Тогда Генрих уступил и заявления об уходе не написал, но слова жены о грядущем бизнес-успехе запали ему в душу. С тех пор он и начал планировать свой будущий бизнес, подбирая различные варианты производственной деятельности, которой он займется, когда наконец выйдет на пенсию и откроет свою компанию.

Я свернул на восток и, проехав с полмили по краю обрыва, набрел на старую, почти совсем заросшую дорогу. Через лощину она спускалась к мосту на дне каньона, построенному еще во времена золотой лихорадки. Большинство бревен унесло в половодье, но оставшихся вполне хватило, чтобы, перевести по ним лошадь. Так и сделал. После этого по другой лощине мы выехали наверх.

…Алина торжественно распахнула дверь из кухни, и Вера Борисовна завезла в гостиную столик на колесах, на нескольких этажах которого стояли блюда с яствами.

Не успел одолеть и трехсот ярдов, как услышал за своей спиной чей-то окрик. Я обернулся на голос с кольтами наготове. Из зарослей кустарника показался высокого роста джентльмен в длиннополой сутане и шляпе с широкими полями.

– Кушать подано! – торжественным голосом дворецкого королевского дворца сказала она. – Садитесь. Даночка приготовила нам твое любимое жаркое, – обратилась она к мужу и повернулась к Дане: – После развода у тебя, как я вижу, появилось свободное время?

— Кто вы такой, черт побери, и не много ли себе позволяете, обращаясь ко мне на «эй»? — изысканно обратился я к джентльмену, не опуская кольтов.

Дана вспыхнула, будто усмотрела в словах матери нечто обидное.

Вежливость — фамильная черта Элкинсов.

– Мама! Что у тебя за привычка давить на больные места?

— Меня зовут преподобный Рембрандт Броктон, добрый человек, — смиренным тоном ответил тот. — Я направляюсь в Теттон Галч, чтобы связать узами священного брака свою племянницу и молодого старателя.

– Прости, пожалуйста, – Вера Борисовна первой села за стол, – я не знала, что развод – это твое больное место. Совсем недавно ты с таким упоением рассказывала о прелестях вольной жизни, что я было решила, что ты говоришь искренне.

Дана не отреагировала на эти слова мамы, а просто разложила по тарелкам салат.

— Препо… Да ну! А почему пешком?

– Вкусно, – оценила Алина.

— Я сошел, с дилижанса у ущелья Черт… Чер… Черный Ветер, — отвечает он. — Случилось так, что несколько очень добропорядочных ковбоев ждали там сегодня дилижанс, вот они и предложили проводить меня в Тетон и дали лошадь.

– Твоя мама, когда хочет, даст фору всем поварам. – Вера Борисовна подняла глаза на дочь. – Так где же ты задержалась? Действительно на работе?

— А откуда вы узнали, что ваша племянница намерена заарканить пария? — спрашиваю тогда.

– Я была у Габриэля, – ответила Дана и промокнула губы салфеткой, чтобы скрыть лукавую улыбку. Это было ее маленькой местью за мамину реплику об искренности ее заявлений.

— Так мне об этом сообщили те же ковбои.

Как она и предполагала, мама завелась с пол-оборота.

— И куда же они подевались?

– У Габриэля? У твоего бывшего мужа?

— Лошадь подо мной захромала, вот они и оставили меня здесь. А сами отправились на ближайшее ранчо нанять другую.

– У него, – скромно кивнула Дана и вновь поднесла салфетку к губам.

— Что-то я сильно сомневаюсь, чтобы здесь поблизости оказалось ранчо, — пробормотал я. — Похоже, у них в башках не густо мозгов, что оставили вас одного в незнакомой местности.

В голосе мамы зазвучали железные нотки домашнего тирана:

— Вы намекаете на возможную опасность? — спрашивает он, и глаза его слабо сверкнули.

– Зачем?

— Эти горы кишат бандитами, которые за паршивый доллар перережут глотку и священнику, — пытался я прояснить ему обстановку. И тут вдруг меня осенило.

– Вообще-то мы общаемся, мама. Мы разошлись из-за многих… – Дана помедлила, подбирая слово, – разногласий, но не стали врагами. У нас общая дочь, вообще-то.

— Послушайте-ка, — говорю, — так ведь дилижанс не должен был проезжать ущельем раньше заката!

Алина шумно двинулась на стуле и издала неопределенный звук, словно желая напомнить о том, что именно она и является этой «общей дочерью».

— Все верно, — говорит он, — но почему-то изменили расписание.

– Ты была у него дома? В Моца-Иллит? – судя по тону, мама вкладывала в этот вопрос особый подтекст.

— А, будь оно… — не выдержал я. — У меня седельные сумки лопаются от золота, и я рассчитывал на этот дилижанс. А теперь выходит, придется везти его обратно в Тетон? Ну да ладно, отправлю с утренним дилижансом.

– В Моца-Иллит я была вчера, – Дана улыбнулась и опустила голову, делая вид, будто полностью погружена в разрезание огурца.

Преподобный Рембрандт, я — Брекенридж Элкинс с Медвежьей речки. Я приехал, чтобы встретить вас и проводить в Тетон Галч, где вы сможете повязать свою племянницу и Блинка Уилтшоу узами священного брака. Поторопимся. Садитесь впереди меня.

Мама выпрямилась и застыла в позе египетского сфинкса.

— Но как же… я ведь должен дождаться моих друзей-ковбоев, — елейным голосом возразил он. — Да вон они едут! — и он ткнул пальцем на восток.

– Я забирала из Моца-Иллит Алину, – поспешила пояснить Дана, и Вера Борисовна перевела дух. – А сегодня я была у него на работе. Я веду сложное дело, и Габи мне помогает.

Я посмотрел в указанном направлении и увидел приближающуюся группу всадников человек в пятнадцать. За одним из них бежала в поводу лошадь без седла.

Мама положила себе еще немного овощей. В ее голосе зазвучала вся доступная ей ирония.

— О-о, мои добрые друзья! — просиял преподобный Рембрандт. — Они все-таки достали мне лошадь, как обещали!

– Габи?! – она метнула гневный взгляд на мужа, дескать, а ты почему молчишь, но Генрих Шварц невозмутимо расправлялся с салатом. – К чему тогда было разводиться, если вы так тесно общаетесь?

Тут он вытащил из кустов седло и говорит:

– Вера! – Генрих поднял голову и произнес имя жены строгим тоном. В определенные моменты он становился жестким и решительным. – Я полагаю, что это…

— Вы не поможете мне приладить седло? А я с большим удовольствием подержу пока ваше ружье.

