Пайк вздохнул, как будто сожалея о том, что случилось, но скоро Эва поняла, что его сожаления относятся не к увечью, нанесенному бедному маленькому Стефану.
— Все, что случилось потом, случилось из-за этого маленького еврея. — Пайк возмущенно скривил лицо, как будто события могли повернуть в другую сторону, не случись этой чудовищной «операции». — Магда приказала мне принести полотенца, потом еще, но остановить кровь оказалось невозможно. Пацан прямо у нас на глазах белел из-за потери крови. Естественно, мы не могли отправить его в больницу или вызвать доктора в Крикли-холл. Как бы мы объяснили эту травму? Можно не сомневаться, Августуса тут же посадили бы в тюрьму за то, что он сделал, да и Магду, наверное, за соучастие. За себя я тоже беспокоился: для дурных детей в то время имелись особые приюты. Ведь все другие сироты наверняка бы набросились на меня, рассказали бы полиции, что я делал. Они никогда меня не любили.
Эва с трудом верила собственным ушам. Пайк с наслаждением жалел самого себя! Он просто купался в жалости к себе! Но пока он предавался этому занятию, Эва бросила осторожный взгляд на лестницу позади себя. Если бы им с Лорен удалось добраться до спальни Келли, они, возможно, сумели бы забаррикадироваться там…
Свет в просторном холле снова потускнел, и Эва подумала, что неизвестно, может ли генератор в подвале поддерживать все освещение в Крикли-холле, не слишком ли это большая нагрузка для него. А может быть, Гэйб не довел дело до конца, и, если сейчас свет погаснет, у них с Лорен появится возможность удрать от Пайка. Но тут лампы снова загорелись ярче, хотя и не так, как прежде.
В самых темных углах холла как будто возникло едва заметное движение: светлые тени снова зашевелились в глубине теней черных. Воздух был тяжелым, давящим, как это обычно бывает перед большой грозой. Но ведь гроза бушевала давно… Крошечные светлые волоски на руках Эвы будто приподнялись, вдоль спины прополз неприятный холодок, предвестник панического страха. Эва заметила некую странность: хотя источники света находились наверху (большая кованая люстра под потолком холла и светильник на галерее), потолок выглядел очень темным, как будто там повисла сгустившаяся тьма, нечто вроде непроглядного тумана, давившего на комнату внизу.
Пайк, похоже, ничего не замечал, а если и заметил, то не обратил внимания. В стекла высокого окна все так же стучал дождь. Пайк снова заговорил, вернувшись в прошлое, явно важное для него.
— Магда поняла, нам не удастся спасти мальчишку, хотя, видит Бог, она действительно старалась. Стефан угасал очень быстро, и Магда сообразила, что следует сделать. Мы ведь уже воспользовались однажды колодцем, чтобы избавиться от трупа учительницы. Могли сделать то же самое еще раз.
Несмотря на давящий страх, Эва была ошеломлена, услышав это. Магда Криббен и Пайк — или Маврикий Стаффорд, так его звали в те годы, — убили Нэнси Линит и сбросили ее тело в колодец, зная, что ее, скорее всего, унесет в море течением подземной реки. А потом решили проделать то же самое со Стефаном!..
— Магда сказала, что мы можем заявить властям, будто Стефан Розенбаум спустился в подвал в одиночку — что было категорически запрещено детям, разумеется, — и случайно упал в колодец. Ограда колодца очень низкая, так что история правдоподобна. Скорее всего, его тело никогда не найдут, а никто из других детей не видел, что Августус сделал с мальчиком, хотя они, конечно, могли слышать крики. Но Магда была уверена, они побоятся сказать хоть слово.
Боже мой, подумала Эва, неужели Пайк был безумен уже тогда, в детстве? Все они — брат и сестра Криббены и Маврикий Стаффорд — должно быть, сумасшедшие, раз вообразили, будто смогут скрыть такое преступление.
