцать отсидки. Поэтому я предлагаю сделку: ты говоришь, куда спрятал золото, и отдаешь мне Капитана Кидда, а я помогу тебе ночью смыться отсюда. Вон там, в лесу, у меня припрятана быстроногая лошадка — понимаешь, о чем я? Ты возьмешь ее, уедешь из этой страны, и никакой шериф тебя не достанет. Все, что от тебя требуется, — это золото и Капитан Кидд.

После тяжкой, угарной ночи распахнулась ширь, вольная, чистая. Клубился туман.

Аська бухнула чайник на плиту.

Собиралось посольство в Астрахань.

Ну что, по рукам?

— Что на премьере–то не был? Говнюк ты все–таки, Морж, ведь звали… — Обернулась, прищурилась. — Ты че, обдолбался, что ли?

Степан сидел на носу своего струга. С ним вместе на струге были: Иван Черноярец, Стырь, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, Михаил Ярославов, княжна. Княжна была нарядная и грустная. Степан тоже задумчив. Казаки помяты, хмуры: Степан не дал опохмелиться.

— Ты не получишь Капитана Кидда, — ответил я, — даже если меня задумают повесить.

— А что, — спросил Сигизмунд, — похоже?

Иван Черноярец распоряжался сборами. Наряжалось двенадцать стругов.

— Ну что ж, — он недобро усмехнулся, — сдается мне, что ты не так и далек от истины. Той ночью я наслушался немало разговоров о суде дедушки Линча.

— Хрен тебя разберет… А че на спектакле–то не был? Слушай, что ты вообще такую рань приперся? Ночевать негде, что ли? Поссорился? Выгнала она тебя? Ну и правильно сделала. Я бы тоже такого мудака выгнала…

— Князька-то взяли?— кричал Иван.— Как он там?

Здешние жители порядком возмущены твоей пальбой по Джиму Хэрригану.

Сигизмунд молчал. Аська вдруг забеспокоилась. Плюхнулась на табуретку напротив Сигизмунда. Пошуршала сигаретной пачкой. Пусто, конечно.

— Ничего! Маленько харю ему вчерась...

— Да не стрелял я в него, чтоб ты сдох!

— У тебя курево есть?

— Напяльте на его поболе. Пусть смеется, скажите! Прапоры взяли?

— У тебя будет чертовски много времени, чтобы доказать это, — сказал он, отвернулся и, зажав под мышкой дробовик, отправился в обход тюрьмы.

— В куртке.

— Взяли!.. А сколь брать-то?

Он поднялся, принес куртку, стал шарить по карманам.

Не знаю, сколько я просидел так, сжав ладонями виски, погруженный в страдания. Шум, доносившийся из города, казался слишком далеким, едва слышным. И мне было абсолютно все равно, линчуют меня на рассвете или в сумерках. Я совсем пал духом. Не было сил даже повыть на луну и этим хоть как-то облегчить душу.

— Тимофеич, сколь прапоров брать?

— Дай сюда.

— Десять.

Аська отобрала у него куртку, сама вытащила пачку. Куртку бросила в угол, на стопку старых газет.

Потом вдруг кто-то тихо позвал: «Брекейридж!». Я поднял голову и увидел Глорию Макгроу. Она заглядывала в окно, и до чего же были хороши в лунном свете ее золотистые волосы!

— Десять!

В чайнике тихо запела вода.

— Валяй, мучай меня, терзай! — словно в оцепенении сказал я ей. — Все прочие напасти уже пережил. Не хватало только тебя.

Двенадцать стругов пылали на воде живописным разноцветьем. Потягивал северный попутный ветерок; поставили паруса. Паруса шелковые, на некоторых нашиты алые кресты. Двенадцать стружков, точно стая лебедей, покачивались у берега.

— Так что стряслось–то? — спросила Аська.

— Но не хочу тебя мучить, — горячо зашептала она. — Я пришла помочь тебе, и мне все равно, что ты тут бормочешь.

— Поостерегись лучше, чтобы тебя не заметил Дикий Билл!

К Степану подошел Стырь (казаки подослали):

Сигизмунд вздохнул. Никак не мог заставить себя выговорить.

— Я уже поговорила с ним. Он не хотел подпускать меня к окну, но я пригрозила, что возьму разрешение у шерифа, и он дал десять минут на свидание. Кстати, он тебе бежать не предлагал?

— Что, Тимофеич, хотел я тебе сказать...

— Она… в общем, она пропала.

— Предлагал, — говорю, — а что?

— Нет,— кратко ответствовал Степан.— Гребцам можно по чарке. Иван!..

— Ушла от тебя, что ли? Поссорились?

Она чуть слышно скрипнула зубами.