– Хорошо-хорошо. – Мама замахала руками и даже в шутку уколола папу вилкой. – Набросились на меня. Что я такого сказала? Я просто имела в виду, что при таких высоких отношениях, – мама сделала ударение на слове «высоких», – не надо было торопиться с разводом.

Но только протянул ему винчестер, как пуля взбила фонтанчик пыли под копытом Капитана. Я круто обернулся. Из лесной чащи на опушку, за сотню ярдов к югу, выехал человек с винчестером у плеча. Я сразу узнал его. Не будь у поселенцев с Медвежьей речки ястребиных глаз, мужчина среди нас уже давно повывелись бы. Это был Джейк Роумэн!

Заметив тень, пробежавшую по лицам мужа и дочери, Вера Борисовна попыталась превратить свои слова в шутку.

Наши винчестеры выстрелили одновременно. Его пуля прожужжала у моего уха, а моя вышибла его из седла.

– Правда, милый. – Она кокетливо прильнула к Генриху. – Ты ведь никогда не хотел развестись со мной?

– Развэстись? – подобно герою анекдота, Генрих заговорил с грузинским акцентом. – Зарэзать – да. А развэстись? Нэт.

— Ковбои — держи карман! Это ж бандиты Гаррисона! Не бойтесь, преподобный, я спасу вас!

– Я была уверена, что ты ответишь именно так, – заявила Вера Борисовна и пояснила Алине: – Это дедушкин любимый анекдот. Еще со студенческой скамьи.

Я подхватил его одной рукой, всадил шпоры в бока Капитана Кидд, и тот рванул так, словно ему под хвост плеснули кипятка. Бандиты с дикими воплями кинулись в погоню. Вообще-то я не имею привычки удирать, но тогда очень уж переволновался за преподобного Рембрандта: ведь если дело дойдет до ближнего боя, и — не дай Бог! — Его преподобие нашпигуют свинцом, то Блинк не сможет завтра жениться на его племяннице, чего доброго, плюнет на свою затею и улизнет в Бизоний Хвост обхаживать Долли Риксби.

Вера Розенталь встретила своего Генриха в Ленинграде, куда приехала учиться на педагога английского и французского языков из родной Одессы. 11 ноября 1982 года ровно в 9 утра Вера, внесенная в списки деканата и строго предупрежденная об ответственности за неявку, пришла на траурный митинг по случаю смерти генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева. «Общественно-политическое мероприятие» затянулось не на шутку. Один оратор сменял на трибуне другого. Все партийные и комсомольские лидеры города считали своим долгом сказать несколько теплых и проникновенных слов в память о «гениальном продолжателе дела великого Ленина». Через полтора часа Вера с ужасом почувствовала, что леденеет. Ее легкое пальто, подбитое ватином и считавшееся в южной Одессе «зимним», было совершенно беззащитно против ноябрьского ленинградского мороза. Покинуть митинг было невозможно. Дежурные с красными повязками на рукавах строго следили за «своими» студентами. Сначала Вера топала ногами, пыталась прыгать и бить себя по плечам и бокам, но под яростным взглядом декана смирилась, решив, подобно древним святым, молча принять все, что ей уготовано свыше, и моля только об одном – чтобы все обошлось простудой, гриппом, в крайнем случае воспалением легких, но без менингита, обморожения конечностей, сопровождаемого гангреной, и каких-либо других ужасов. В какой-то момент она осознала, что силы оставляют ее и сознание тихо уплывает куда-то в сторону. Вера пошатнулась и, конечно, упала бы, если бы не стоящий сбоку незнакомый черноволосый парень. Сначала он крепко подхватил ее за локоть и не позволил рухнуть, а потом вдруг резким движением разорвал пакет, который держал в руках, и извлек из него огромное пушистое одеяло неопределенного желто-коричневого цвета. Не говоря ни слова, парень закутал задубевшую Веру в теплую и мягкую шерсть. Размеров одеяла хватило на то, чтобы обернуть его два раза вокруг стройной фигурки Веры, да еще и накрыть голову так, что наружу торчал только нос. Вера молча наблюдала за этой процедурой, а когда попыталась что-то сказать, парень сделал ей знак, чтобы молчала.

Я правил к каньону, чтобы занять оборону в лощине, а бандиты готовы были запалить лошадей, но доскакать до поворота тропы раньше меня и отрезать нас от каньона. Капитан Кидд под двойной ношей до того прогнулся, что брюхом почти стлался по земле. Перекинутому через седло преподобному Рембрандту тоже приходилось несладко: руки и ноги его болтались в воздухе а один раз, когда он особенно лихо подпрыгнул и ткнулся животом в седельную луку, я услышал такое, чего никак не ожидал услышать от служителя Господа. Затрещали выстрелы, засвистели пули, и его преподобие, задрав голову, пронзительно завопил:

– На нас и так смотрят, – шепнул он. – Потом поговорим.

— Прекратите эту… пальбу, вы…! Вы ж меня пристрелите!!! Я подумал, что с его стороны было довольно эгоистично не упомянуть о своем спасителе, но все равно заметил:

Он обнял Веру за талию. Вроде только для того, чтобы не упало одеяло, но притиснул ее к себе явно крепче, чем требовалось. Она попробовала пискнуть, но парень вновь приложил палец в замшевой перчатке к губам.

— Ваше преподобие, этих скунсов увещевать мало толку — у них нет почтения даже к сану священника.

– Не надо ничего говорить. Леонид Ильич умер. Мы должны скорбеть.

Но, как ни странно, стрельба прекратилась — вот что значит слово Божие! — хотя вопли и крепость ругательств усилились. К этому времени уже стало ясно, что негодяям все-таки удалось отрезать нас от переправы, поэтому я свернул на старую индийскую тропу и погнал Капитана Кидда прямо к краю каньона, пытаясь выжать из него все, что только можно. Кусты цеплялись за стремена, хлестали по лицу преподобного Рембрандта и по моим ногам. Бандиты что-то закричали и стали сдерживать коней, но Капитан с каждым прыжком наращивал скорость, и впереди уже замаячил край пропасти.

От такой наглости Вера потеряла дар речи. Тем более что в горле уже саднило и произнесение каждого слова давалось с трудом. Так, в обнимку, они и простояли еще час. Наконец последний оратор закончил пламенную речь, ведущий митинга попросил всех присутствующих застыть в минуте молчания, после чего митинг был объявлен закрытым. Молодой наглец разжал объятия, и одеяло чуть не свалилось с плеч Веры.