— О!

— Да нет. Иначе… Говорю тебе: пропала. Пошли гулять… Собрались проехаться… Я в гараж пошел машину заводить, она во дворе ждала. И пропала.

— Так и знала. Подлая крыса! Я приехала сюда лесом, а лошадь оставила, не доезжая сотни футов, — хотела осмотреть тюрьму издали. Так вот: неподалеку отсюда приметила привязанную лошадь, а совсем рядом, в густых зарослях, человека с обрезом, Донован всегда тебя ненавидел, с тех самых пор, как ты перехватил у него Капитана Кидда. Вот он и задумал тебя убить «при попытке к бегству». Я как только разглядела засаду, так сразу и сообразила, в чем дело.

— Гребцам — по чарке.

— Погоди… Как — пропала? — Аська выпустила изо рта дым, скривилась. — Ну и дрянь же ты куришь, Морж. А куда пропала–то? Ушла, что ли?

— Добре!

— Нет. Пропала.

— Как ты меня нашла? — уже мягче спросил я — девчонка, похоже, и в самом деле предлагала мне помощь.

Стырь, печальный, пошел к своему месту. Оглянулся на атамана... Подсел к одному молодому гребцу.

— Сквозь землю, что ли, провалилась? Да вы поссорились?

— Я с самой Медвежьей речки ехала тайком за шерифом и нашими, — ответила она, — и слышала весь ваш разговор на тропе. А когда все уехали, поймала Капитана Кидда и…

— Васька, ты помнишь, собачий сын, как я тебя тада выручил?— ласково спросил он.

— Я не знаю…

— Постой! — воскликнул я обалдело. — Как ты сказала — «поймала Капитана Кидда»?

— Помню, диду... А чарку не отдам.

Чайник закипел. Аська еще раз, прищурившись, пристально поглядела на Сигизмунда. Налила ему в треснувшую чашку жидкого чая.

— Конечно, — спокойно говорит она. — Лошади нередко обнаруживают больше здравого смысла, чем мужчины. Конь вернулся к реке на то место, где тебя бросил, и ты бы видел, какой у него был убитый вид — а все оттого, что не мог тебя отыскать. Потом отпустила свою лошадку домой, а сюда приехала на Капитане Кидде.

— Пошто? Ты ж как огурчик сидишь! А у меня калган сейчас треснет. Помру, наверно.

— Ты что, потрошить ее возил?

— Все ясно! — Безнадежно было понять эту девчонку. — Я самый лопоухий кролик во всех Соединенных Штатах!

— У меня у самого...

— Не совсем, — возразила она. — Просто лошади способны отличать друзей от врагов, — и добавила, — чего, к сожалению, не скажешь о некоторых двуногих.

— Нет.

— Погодь. Давай такой уговор...

Ладно, довольно разговоров. Брекенридж, скорее выбирайся отсюда! Раскатай проклятую тюрьму по бревнышку, и мы ускачем в родные горы! Капитан ждет нас за той дубравой. В горах тебя в жизнь не поймают!

— А она точно беременная?

Степан вытащил из-за себя небольшую кожаную сумку с тяжелым, звонким содержимым. Бросил Федору:

— Спасибо, Глория, но у меня нет сил, — устало ответил я. — Все они вытекли, как виски из простреленного кувшина. Разнеси я тюрьму — что в том проку? На мне печать позора, и человек я конченый. Родичи от меня отказались, друзья бросили в беде.

— Передай Ивану Красулину, как там будем.

— Точно.



— Нет, не бросили! — воскликнула она. — Я не откажусь от тебя! Я буду рядом, хоть до Второго пришествия!

— Что ты слова цедишь? Если беременная, то никуда не денется. Вернется к тебе.

Народу высыпало на берег — видимо-невидимо. Кричали, махали шапками, платками.

— Но даже отец считает меня вруном и вором! — От отчаяния я чуть не разревелся.

— Не вернется, — сказал Сигизмунд. В историю исчезновения Лантхильды он не хотел посвящать даже Аську. Что–то удерживало. Он знал только, что ему нестерпимо плохо.

Степан шел в окружении есаулов, ничем не выделяясь среди них: на нем тоже было все есаульское. Только оружие за поясом побогаче. Шел он спокойно, голову держал прямо, гордо, чуть щурил в усмешке глаза.

— Ладно, Морж, колись. Откуда она у тебя взялась–то?

— Какое мне дело до того, что о тебе думают другие? Да будь ты хоть последним негодяем, я не брошу тебя! Или не веришь?

— А не послать ли нам этого воеводу к такой-то матери!— сказал Черноярец.— Тимофеич?