— Придержи коня, вислоухий шакал! Оборвемся! — заорал преподобный.

– Здравствуйте! – сказал молодой человек. – Меня зовут Генрих. Я учусь в политехническом институте на четвертом курсе. Одеяло я получил на почте по дороге на митинг. Его мне прислали родители из Баку. Я ответил на все вопросы?

Вера уже пришла в себя.

— Расслабьтесь, Ваше преподобие, — попытался я его приободрить. — Сейчас по мостику поскачем.

– Нет. Кто вам позволил заворачивать меня в одеяло и обнимать меня?

— Боже! Прими мою грешную душу! — услышал я прерывистый всхлип, и, вцепившись в стремя обеими руками, он закрыл глаза.

– Элементарное сострадание, – усмехнулся молодой человек. – Видели бы вы себя. Белая, дрожащая. А у меня одеяло под рукой. Да еще какое! Чистая верблюжья шерсть. Я же не зверь. А что касается объятий… – Парень помедлил. – Это да, это я дал маху. Теперь как честный человек я должен на вас жениться. Я готов. И делаю вам предложение. Выходите за меня замуж.

Капитан ступил на бревно, и, казалось, воздух разорвали трубы Судного дня!

Вере сразу стало жарко в ее легком пальтишке.

Я сильно сомневаюсь, чтобы на свете нашелся другой такой конь, который, смог бы под двойной ношей проскакать по одному единственному бревну, перекинутому над бездной глубиной, в сто пятьдесят футов. Но Капитану Кидду на все было глубоко наплевать, за исключением меня, конечно. Он даже не сбавил скорость, а помчался по бревну, как по укатанной, дороге. Из-под копыт брызнули кора и щепки. Оступись, конь хоть на дюйм, нам всем была бы крышка. Но он не оступился, и не успели мы перевести дыхание, как очутились на той стороне каньона.

– Вы смеетесь? Вы же даже не знаете, как меня зовут.

– А какое это имеет значение? – рассудительно произнес парень. – Я готов жениться на вас при любом имени.

— Можно открыть глаза, преподобный Рембрандт, — мягко сказал я, но ничего не услышал в ответ — Его преподобие висел в обмороке. Я слегка потряс его, чтобы пробудить от спячки. На щеках выступил румянец, глаза приоткрылись, и тут же с диким воплем он вцепился мне в ногу! Должно быть он думал, что мы все еще мчимся по бревну. Я попытался разжать его пальцы, но тут Капитан, улучив момент, выбрал дуб с низко нависшим суком и решил, что не худо бы под ним проехаться, да порезвей — одна из излюбленных его шуточек. Как видите, с чувством юмора у моего коня все в порядке.

– Даже если меня зовут… – Вера помедлила, подбирая имя посмешнее, – Клеопатра?

Я глянул вверх как раз вовремя, чтобы заметить приближающуюся опасность, но слишком поздно, чтобы избежать ее. Толщиной ветка была с оглоблю и врезалась мне прямо в грудь. Раздался треск — лопнули подпруги. Обе враз.

– Даже если Клеопатра, – после секундного колебания заявил парень. – Тогда я буду звать вас Клео. Или Пати. Как захотите.

С тех пор они не расставались. Зимой 1983 года накануне свадьбы Вера решила показать своего избранника маме, и они поехали в Одессу. Дождавшись, пока смущенный бурной встречей Генрих отправится в душевую, Роза Павловна увлекла дочь в спальню.

Капитан Кидд вылетел из-под седла, а прочее — я, преподобный Рембрандт и седло общей кучей шлепнулось на землю. Я сразу вскочил на ноги, но преподобный Рембрандт остался лежать, и до меня донеслось только «Ва-ва-ва…», словно остатки виски по капле вытекали из пустого кувшина. И тут я увидел, что проклятые бандиты слезают с лошадей и с винчестерами в руках один за другим лезут на пешеходный мостик.

– Хороший парень, – констатировала она. – И где теперь таких делают?

Я не стал убивать время на то, чтобы перещелкивать их по одному, а сразу кинулся к бревну. Эти идиоты схватились за ружья, но их положение было слишком шатким, прицелиться толком они не могли, и их стрельба производила самое жалкое впечатление: я получил лишь пулю в ногу да несколько царапин — сущие пустяки.

Вера хотела что-то сказать, но мама не ждала ответа.

– Как его фамилия?

Я присел на корточки, обхватил конец ствола и привстал с ним. Негодяи дико завопили и кеглями повалились на ствол. Они выронили винчестеры и всеми своими руками что было сил вцепились в дерево. Я встряхнул бревно пару раз, и некоторые попадали, как с веток падают гнилые яблоки. Потом подтащил край моста к обрыву и спихнул вниз. Огромное бревно с грохотом обрушилось в каньон, а десяток людей, все еще отчаянно цеплявшихся за него, оглашали в полете окрестности леденящим кровь воем.

– Шварц.

Подняв водяной столб, бревно скрылось из виду. Последнее, что я видел, — это барахтающийся клубок из рук, голов и ног, все дальше относимый стремительным течением.

– Это хорошо, – одобрила Роза Павловна и пояснила: – Фактиш эйдиш энгель[44]. А как зовут его родителей?

– Отца зовут Наум Шварц, а маму, – Вера покосилась на мать, предчувствуя бурю, – Фарида Гусейнова.

Тут я вспомнил о преподобном Рембрандт и помчался к месту нашего падения. Но он уже очухался и мог стоять на ногах. Его лицо было бледнее полотна, глаза широко раскрыты, ноги в коленках дрожали, но, ухватившись за седельные сумки, Его преподобие из последних силенок пытался оттащить их в густые заросли, бормоча под нос что-то невразумительное. Должно быть, от потрясения у преподобного бедолаги крыша поехала.

– Как? – От удивления Роза Павловна даже присела.

— Все в порядке, преподобный, — успокоил я его. — Как говорят французы, бандиты отправились купаться. Золото Блинка спасено.

– Фарида Гусейнова, – повторила Вера и пояснила: – Она азербайджанка.

— А-а! — говорит на это преподобный Рембрандт и вытаскивает из-под сутаны два длинноствольных кольта, так что не сгреби я его в охапку, он непременно открыл бы пальбу. Я осторожно покатал его по земле, а после говорю:

– Это я уже поняла. – Мама кивнула. – Я уже все поняла. Твоя мама не дура и еще не сошла с ума. Мы будем иметь мусульманскую свекровь. Ой вей из мир![45] Только этого мне не хватало!