— Откуда… В гараже нашел. В гараж ко мне она влезла. Я сперва думал: воровка… Потом, вроде, гляжу — обторчанная. Одета не по сезону. От холода туда залезла, что ли… И по–русски не говорит.

— Дай срок, Ваня,— тряхнем. Весь Дон на дыбы поставим.

С минуту ничего не видел — глаза словно подернулись пеленой. Я ощупью добрался до окна, нашел ее руки, сжимавшие прутья решетки, и, едва сдерживая слезы, произнес:

— А ты, конечно, обвально в нее влюбился, — заметила Аська. — Романтик ты, Морж. Алые паруса.

Народ ликовал на всем пути разинцев. Люди, испытывающие на себе позор рабства, истинно радуются, когда видят того, кто ногами попрал страх и рабство. Любит народ вождей ярких, удачливых. Слава Разина бежала впереди его. В нем и любили ту самую затаенную надежду свою на счастье, на светлое воскресенье, надежду эту не могут убить в человеке никакие самые изощренные и самые что ни на есть тупые владыки. Народ избирает своего владыку...

— Глория, прямо не знаю, что сказать. Я был таким дураком, такое о тебе навыдумывал. А ты, оказывается…

— Ты не лучше, — огрызнулся Сигизмунд.

С полсотни казаков вошли с Разиным в кремль, остальные остались за стенами.

— Я актриса, мне положено, — рассудительно сказала Аська. — Я фактуру чувствовать должна.

— Забудем, — великодушно ответила она. — Пойми — если ты сейчас отсюда не выберешься, придется срочно что-нибудь придумывать в твое оправдание: чужаки — Харли, Джексон и Слейд рыщут по городу, заглядывают во все заведения и подбивают этих слабоумных из Рваного Уха тебя линчевать. Еще немного — и из города повалит толпа. Может быть, мне-то ты скажешь, куда дел золото из сумки Капитана? Я то знаю, что оно не краденое, но если б ты назвал место, думаю, это могло бы помочь.

— Замуж тебе надо, Анастасия, — сказал Сигизмунд. — Остепениться пора. Уже не девочка.



Я замотал головой:

— А я замужем, — беспечно отозвалась Аська.

Чтобы подействовать на мятежного атамана еще и страхом божьим, встречу с ним астраханские власти наметили в домашней церкви митрополита.

— Не могу. Даже тебе. Я обещал. Элкинс не может нарушить клятвы.

Сигизмунд знал Аську давно, но об этой пикантной подробности слышал впервые. Изумился, забыв на миг даже свое горе.

— Э!— сказал Степан, входя в церковку и снимая шапку.— Я в Соловцах видал: вот так на большой иконе рисовано. Кто ж из вас Исус?

— Ха! — усмехнулась Глория. — А скажи-ка: это, часом, не чужак ли какой подсунул тебе золото вместе со слезной мольбой передать его голодающей жене с детишками, да еще взял с тебя слово обо всем молчать, потому, мол, что его жизнь в опасности?

— Вот те на! А почему я ничего не знал?

— Сперва лоб перекрестить надо, оголтеи!— строго сказал митрополит.— Не в конюшню зашли.

Я прямо обалдел.

— А к слову не приходилось…

Разин и все казаки за ним перекрестились на распятие.

— Черт подери! А ты откуда знаешь? Подслушивала?

— Так,— это дело сделали. Теперича...

В последний раз достоверная информация о благоверном супруге доходила до Аськи три года назад. Якобы завис аськин муженек на каком–то московском флэту и, как доносили информированные источники, сторчался вконец. Застыл навек в позе «разящего богомола» и только тихо сочился «кислотой».

— Ага! Значит, так оно и было?! — Она даже запрыгала от радости. — Откуда, я знаю? Да потому что я знаю тебя, мой простодушный, мягкосердечный, гризли! Ну, видишь теперь, как ловко тебя провели? Все было подстроено. А дело, думаю, было так: сначала на тебя выходит Джадкинс и вовлекает в свой дурацкий поединок, чтобы ты упился до потери сознания и не смог потом доказать свое алиби. А пока ты спал, некто, с виду очень похожий на тебя, грабит дилижанс и, чтобы накалить страсти, стреляет в ногу старика Хэрригана. Затем этот парень, как уж там его зовут, через сообщника всучивает тебе золото с дилижанса и наводит на тебя шерифа.

— Всю ватагу привел?— крикнул вдруг первый воевода, покраснев.— Был тебе мой указ не шляться казакам в город, стоять в устье!

— А почему ты тогда не разведешься? — спросил Сигизмунд. И сразу понял, что глупость сморозил.

От стольких мыслей сразу у меня даже голова разболелась.

— Не шуми, воевода!— Сильный голос Степана зазвучал под невысокими сводами уютной церковки.— Ты боярин знатный, а не выше царя. В его милостивой грамоте не сказано, чтоб нам в город не шляться. Никакого дурна мы тут не учинили.

— Где же я его теперь добуду? Может, он уж и кони двинул давно…

— Похоже на правду, — неуверенно сказал я.

— Кто стрельцов в Яике побил? Кто посады пограбил, учуги позорил?.. «Никакого дурна!» — сказал митрополит зло.

— Естественно! — говорит Глория. — Иначе и быть не могло! Все, что сейчас требуется, — это найти Джадкинса, мнимого хозяина золота и гнедого, что был под грабителем. Но самое главное — найти того негодяя, что затеял эту грязную игру и упрятал тебя за решетку.

— Был грех, за то приносим вины наши государю. Вот вам бунчук мой — кладу.— Степан положил на стол перед воеводами символ власти своей.— А вот прапоры наши.— Он оглянулся... Десять казаков вышли вперед со знаменами, пронесли их мимо стола, составили в угол.

— Что же, ты так и будешь жить «соломенной вдовой»?

Степан стоял перед столом.

— Проще сказать, чем сделать, — задумчиво ответил я. — Невада кишит джентльменами, которые с готовностью пожертвуют ухом, лишь бы мне досадить.

— А вот дары наши малые.

— А насрать, — отозвалась Аська. — У меня приятель есть левый, надо будет — шлепнет мне штамп о разводе… Только на фига?

— Крупный мужчина, — как бы в раздумье продолжала Глория, — достаточно крупный, чтобы его приняли за тебя, с бритой головой и большим гнедым под седлом. Хм-м-м! Кто ненавидит тебя так, что готов на любую подлость, и в то же время достаточно хитер, чтобы подстроить такую ловушку.

Опять казаки расступились... И тринадцать молодцов выступили вперед, каждый нес на плече тяжелый тюк с дорогими товарами.

— А ты правда со сцены упала? — вернулся к прежней теме Сигизмунд, разглядывая ее подбитый глаз.

И тут из-за угла с дробовиком под мышкой появляется Дикий Билл Донован.

— Мишка!— позвал Степан.

— Да, только уже после спектакля…

— Уж больно ты заболталась, крошка, — сказал он. — Лучше тебе уйти. Шум в городе усиливается, и я не удивлюсь, если к тюрьме скоро заявится толпа возмущенных горожан с пеньковым галстуком для твоего дружка.

Мишка Ярославов разложил на столе перед властителями листы.

— Как тебя угораздило?

— Бьюсь об заклад, ты здорово рискуешь, если намерен защищать его, — криво усмехнулась Глория.

— Списки — кому чего,— пояснил он.

— Обыкновенно… Шла — оступилась. Чуть руку не сломала. А что тебя не было? Я ждала.

— Просим покорно принять их. И просим отпустить нас на Дон.

Билл рассмеялся, снял шляпу и ладонями разгладил черные волосы.

— В ПИБе проторчал, — коряво соврал Сигизмунд. — С бумагами. Народу–то на премьере много было?

За столом произошло некоторое замешательство. Знали: будет Стенька, будет челом бить царю, будут дары... Не знали только, что перед столом будет стоять напористый человек и что дары (черт бы побрал их, эти дары!) будут так обильны, тяжелы. Так захотелось разобрать эти тюки, отнести домой и размотать... Степан спутал властям игру. Князь Львов мигнул приказным: один скоро ушел куда-то и принес и поставил атаману табурет. Степан пнул его ногой. Табурет далеко отлетел.

— Да нет. Человек пятнадцать. Двое случайных, с улицы, а остальные — родственники да знакомые… А зря. Спектакль был — зашибись! Реж в последний момент живую чайку выпустил, уже к самому финалу — представляешь? Она метаться начала. Она и сейчас там летает. Мы ее вечером поймать не смогли. Спозаранку ловить пойдут двое наших. В этом помещении днем другие репетируют. Выпустят еще…

— А я и не думаю проливать свою драгоценную кровь ради какого-то паленого грабителя дилижансов, — сказал он. — Однако твоя мордашка мне нравится. Вот только никак не пойму: зачем тебе попусту тратить время с этим висельником, когда рядом стоит настоящий джентльмен? Ты посмотри на это чудо с репой заместо головы! И нет ни малейшей надежды, что на этой репе когда-нибудь вырастут волосы — до той поры его просто вздернут. И почему бы тебе не остановить свой выбор на достойном, красивом парне, у которого, как и положено, имеется отличная черная шевелюра? Вот как у меня, например.

— Спаси бог!..— воскликнул он.— Нам надо на коленках стоять пред такими знатными господарями, а ты табурет приволок. Постою — ноги не отвалются.