— Придите в себя, преподобный! Я не бандит. Я Брекенридж Элкинс, ваш друг, помните?

– Чего тебе не хватало? – рассердилась Вера. – Его родители хорошие люди. Интеллигентные. Что ты причитаешь?

А он в ответ прорычал, что сожрет мое сердце даже без перца и соли, сомкнул челюсти на моем правом ухе и принялся его отгрызать, в то же время пальцами подбираясь к глазам и пребольно лягаясь ногами. Я понял, что от страха Его преподобие совсем тронулся, а тут еще это падение, и с сожалением так ему говорю:

– Нет, ничего. Но мусульманская свекровь! – На лице Розы Павловны появилось выражение ужаса, будто дочь рассказала о знакомстве с самим дьяволом. – Ты не знаешь, что это такое. Забудь о работе и об образовании. Теперь ты будешь закутываться в платок и ни на секунду не выйдешь из кухни.

— Послушайте, преподобный, мне будет больно это сделать, я понимаю, это гораздо хуже, чем неприятности с ногой или даже с ухом, но мы больше не можем транжирить время по мелочам — Блинк весь горит желанием обвенчаться. — И со вздохом сожаления опустил ему на голову рукоять своего шестизарядного. Он упал, несколько раз дернулся и затих.

– Не говори глупостей, – вспылила Вера. – Его мама не закутывается ни в какой платок. Он показывал мне фотографии.

— Бедный преподобный Рембрандт, — я снова грустно вздохнул. — Надеюсь все-таки удар не перетряхнул ваши мозги набекрень, и вы не забыли обряда бракосочетания.

Но переубедить маму оказалось непросто.

– Мусульманская свекровь. Ты будешь жить с мусульманской свекровью. – Роза Павловна всплеснула руками, ударила себя обеими ладонями по лбу и подвела итог: – Какое счастье, что Боренька не дожил до этого дня.

Роза Павловна хотела сказать что-то еще, но на двери душевой щелкнула задвижка…

Чтобы избежать возни на случай, если он вновь очнется, я связал руки и ноги проповедника кусками лассо, а заодно осмотрел его арсенал, который никак не сочетался с внешним обликом Его преподобия. Судите сами: оба кольта со взведенными курками и зарубками на каждой рукоятке — на одном три, а на другом: четыре, кривой нож, спрятанный за голенищем, да вдобавок колода крапленых карт и пара хитрые кубиков со свинцовой начинкой для игры в кости.

Впрочем, уже на следующий день Генрих Шварц подружился с будущей тещей, пленив ее не только кротостью, но и умением рассказывать анекдоты, до которых Роза Павловна была большой охотницей.

Но его привычки меня не касались.

…Дана подала горячее и заметила, как отец украдкой кивнул матери, дескать, начинай.

Только покончил с осмотром, как глядь — явился Капитан Кидд. Ему, видно, не терпелось узнать, расшибся я насмерть или, только покалечился на всю жизнь. Чтобы показать, что мне также не чуждо чувство юмора, я хорошенько пнул его в брюхо, а когда он разогнулся и снова задышал, накинул на спину седло. Я связал подпруги остатками лассо, перекинул преподобного Рембрандта через седло, устроился сам, и мы отправились в Тетон Галч.

– Мы заехали к вам, чтобы поговорить о дне рождения Алины, – начала Вера Борисовна. – Как мы будем его праздновать?

Где-то через час преподобный Рембрандт очухался и тихим таким голосом меня спрашивает:

– Весело, – ответила Дана, переглянувшись с Алиной. – Что ты имеешь в виду, мама? До дня рождения еще почти месяц.

— Кто-нибудь уцелел после торнадо?

– Да, но мы обычно праздновали этот день у деда Габриэля. А где будем праздновать сейчас?

— Все в порядке Ваше преподобие, — говорю ему. — Мы едем в Тетон Галч.

– Не знаю. – Дана разложила жаркое по тарелкам. – Ешьте, пока не остыло.

— Что-то припоминаю, — пробормотал он. — Ну да! Джейк Роумэн, сто чертей ему в пасть! Я думал, дело верное, но, кажется, просчитался. Думал, придется иметь дело с обычным человеком, а мне подсунули дьявола! Отпусти меня! Я дам тебе тысячу долларов!

– Очень вкусно! – оценил отец, но мама не позволила «замылить тему».

— Пожалуйста, преподобный, успокойтесь, — ясно было, что он по прежнему заговаривается. — Еще немного, и прибудем: в Тетон.

– Девочке восемнадцать лет. – Она положила ладонь на руку Алины. – Это важная дата. И мы должны заранее подумать, где ее праздновать. Ведь надо будет пригласить много народу. Родственники, твои друзья и друзья Алинки.

– Моих друзей я соберу отдельно, – быстро отреагировала Алина.

— Но не хочу в Тетон! — завопил он.

– Хорошо. Но и без них будет много народа.

— А вот и хотите, — возразил я. — Вы ж собирались связать мертвым узлом Блинка Уилтшоу со своею племянницей.

– Мама, – взмолилась Дана. – Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Я об этом не думала. Мы можем собраться там, где собирались всегда, – в Моца-Иллит, в доме у Хельмута.

— Да пусть они катятся ко всем чертям, твой Блинк Уилтшоу вместе с племянницей!

Вера Борисовна откинулась на спинку стула и отложила вилку.

– Может быть, вы не развелись и ты нас разыгрываешь? Ты общаешься с Габриэлем, он помогает тебе в рабочих делах. Праздновать день рождения моей внучки мы будем в доме его деда. Этого Хельмута.

— Вам, служителю церкви, должно быть стыдно за такие слова, — мягко пожурил я его. Будь на моем месте пуританин, у того бы от таких заявочек волосы встали дыбом. Мне стало до того тошно, что я замолчал.

– А что Хельмут? – спросила Алина и добавила: – Он классный.

Ведь только-только собирался его развязать, чтобы сделать путешествие по возможности приятным, но подумал, что раз он все еще не в себе, то, пожалуй, пока рановато. Поэтому я не стал отвечать на ругань, которая становилась все изощреннее по мере того, как мы приближались к цели. В жизни не видал более странного преподобия!

– Классный, классный, очень классный! Ты спроси у него, что он делал восемьдесят лет назад, и тогда…

– Вера! – перебил Герман.