— Спит она, а не летает. Чайки днем летают.

Степан явно выхватил инициативу у властей — «прощенческого» зрелища не вышло. Князь Иван Семенович поднялся и сказал начальственно:

— Ты думаешь? — спросила Аська. — Слушай, а где ты свою девочку искать будешь? Давай завтра вместе искать пойдем.

— Элкинс опалил волосы, спасая из огня человека — запальчиво ответила Глория. — Он сделал то, чего никто и никогда не скажет о тебе, волосатая ты обезьяна!

— Про дела войсковые и прочия разговаривать будем малым числом.

— Ха-ха-ха! — оскалил зубы Билл. — А девчонка-то с характером! Но ничего, мне такие даже больше нравятся.

— Я уже звонил.

Воеводы, дьяк и подьячий с городской стороны, Степан, Иван Черноярец, Лазарь Тимофеев, Михайло Ярославов, Федор Сукнин — с казачьей удалились в приказную палату толковать «про дела войсковые и прочия».

— Может быть, я понравлюсь тебе еще больше, если скажу, что нашла гнедого, на котором ты разъезжал прошлой ночью?

Митрополит обратился к оставшимся казакам:

Он вздрогнул, как подстреленный, и выпалил:

— Куда ты звонил?

— Врешь! Там место надежное, никто и не… — но вдруг осекся. Глория аж взвизгнула от восторга.

— Я скажу вам, а вы скажите свому атаману и всем начальным людям вашим и подумайте в войске своем, что я сказал. А скажу я вам притчу мудреную, а сердце ваше христолюбивое подскажет вам разгадку: можно ли забывать церкву господню? И как надо, помня господа-бога, всегда думать про церкву его святую.

— В справку о несчастных случаях.

— Ага! Попался! — И не успел Дикий Билл опомниться, как Глория, вцепилась в его смоляные лохмы, дернула, и в ее цепких пальчиках остался Биллов скальп! Во как! В лунном свете засияла лысая макушка — в точности как моя!

Казаки слушают.

— Так и знала — парик! Значит, это ты ограбил дилижанс! Ты нарочно обрил голову, чтобы походить на Брекенриджа.

— Заповедает раз господь-бог двоим-троим ангелам: «О, вы мои ангелы, три небесных воеводы! Сойдите вы с неба на землю, поделайте гуслицы из сухого явору да подите по свету, будто пчела по цвету».

— Ну и?..

Донован схватил ее и, зажимая рот, заорал:

— Джой! Том! Бак!

Казаки заскучали. Часть их, кто стоял сзади, тихонько улизнули из церковки.

— Там ее нет.

При виде Глории, бьющейся в когтях бандита, я мигом, пришел в себя.

— И вот пришли ангелы перед дворы богатого Хавана — а случилось то прямо во святое воскресенье,— и стояли ангелы до полуденья. Вышла к ним Елена, госпожа знатная. И вынесла Елена, госпожа знатная, обгорелый краюх хлеба...

Поредели ряды казаков. Уже совсем мало слушают митрополита. Митрополит, видя это, говорит почти без роздыха:

— Куда она могла пойти?

Словно гнилые нитки, разорвал цепь наручников, ухватился за решетку и вырвал ее с мясом. Косяки, куда были вставлены, концы прутьев, разлетелись в щепки.

— Не дала его Елена, как бог милует, бросила его Елена башмаком с ноги правыя: «Вот вам, убогие!»

— Пойти ей здесь, собственно, некуда…

Круша все на своем пути, я полез в окно, как медведь из курятника. Донован выпустил Глорию и вскинул было винчестер, да только девушка вцепилась в ствол и повисла на нем всем телом, так что тот не смог даже его приподнять.

— Передохни, отче,— посоветовал Стырь.— Запалился.

— Ну, с кем она тусовалась?

В тот момент, когда мои ноги коснулись земли, из-за угла гурьбой выбежали приятели Донована.

Они так удивились, увидев меня снаружи, полного сил, с ясным взором что не сумели ни остановиться вовремя, ни увернуться. Я распахнул руки, и вся тройка попалась, точно рыба в сети. Я любовно прижал их к широкой груди, и вы бы слышали, как затрещали, как захрустели их кости! Обнял-то я их оптом, а расшвырял всех по одному и в разные стороны. Двое ударились черепушками о тюремную постройку, а третий сломал копчик о торчащий на опушке пенек.

— Со мной…

— Тогда пошли ангелы. Повстречал их Степан, верный слуга Хавана. И говорят убогие: «Послушай-ка, брат Степан, удели, ради бога, чего-нибудь». А Степан им: «Послушайте, братья убогие, ничего нет у меня, кроме одного ягненочка. Молоком побирался я и ягненка откармливал. Будь здесь мой ягненочек, я бы вам отдал его теперь». Говорят ему ангелы: «Спасибо, брат Степан! Если то и на сердце, что на языке,— тотчас ягненок будет здеся». Обернулся Степан — он идет, ягненочек, через поле, блеючи: он Степану радуется, будто своей матушке. Взял Степан ягненочка, поцеловал его три раза, потом дал убогому. «Вот, братья убогие, пусть на вашу долю пойдет. Вам на долю, а мне — молитва перед богом!» — «Спасибо, брат Степан!» И ушли ангелы. И увели ягненочка. Когда пришли ангелы к престолу Христову, сказывают господу, как что было на земле. И молил им господь-бог: «Слушайте-ка, ангелы, сойдите вы с неба на землю да идите ко двору богатого Хавана, схватите Елену, повяжите на шею ей каменье студеное, привяжите к каменью нечестивых дьяволов, пусть ее возят по муке, как лодочку по морю». Вот какая притча,— закончил митрополит.

Видя такое дело, Донован выпустил ружье и зайцем помчался к лесу. Вскочив на ноги, Глория, выстрелила ему в спину, но Билл успел удрать так далеко, что дробины лишь слегка расковыряли ему шкуру. Из-за деревьев донесся протяжный вой. Я было кинулся следом, но Глория схватила меня за руку.

— Что — и все?

— Он бежит к своей припрятанной лошади! — тяжело дыша, выпалила она. — Скорей — на Капитана Кидда! Теперь его догонишь только верхом!

— Утопили?— спросил Стырь (перед митрополитом стояли он и еще несколько пожилых казаков).— Ая-яй!..

— Норовистый бог-то,— промолвил дед Любим, которого история с ягненочком растрогала.— А ягненочка-то зажарили?

— Да… Я же тебе говорю — она по–русски ни бум–бум…

«Бах!» — раздался в чаще выстрел, а вслед за ним — яростный вопль Дикого Билла:

Митрополит не знал, злиться ему или удивляться.

— Делов–то — по–русски ни бум–бум… Когда это мешало…

— Не стреляй, скотина! Я не Элкинс! Атас! Смываемся!

— Подумайте, подумайте, казаки, за что бог Елену-то наказал. В чем молитва-то наша богу?..

— А как же я?! — заорал кто-то еще — должно быть, приятель Донована, подстерегавший меня в засаде. — Моя лошадь привязана по ту сторону тюрьмы!

— В ягненочке?— догадался дед.

Постой, я сяду за седлом!



Аська задымила второй сигаретой. Сигизмунд сидел молча, слушая, как в ушах нарастает звон. Сквозь этот звон прорвался аськин голос:

— Пошел прочь! — рявкнул Донован. — Мой Делавар не вывезет двоих! — Затем последовало «бац!» — похоже, удар кольтом по голове. — Это тебе плата за удачный выстрел, чертов придурок! — и дальше только удаляющийся треск кустов и сучьев.

В приказной палате идет дипломатический торг. Степан не сдает тона, взятого им сразу.

— Слушай, иди спать. Глядеть на тебя тошно… Или давай водку пить. Сходишь за водкой?

— Двадцать две пушки,— уперся он.— Самые большие — с ими можно год в обороне сидеть. Нам остается двадцать.

Тем временем мы пробежали дубравой к Капитану Кидду. Я махнул в седло, а Глория примостилась у меня за спиной.

Сигизмунд встал, пошатываясь, направился в комнату.

— Для чего они вам?!

— Я с тобой! — решительным тоном объявила она. — Не спорь, вперед! Я направил коня вслед за Донованом и в лесу увидел распростертого на земле человека с огромным дробовиком в руке и с раскроенным черепом. Даже в самый напряженный момент, когда, казалось, мной целиком, овладели ярость и жажда мести, в душе нашлось местечко для тихой радости при мысли о том, что заряд тяжелой дроби, уготованной мне, пусть по ошибке получил мой враг от своего же сотоварища. Верно сказано в Писании: «Козни грешников падут на их же черепушки!»

— Ну и хрен с тобой, — сказала Аська у него за спиной.

— Э, князь!.. Не гулял ты на степу-приволье. А крым-цы, азовцы, татарва?.. Мало ли! Найдутся и на нас лихие люди. Дойтить надо. А как дойдем, так пушечки вернем тотчас.