Для меня было истинным облегчением вновь увидеть очертания Галча. Уже наступила ночь, когда по лощине между холмов мы спустились к поселку. В салунах и танцевальных холлах вовсю гудело веселье. Я въехал на задний двор салуна «Желтая собака», спешился, потом вынул из седла преподобного Рембрандта и поставил на ноги. Он наклонился к моему уху и отчаянно зашипел:

– Что Вера? – мама не собиралась отступать. – Что ты «веркаешь»? Я просто хочу понять. Меня спросят наши родные, почему мы празднуем день рождения Алины в доме этого… – заметив укоризненный взгляд мужа, Вера кашлянула, – этого дедушки Габриэля. Что я должна им ответить?

— В последний раз говорю — прислушайся к голосу разума! У меня в горном тайнике спрятано пятьдесят тысяч долларов. Я отдам тебе все до последнего цента, только развяжи меня!

– Что твоя дочь сохранила хорошие отношения со своим бывшим мужем, – спокойно посоветовала Дана. – А день рождения Алины – это общий праздник. И нашей семьи, и семьи Лейн. Поэтому мы празднуем его вместе. В доме Хельмута сделать это проще всего. Большая гостиная. Все поместятся за столом. Сад, куда можно выйти погулять и покурить. А если будет хорошая погода, то столы можно поставить в саду.

— Мне не нужны деньги, — ответил я. — Все, чего я хочу, — это чтобы вы поскорее обвенчали свою племянницу и Блинка Уилтшоу. Тогда развяжу.

Дана положила ладонь на руки матери.

– Что тебя смущает, мама? Мои хорошие отношения с Габриэлем?

— Хорошо! — говорит. — Отлично! Но не могу же я их венчать, связанный по рукам и ногам. Развяжи веревки.

– Нет. – Вера промокнула губы большой салфеткой. – Просто я не очень понимаю, почему вы развелись. При таких отношениях. Только не произноси эту дурацкую фразу, что вы не сошлись характерами.

Это звучало убедительно. Но только я вознамерился исполнить его просьбу, как на двор с фонарем, в руке вышел бармен. Он осветил наши лица, и фонарь в его руке дрогнул.

– Мы действительно не сошлись характерами, – рассмеялась Дана. – А совместные рабочие дела – это вовсе не совместная жизнь. Положить тебе еще жаркого?

— Какого дьявола ты притащил с собой, Элкинс? — спрашивает он, а у самого голос слегка запинается.

– Нет, мне достаточно. – Вера сложила вилку и нож на тарелке. – Спасибо. Очень вкусно.

— Послушаешь его, так ни за что не догадаешься, — ответил я. — Это Его преподобие Рембрандт Броктон.

– А может быть, вы сойдетесь?

— Ты что, совсем спятил? — опять спрашивает бармен. — Это ж Гремучий Гаррисон!

Дана удивленно взглянула на отца. Генрих Шварц нечасто позволял себе вмешиваться в чужие дела. Даже в дела дочери.

— Все, сдаюсь, — говорит мой пленник. — Точно, я — Гаррисон. Плевать на все, только уберите от меня подальше этого ненормального.

– Тогда мы опять перестанем сходиться характерами, папа, – засмеялась Дана. – Нет, нас не переделать. Каждый из нас слишком самостоятелен, слишком независим, чтобы уживаться с кем-то. Наверное, это карма. И моя, и Габриэля. Оставаться в одиночестве.

У меня отвисла челюсть, и какое-то время я стоял столбом, ничего не соображая. Потом вдруг очнулся, да как заору:

– Жаль. – Генрих тоже сложил прибор на тарелке. – Спасибо, дорогая. Жаркое было потрясающее.

— Что-о-о? Ты — Гаррисон?! Так вот оно что! Теперь мне все ясно! Значит, Джейк Роумэн подслушал наш разговор с Блинком Уилтшоу, предупредил банду, и вы подстроили все это, чтобы надуть меня и завладеть золотом Блинка? Так вот почему ты предложил подержать мой винчестер, пока я буду седлать тебе лошадь!

– Боюсь, ты заблуждаешься, Дануля, – грустно сказала мама. – Думаю, твой Габриэль не останется одиноким. В отличие от тебя. Мужчины недолго мирятся с одиночеством. А он – завидный жених. Полковник полиции. Еще не стар. Хорош собой. Поверь мне, его мамаша и сестры найдут ему невесту.

— Смотрите-ка, какой сообразительный! — недобро усмехнулся Гремучий Гаррисон. — Нам следовало бы застрелить тебя из засады, как я и предлагал, но идиоту Джейку непременно надо было захватить тебя живьем и замучить до смерти — так он хотел отомстить за оскорбление, нанесенное твоим конем.

Дана задумалась. Волнует ли ее такая перспектива? Вроде бы не должна волновать. Габриэль ей уже не муж, и у нее нет на него никаких прав. Дана прислушалась к своим ощущениям. Наверное, известие о женитьбе Габриэля будет ей неприятно. Но она переживет. Может, поплачет ночью, но на следующее утро будет в полном порядке. Дана как можно более беспечно дернула плечом. Дескать, значит, так тому и быть.

Должно быть, у дурня в последнюю минуту сдали нервы, и он решил покончить с тобой разом. Если бы ты его не узнал, мы бы спокойно тебя окружили, и не успел бы глазом моргнуть, как нашпиговали бы брюхо свинцом!

– Сейчас я поставлю чайник. У меня еще есть кекс.

— Это что же получается?! Выходит, настоящий проповедник сейчас катит в Вапетон. Я должен привезти его сюда!

Зазвонил телефон. Дана взяла трубку.

– Слушаю вас.

— А он уже здесь, — говорит один из зевак в быстро собиравшейся вокруг толпе. — Он вместе с племянницей приехал час назад из Бизоньего Хвоста.

– Госпожа Шварц?

— Из Бизоньего Хвоста? — воскликнул я, сраженный ниже пояса недобрым предчувствием.

– Да, это я.

Я влетел в салун и там увидел множество народу. Там был и Блинк, и еще какая-то девушка, и они держались за руки, и стояли перед стариком с длинной седой бородой, а тот, держа Библию в руке, благословлял их обоих. Я услышал:

– Меня зовут Эльдад Канц. Я инспектор Следственного управления уголовной полиции Иерусалима. Мне поручил связаться с вами полковник Лейн.

— … и объявляю вас мужем и женой. И тех, кого соединил Господь, да не разлучит ни стрела индейца, ни коготь гризли!

– Да-да, я слушаю вас, господин Канц.

— Долли! — рявкнул я. Оба подпрыгнули аж фута на четыре и в страхе обернулись. Долли бросилась вперед и раскинула руки как клуша, защищающая цыплят от ястреба.