Донован шпарил напрямую и оставил за собой такой бурелом, что и слепой не сбился бы с дороги. Мы все время слышали, как его лошадь продирается сквозь чащу, но скоро треск затих и послышался топот копыт по твердой земле — Донован выехал на тропу. Через минуту на нее выехали и мы. В небе светила луна, но видимость ограничивала легкая дымка. Я осторожно дал Капитану шпоры, и дробный топот зазвучал отчетливее. Без сомнения, лошадка под ним была резвая, но еще минута — и Капитан оставил бы ее голову за своим хвостом.

Войдя, Сигизмунд сразу налетел в темноте на что–то острое. Больно ударился голенью. Зашипел.

— Хитришь, атаман,— сказал молодой Прозоровский.— Эти двадцать две тяжелые — тебе их везти трудно. Ты и отдаешь...

И вдруг, мы видим — впереди, на небольшой полянке, стоит домик, а из его окон льется слабый свет. Донован вылетел из-за деревьев, кубарем скатился с лошади — и бегом к дому. Подскочил к двери да как заорет:

— Не хочете — не надо, довезем как-нибудь.

Откуда–то снизу капризно сказали:

— Впустите меня, идиоты! Игра проиграна! Элкинс у меня на хвосте!

— Поосторожней можно?

— Не про то речь!..— с досадой воскликнул старший Прозоровский.— Опять ты оружный уходишь — вот беда-то.

Дверь распахнулась, он ввалился вовнутрь и, не устояв на ногах, рухнул на четвереньки. Не вставая, он заревел дурным голосом:

Раскладушка.

— А вы чего же хочете? Чтоб я голый от вас ушел? Не бывать! Не повелось так, чтоб казаки неоружные шли.

— Закройте дверь! Наложите засов! Эту дверь даже Элкинсу не взломать!

Следом за Сигизмундом в комнате появилась Аська.

А кто-то добавил:

— Да ведь ты если б шел! Ты опять грабить начнешь!

— Ты что это, Морж, а? Ты, Морж, смотри, к сестрице моей не прибадывайся… Ишь, наладился…

— Ну а струги?— спросил младший Прозоровский.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Сигизмунд разглядел раскладушку. На раскладушке кто–то спал.

— Потушите свечи! Я вижу его! Вон там, у кромки леса!

— А ясырь?

— Извините, — сказал Сигизмунд. Обошел раскладушку, направился к шкафу, перегораживающему комнату. За шкафом смутно белела разоренная аськина постель. Видать, долго сражалась Аська с одеялом прежде чем выбраться ко входной двери, когда он позвонил.

Защелкали выстрелы, и вокруг нас засвистели пули. Я быстренько подал назад и спрятал Капитана в безопасное место. Потом подобрал солидное, еще не сгнившее бревно и, выставив его перед собой, стал подбираться к дому.

— Ясырь — нет. Мы за ясырь головы клали. Надо — пускай шах выкуп дает. Не обедняет. Понизовские, какие с нами ходили... мы их не неволим: хочут — пусть идут куды знают. За вины наши пошлем к великому государю станицу — челом бить. Вон Ларька с Мишкой поедут. А теперь — не обессудь, боярин: мы пошли гулять. Я с утра не давал казакам, теперь самая пора: глотки повысыхали, окатить надо. Пушки свезем, струги приведем, князька этого — тоже берите...

Стащил с себя штаны, свитер, рухнул на подушку. Рядом юркнула Аська, холодная, как лягушка.

Неприятель не понял маневра — прозвучал только один выстрел, и пуля угодила в дерево. В следующий момент я с разбега ударил в дверь — бревном, конечно, да так удачно, что половину двери разнес в щепки, а остатки, сорвав с петель, вогнал вовнутрь, придавив к полу сразу четверых. Из-под разбитых досок тут же в изобилии зазвучала брань, вопли и стоны.

— А сестра его?

Сигизмунд почти мгновенно провалился в сон.

— Сестры его... нету. Ушла.

* * *

Потоптав остатки двери, я ринулся в дом. Свечи и впрямь были потушены, но в неверном лунном свете я разглядел перед собой с десяток темных силуэтов.

— Как «ушла»? Куда?

Поначалу погружение в небытие было блаженным. Но затем вновь начала пробиваться в сознание тревога. Сигизмунд увидел вдруг, что он у себя во дворе, на ступеньках крыльца. Вошел в подъезд. Проверил, нет ли почты. Поднялся по лестнице, на ходу вынимая из кармана ключи. Выронил вместе с ключами перчатку.

— Не знаю. Далеко.— Степан поднялся и вышел из палаты не оглянувшись.

Одолев предпоследний пролет, увидел, что на подоконнике, уныло глядя на запертую дверь его квартиры, сидит Лантхильда. Заслышав его шаги, она обернулась. Изнемогая от тревоги, он метнулся к ней — и…

Парни открыли по мне бешеную пальбу, вот только в сумерках целились неважно — их пули лишь царапнули меня по нескольким маловажным местам. Итак, я подобрался к ним и распростер объятия, и наполнил их трепещущими телами, и принялся валять их по всему дому. Разбросанные по полу люди будто нарочно лезли мне под ноги и дико верещали, когда я наступал на них. И всякий раз, почувствовав под ногами чью-нибудь задницу, я с воодушевлением пинал ее. Я понятия не имел, кто попался мне в руки, потому что лунный свет не мог пробиться сквозь густой пороховой дым. Я только чувствовал, что по размеру никто из них на Донована не потянет, а те, что вопили под подошвами моих сапог, вопили тоже не его голосом. Тогда я решил действовать методом: исключения: принялся выбрасывать врагов одного за другим за двери. И каждый раз, когда очередное тело вылетало наружу, до моих ушей доносилось звонкое «бац»! Как выяснилось позже, это, оказывается, Глория стояла за дверью и угощала всех дубиной по головам.

— Где же девка-то?— спросил Прозоровский у есаулов. Есаулы пожали плечами.

* * *

— Отдавать не хочет,— понял дьяк.— Сколько вас в Москву поедет?

Я опомнился лишь тогда, когда в доме не осталось никого, кроме меня, да еще чего-то бесформенного, что вертелось перед глазами, прыгало, металось — словом, всячески выказывало свое нежелание идти ко мне в руки. Но как оно ни старалось, я возложил на нечто свои ладони, приподнял над головой и уже изготовился вышвырнуть вслед за прочими, как вдруг существо подало голос:

Сон не сразу отпустил его — таким пугающе явственным было видение. Рядом, выставив острый локоть, дрыхла Аська. За шкафом переговаривались несколько голосов.

— Шестеро,— отвечал Иван Черноярец.— Ну, мы тоже пошли.

Сигизмунд полежал неподвижно — осваивался. Нужно было вставать и идти. Тревога настоятельно гнала его прочь.

Власти остались сидеть. Долго молчали.

— Пощады, мой свирепый друг, пощады! Сдаюсь на милость победителя и требую обращения как с военнопленным!

И вместе с тревогой нарастало раздражение. Сестрица эта некстати, люди какие–то посторонние… Сигизмунд представил себе, как сейчас вынырнет из–за шкафа. У него и в лучшие времена наблюдалась некоторая одутловатость лица. Сейчас же и вовсе — помятый, небритый… Ночевал за шкафом. Незадачливый хахаль.

— Тц...— вздохнул старший Прозоровский.— Нехорошо у меня на душе, не ладно. Ушел, сукин сын, из рук ушел, как налим.

— Пропойца!!! — завопил я.

Поприслушивался. Может, те уходить уже навострились? Нет, засели надолго. Беседы вели неспешные, чашками позвякивали.



— Он самый! — ответил Джадкинс.

Голосов было три. Они сплетались, сыпали непонятными словами. Один голос явно принадлежал аськиной сестрице. Сигизмунд слышал его прежде по телефону

— Выходи, поговорим! — прорычал я и поволок его к выходу. Но только я высунулся за дверь, как на голову обрушился такой удар, что искры сыпанули из глаз, и тут же раздался пронзительный крик Глории:

Утром другого дня Разин торговал у нагайских татар коней. В торге принимало участие чуть не все войско разинское. Гвалт стоял невообразимый.

— Ой, Брекенридж! Я не тебя ждала!

— суховатый, отрывистый. Второй женский голос был визгливый, то и дело подхихикивающий. Это хихиканье плохо вязалось с темой беседы — настолько ученой, что от Сигизмунда ускользало содержание произносимых фраз. Третий голос был мужской. Приятным его тоже не назовешь — голос гнусавил, картавил, проборматывал целые периоды настолько невнятно, что даже аськина сестрица то и дело переспрашивала. Вежливо так: «Простите? Простите?..» Ей отвечала вторая баба — визгливая. Она бойко толмачила — переводила речи своего косноязычного спутника. И при этом непрерывно хихикала.

Несколько человек татар крутились на кругу с лошадьми... Казаки толкали кулаками лошадей, засматривали им в зубы, пинали под брюхо...

— Пустяки! — сказал я и потряс у нее перед глазами своей, находкой. — Ты знаешь, кого это я держу за холку? Свое алиби, Джадкинса Бездонное Брюхо! — Я установил его на ноги и, покачивая перед гнусной образиной кулачищем, сурово вопросил: — Если ты дорожишь своей порочной, грязной, потасканной душонкой, то скажешь правду: где я был прошлой ночью?

Нет, эти трое явно не собирались расставаться скоро.

— Сево? Сяцем так?— возмущались татары.