– Я договорился о встрече с Олегом Михайловым. Это бизнесмен, против которого вел расследование убитый русский журналист…

— Руки прочь, Брек! — закричала она. — Я только что вышла замуж и пока не хочу становиться вдовой!

– Да, я поняла, – перебила Дана. – Когда состоится встреча?

— Что ты, у меня и в мыслях не было… — сдавленным голосом начал я, нервно ощупывая кольты, как обычно делал в минуты сильного расстройства.

– Завтра в десять утра. В офисе господина Михайлова. Это улица Абба Эвен. Дом пятьдесят шесть. Отдельный особняк.

Стоявшие между мной и Блинком, начали торопливо освобождать площадь, и тогда Блинк быстро-быстро заговорил:

Дана повторила про себя адрес, фиксируя его в памяти.

– Я буду там без пяти десять.

— Дело было так, Брек. Когда я совершенно неожиданно стал богачом, то сразу известил об этом Долли, чтобы она приехала сюда и здесь вышла за меня замуж — она обещала мне в тот вечер, когда ты уезжал в Явапайю, помнишь? Так вот. Я действительно, как и говорил, хотел сегодня вывезти золото, чтобы после свадьбы спокойно отправиться вместе с Долли в Сан-Франциске и там провести медовый месяц. Но тут я узнал, что за мной следят шпионы из банды Гаррисона — об этом ты тоже знаешь. Понимаешь, с одной стороны, я хотел поскорее избавиться от золота и переправить его в безопасное место, а с другой — мне надо было избавиться от тебя, чтобы, когда Долли с дядей прибудут дилижансом из Бизоньего Хвоста, ты не спутал бы нам карты. Потому и соврал, будто преподобный Рембрандт должен ехать дилижансом на Вапетон. И это была единственная ложь, которую ты от меня услышал.

– Хорошо. Встретимся у ворот. Всего доброго.

— Ты еще говорил, что возьмешь девушку в Тетоне! — яростно уличил я его.

Дана отключила телефон и взглянула на мать.

— Так и беру ее замуж в Тетоне! Разве нет? Знаешь, Брек, в любви и на войне все средства хороши.

– Вот. – Она потрясла телефонной трубкой. – Это сделал Габриэль. Если бы не он, этот человек мне бы никогда не позвонил.

— Ну будет, будет вам, мальчики, — заговорил преподобный Рембрандт — тот, настоящий. — Дело сделано: девушка замужем, а значит, конец вражде и нечего точить зубы друг на друга. Ну? Пожмите руки и будьте друзьями.

– Ладно, – миролюбиво вздохнула Вера. – Тебе виднее. Поступай как считаешь нужным. Ты, кажется, что-то говорила про кекс с кофе…

— Согласен, — с трудом выдавил я. — Никто не скажет, что Элкинсы не умеют проигрывать. — Измена резанула меня по живому, но я глубоко спрятал свое кровоточащее сердце.

– Вера! – начал Генрих, но жена не дала ему возможности развить свою мысль:

– Что Вера? Что ты опять «веркаешь»? Да, сегодня я нарушу диету. Один раз не возбраняется. Не так часто я ужинаю у своей дочери.

По крайней мере, я сделал все, чтобы не показать вида. А те, кто утверждает, будто я умышленно покалечил Блинка Уилтшоу, злодейски воспользовавшись первой же возможностью, просто нагло врут, и я буду сметать такими вралями дороги родного штата всякий раз, как поймаю. Дело в том, протягивая Блинку руку, я вдруг увидел выражение лица Глории Макгроу при известии об очередной моей неудаче. Мои пальцы конвульсивно сжались, и Блинк заорал дурным голосом. И нет никаких оснований для разговоров, что причиной последующих событий явился новый удар, нанесенный мне Долли, — плевательницей по голове. Когда я представил, с каким наслаждением Глория Макгроу сдерет с меня живого кожу, я словно тронулся умом и в панике рванулся к выходу. И если что-то оказывалось у меня на дороге, я расчищал путь, не любопытствуя, что это поставлено тут и зачем Откуда мне было знать, что тот, кого я по рассеянности вышвырнул в окно, окажется дядей Долли — преподобным Рембрандтом? Кое-кто также жаловался, что их сбили с ноги вдавили в пол подошвами. Урок не будущее — пусть впредь не торчат у меня на дороге, чтоб им провалиться!

– Отлично! – Дана перевела взгляд на отца. – А ты, папа? Нарушишь диету?

Уже подъезжая к дому, смирившийся с поражением и почти что умиротворенный, я вдруг задумался: а вообще, любил ли я Долли? Ведь сейчас меня волновало одно: как обрадуется этой моей промашке Глория Макгроу!

Генрих перевел взгляд с жены на дочь и махнул рукой:

– Наливай!

Глава 10

Полковник Лейн сидел в своем кресле и через лупу рассматривал фотографию человеческого носа и части подбородка. Эксперты научно-технического отдела несколько часов возились с записями с камер наружного наблюдения, изъятых в кинотеатре Cinemax, и им удалось выделить и укрупнить изображение молодого человека, который сопровождал инвалида в коляске. Напротив Габриэля за столом сидела Адина Бар, перед которой лежала такая же фотография. Заметив недовольную гримасу на лице полковника, она поспешила объяснить:

Глава 10. Пещерный житель

– Это все, что удалось, господин полковник. При большем увеличении изображение совершенно расплывается и его невозможно распознать. Похоже, этот парень действительно прятал лицо от камеры. Во всяком случае, у наших экспертов сложилось такое впечатление.

Говорят, что смертельно раненный зверь заползает в свою берлогу и там умирает. Наверное, по этой причине, из Тетон Галча я прямиком направился на Медвежью речку: я уже столько натерпелся от очагов цивилизации, что большего вынести был не в силах.

Но чем ближе подъезжал к Медвежьей речке, тем чаще мне на ум приходила Глория Макгроу со своим колким язычком. Меня бросало в холодный пот от одной мысли, что она скажет при встрече — и это после того, как я нарочно известил ее с одним из подвернувшихся под руку Брэкстонов, что собираюсь явиться на Медвежью речку под ручку с Долли Риксби в качестве миссис Элкинс.

– То есть он знал, где находится камера? – Полковник оторвался от фотографии и перевел тяжелый взгляд на Адину. – Если это так, то он проводил предварительный осмотр места? И сотрудники кинотеатра могли его заметить.

От всех этих мыслей у меня до того распухла голова, что, проезжая развилку на Рваное Ухо, по рассеянности свернул не туда, куда следовало. Я не подозревал об оплошности, покуда через несколько миль не повстречал ковбоя и тот не растолковал мне, куда я еду, а еще поведал о большом родео, которое затевалось в Рваном Ухе. Я сразу смекнул, что грех упускать такую возможность сорвать шальные деньги, к тому же это был вполне приличный предлог, чтобы оттянуть встречу с Глорией. Да только не учел, что на пути к богатству обязательно напорешься на кого-нибудь из родственников.

– Не обязательно. – Адина качнула головой. – Во-первых, камеру над дверью зала хорошо видно. Никто не собирался ее скрывать. Во-вторых, любой человек понимает, что камера находится где-то наверху, и, если хочешь от нее спрятаться, надень шапку с большим козырьком и смотри в пол.

Тут нелишне пояснить, что единственной причиной моего отвращения к тарантулам, змеям и скунсам является их сильное сходство с тетушкой Лавакой Гримз. Мой дядя Джейкоб Гримз женился на ней в минуту помрачения рассудка, будучи уже преклонных годах, когда у старика стала сдавать голова.

– То есть опознать этого человека мы не сможем? – полковник опять опустил глаза на фотографию.

– Абсолютно точно не сможем, – вздохнула Адина и пояснила: – Так, чтобы суд принял это опознание в качестве доказательства. Но если у нас будет подозреваемый, мы сделаем замеры его носа и подбородка и сможем сказать, есть ли вероятность, что это тот самый человек.

Стоит мне заслышать голос этой женщины, зубы начинают клацать сами собой.

– Только так? – разочарованно проговорил Габриэль. – Есть ли вероятность?..

То же происходит и с зубами Капитана Кидда, в котором инстинкт самосохранения пробуждается лишь во время урагана, никак не раньше. Вот почему, когда проезжал мимо дома, а она высунула голову из двери, да как завопит:

– Увы. – Адина собрала фотографии. – Мы сможем только определить, совпадают ли параметры носа и подбородка подозреваемого с теми же параметрами этого человека. Но людей с такими параметрами может быть много. Это ведь не отпечатки пальцев, и любой адвокат этим, конечно, воспользуется.

«Брекенри-и-дж!», капитан подскочил так, как если бы ему всадили в брюхо острый кол, и, естественно попытался поскорее от меня избавиться.

Полковник нахмурился, усмотрев в слове «адвокат» намек на Дану Шварц.

— Прекрати мучить бедное животное и поди сюда! — приказала тетушка Лавака, будто не замечая фокусов Капитана и мою отчаянную борьбу за жизнь. — Как всегда, только бы покрасоваться перед народом! Никогда не видела такого непочтительного, испорченного, никчемного…

– Понимаю. – Он тоже собрал фотографии и забросил их в папку. – Спасибо, Адина, можешь идти.

Она не останавливалась ни на секунду, а я тем временем уломал Капитана Кидда смирить свой нрав, отвел его к дому и привязал к перилам крыльца. А потом повернулся к тетушке и покорно так говорю:

Адина Бар поднялась, одернула юбку, коротко кивнула и пошла к выходу. Полковник подождал, пока за ней закроется дверь, и вновь достал фотографии. Какое отношение к убийству русского журналиста имеют этот парень и безумный инвалид, которого он сопровождал? Их ведь не было в зале во время выстрела. Почему эти люди вдруг начали его волновать? Не пошел ли он на поводу у Даны, которая будет делать все, чтобы запутать следствие и вывести из-под удара своего подзащитного? Ситуация, конечно, странная. Инвалид, который вдруг разволновался до того, что обмочился, и начал кричать прямо во время сеанса. И молодой человек вывозит его из зала за несколько минут до выстрела. Ну и что? Мало ли в жизни странностей и совпадений? Главное ведь в том, что их не было в зале в момент выстрела. Не было? Не было! И все! Почему же эта парочка не идет у него из головы после встречи с бывшей женой?

— Чего вы хотите, тетушка Лавака?

Она презрительно фыркнула, уперла руки в бока и уставилась на меня с таким видом, словно на дух не переваривала мое присутствие.

Предположим, они имеют какое-то отношение к убийству. Предположим, Дана права и этот молодой человек был организатором преступления. Ну и пришел бы в кино сам. Тихо, спокойно. Сел бы в какой-нибудь первый ряд, дождался выстрела и оказался бы вне подозрений. Или просто вышел бы из зала за несколько минут до выстрела. И никто бы его не заметил, никто не обратил бы на него внимания. Для чего ему понадобилось тащить в зал крикливого, явно психически не очень здорового и запомнившегося всем инвалида? Зачем так сложно? Нет, Дана не права. Никакого отношения к убийству эта парочка не имеет. Не может иметь. Вся логика событий говорит именно об этом.

Загудело переговорное устройство. Полковник нажал кнопку:

— Я хочу, чтобы ты отыскал своего беспутного дядюшку Джейкоба и доставил домой, — наконец-то изрекла она. — На него порой находит идиотская страсть к золотоискательству, и сегодня, до рассвета, прихватив гнедого жеребца и вьючного мула, он улизнул в горы Призрака. Какая жалость, что я тогда не проснулась — уж я то сумела бы его остановить! Если поторопиться, успеешь нагнать дядюшку Джейкоба по эту сторону ущелья, что на подходе к горе Шальной Удачи. Приведи его, если даже для этого придется связать дядюшку лассо и приторочить к седлу. Трухлявый пень! Нет, как вам это нравится?

– Слушаю.

Охотится за золотом, когда, столько работы на поле люцерны! Говорит, что он, видите ли, не рожден для фермерства! Ха! Думаю, еще успею привить ему вкус к земле! Ступай, да пошевеливайся!

– Господин полковник, – услышал он голос секретарши. – К вам майор Ригер.

– Пусть войдет.

— Но у меня нет времени лазить по горам и искать дядюшку Джейкоба, — сделал я слабую попытку отговориться. — Я еду на родео в Рваное Ухо и надеюсь выиграть приз.

Улыбающийся руководитель оперативного отдела щеголевато кивнул, осторожно прикрыл за собой дверь и пошел к столу, доставая на ходу из папки отпечатанные листы бумаги. Под взглядом полковника он сел и по-хозяйски разложил их вокруг себя.

— На родео! — язвительно воскликнула она. Капитан нервно переступил ногами — Прекрасное времяпрепровождение, нечего сказать! Делай что велят, никчемный бездельник! Не убивать, же мне целый день на бесплодные споры с недорослем вроде тебя. Из всех ничтожных, нахальных, и тупоголовых…

– Судя по приготовлениям, у тебя масса новой информации, – прищурился Габриэль.

– Смотря что считать массой, господин полковник, – улыбнулся майор Ригер. – Но кое-что, конечно, есть. – Он поднял глаза на Лейна. – По нашим двум подозреваемым.

Когда тетушка Лавака заводит обвинительную речь, самое разумное — поскорее убраться подальше. Она способна пилить несчастную жертву, не останавливаясь, три дня и три ночи без перерыва на завтрак, обед и ужин, все больше повышая голос, пока тот не достигнет такой громкости и пронзительности, что начинают лопаться барабанные перепонки. Уже я свернул на тропу к горе Шальной Удачи, уже и сама тетушка давно скрылась из глаз, а до меня все еще доносился ее возмущенный крик. Бедный дядюшка Джейкоб! Ему никогда особо не везло по части золота, но все равно — путешествовать в компании жеребца и мула несравненно приятнее, чем выслушивать нотации тетушки Лаваки. Рев осла кажется серенадой по сравнению с ее голосом.

Полковник кивнул.

Спустя несколько часов я уже поднимался по извилистой горной тропке, ведущей к ущелью, а когда сверху послышалось «б-бах!» и с меня слетела, шляпа, стало ясно, что «стара лысина» где-то поблизости. Я быстро свернул за густые заросли кустарника, потом взглянул вверх и увидел заднюю часть мула, торчащую среди, нагромождения валунов.

– Начну с профессора Пастера. – Майор выбрал два листа и поднес их к глазам. – Он связан с «Фондом поддержки научного прогресса» гораздо теснее, чем мы предполагали.

— Это ты в меня стрелял, дядюшка Джейкоб? — загремел по скалам мой голос.

– Интересно. – Полковник сложил руки на столе.

— Стой где стоишь! — В раздраженных интонациях старика сквозил воинственный дух. — Я знаю — тебя Лавака за мной послала. Я наконец-то занялся серьезным делом и не потерплю, чтобы мне мешали!

— Ты о чем? — спрашиваю.

– Профессор Пастер не только получил в прошлом году премию фонда в размере ста пятидесяти тысяч шекелей. Он и до этого получал от Михайлова деньги на свои разработки. В 2019 году грант на полтора миллиона шекелей на разработку квантового компьютера нового поколения. В следующем году еще два миллиона на те же цели. И, наконец, в этом, 2021 году, шестьсот тысяч шекелей в качестве премии коллективу профессора за первые успехи в разработке этого компьютера.

— Еще шаг — и продырявлю! — пообещал он. — Я ищу Затерянную россыпь за горой Шальной Удачи.

– Ого! – вырвалось у полковника.

— Да ты ее уже пятьдесят лет ищешь! — фыркнул я.

– Да. Но это еще не все. Профессор Пастер с супругой несколько раз были в доме Олега Михайлова в Рехавии[46]. Они были приглашены на день рождения Михайлова в декабре прошлого года. А в этом году в день рождения супруги профессора, Сабины, Михайлов с женой пригласили чету Пастер в ресторан, где они ужинали вчетвером.

— На этот раз, считай, она у меня в кармане, — говорит дядюшка Джейкоб. — Я купил в Белой Кляче у пьяного мексиканца карту. Один из его предков был индейцем — из тех, кто заваливал вход в пещеру с золотой россыпью.

Полковник хлопнул ладонью по столу.

– То есть они дружили семьями?

— Почему же тогда он сам не нашел пещеру и не забрал золото?

– Получается так. – Майор Ригер положил свои листки на стол.

— Он до смерти боится привидений, — ответил дядюшка Джейкоб. — Все мексиканцы страшно суеверны, тяжелы на подъем, и к тому же дня не могут прожить без выпивки. В этой пещере золота на миллионы долларов.

– Но главное не дружба, – продолжил полковник. – А те деньги, которые профессор Пастер регулярно получал от своего благодетеля. Судя по всему, деньги немалые. А значит, он мог быть готовым на многое, чтобы эти доходы защитить. И если журналист реально угрожал благополучию Михайлова, профессор мог взять на себя функцию человека, который решит проблему.

Предупреждаю: я скорее убью тебя, чем дам затащить обратно домой. А теперь решай: или мирно отправишься восвояси, или я беру тебя в долю. Ты можешь пригодиться на тот случай, если вдруг заартачится вьючный мул.

– Конечно, – согласился Ригер. – Но это еще не все. Мы побеседовали с сотрудниками профессора Пастера. Его характеризуют вовсе не как рассеянного добряка, каким он пытается изобразить себя сейчас. Он жесткий руководитель, способный принимать трудные и порой даже жесткие решения. Но, как сказали его сотрудники, «только в интересах дела».

— Еду с тобой! — воскликнул я, оглушенный неожиданной перспективой. — Может, из твоей затеи что-нибудь да получится. Убери винчестер.

– Конечно, в интересах дела, – вырвалось у Лейна. – Но что мы можем предъявить профессору, кроме акта баллистической экспертизы и твоих косвенных улик? Нам нужно какое-нибудь прямое доказательство его вины.

Он выступил из-за скалы — поджарый, с дубленой кожей, с резкими чертами лица — и опасливо произнес:

– Мы уже думали об этом. Есть несколько направлений, в которых попробуем покопать. Первое – сам Олег Михайлов. Лейтенант Канц назначил с ним встречу. Попробует что-нибудь вытащить. Но на это, честно говоря, надежда небольшая. А вот пистолет, этот самый Kolibri, может дать зацепку. По всей вероятности, он был приобретен на аукционе в Лос-Анджелесе. Имя приобретателя неизвестно, вернее, не подлежит разглашению.

— А как быть с Лавакой? Если ты не вернешься со мной, она сама сюда притащится. У нее ума хватит.

– Даже по решению суда? – удивился полковник.

— А ты черкни ей пару слов, чтоб не беспокоилась.

– Я проконсультировался с американскими адвокатами. Фонд, конечно, имя приобретателя не раскроет. Процедура обжалования этого решения займет не меньше года, – сказал Моше Ригер. – Притом что успех не гарантирован. Американский суд может принять сторону фонда. Тем более что запрет разглашать имена покупателей записан в уставе аукциона. Но мы, может быть, сможем проследить путь этого пистолета в Израиль и здесь до зала кинотеатра Cinemax.

Он обрадованно заулыбался:

– Как это? – не понял полковник.

— Ага, конечно. У меня и карандашик припасен в седельной сумке.

– Если владелец выполнил закон и зарегистрировал купленное оружие, мы его найдем.