Пайк согнул колено, чтобы размять сустав.
— В общем, мы так и сделали. Бросили труп Стефана в колодец. Если уж быть с тобой до конца откровенным, я совсем не уверен, что он к тому моменту действительно умер от потери крови. Да и Магда, похоже, так не думала.
Это дикое откровение едва не заставило Эву лишиться чувств. Нет, она должна остановить этого ненормального, он не дотронется до ее дочери! Пайк демонстративно покачал головой, как будто браня себя за что-то.
— Мы, впрочем, недооценили интерес к исчезновению учительницы, который возник у чиновников Министерства образования. Она отсутствовала уже несколько недель, и ее не могли найти, несмотря на все усилия отдела образования графства. А мы-то предполагали, ее никто не хватится, во всяком случае при тех обстоятельствах. Ведь из-за войны кругом был ужасающий беспорядок. — Он из-под полуприкрытых век внимательно оглядел Эву, потом Лорен. — Как раз на следующий день после того, как мы избавились от Стефана Розенбаума, пришло извещение, что в Крикли-холл направляют государственного инспектора. Ох, это вполне мог быть совершенно обычный визит, из тех, что инспекторы обязаны совершать время от времени, но Магда так не думала. Она решила, что из-за внезапного «отъезда» Нэнси Линит у кого-то в руководстве возникли подозрения.
Взгляд Пайка на мгновение задержался на Лорен, хотя его мысли, похоже, бродили где-то далеко.
— Магда собиралась удариться в панику, — продолжил Пайк. — А Августус разъярился из-за того, что лондонские чинуши осмелились проверять его сферу деятельности. От волнения головные боли у него усилились, и обычные способы снятия спазмов совсем не помогали. И это продолжалось несколько дней, потому-то Августус в конце концов окончательно лишился рассудка.
Снова вспыхнула молния, снова прямо над крышей оглушительно раскатился гром — как будто стихия привязана к этому дому, как будто буря просто не в состоянии сдвинуться с места…
Пайк передвинулся на площадке, сев на самый край, и изменил позу, положил руки на колени, затем опять повернулся к Эве и Лорен. Трость теперь лежала поперек площадки у него за спиной.
— Ты не устала от моих воспоминаний, Эва? Уверяю тебя, дальше будет еще интереснее!
Эва осторожно сказала:
— Мой муж скоро вернется.
Это было неявно высказанное предупреждение. Пайк ответил на него почти весело:
— Нет, ты же сама говорила, что он в Лондоне. И если даже вздумал поехать обратно, наверняка остановился где-нибудь, чтобы переждать сильный дождь. Ни один разумный человек не сядет за руль в такую погоду.
— Что вы можете знать о разумности? — Эва произнесла это резко, с презрением, сама того не желая. Просто у нее так вырвалось.
— О, агрессия! Что ж, это вполне понятно. Так ты еще не догадалась, зачем я здесь?
— Предполагалось, что бы будете доказывать отсутствие привидений в этом доме.
— Я солгал. К несчастью — особенно для меня, — привидения существуют. К сожалению, меня почти всю жизнь преследует призрак. Обещаю, я все объясню.
Он снова превратился в любезного и заботливого человека. Пайк был похож на хамелеона, он менялся так быстро, что уследить за ним было трудно.
Эве с трудом удалось совладать с собой, чтобы сказать внешне спокойно:
— Да, мне хотелось бы знать, зачем вы на самом деле явились сюда сегодня вечером и почему вы напали на Лили Пиил.
— Лили Пиил. Значит, ее так зовут, да? Ну, боюсь, твоя подружка вмешалась туда, куда не следовало. Откуда она узнала мое настоящее имя?
— Она ясновидящая.
— Она должна быть просто гением, чтобы вот так все увидеть.
— Я ей показывала старую фотографию Криббенов и детей, эвакуированных… тех, что жили здесь в сорок третьем году. И вы были среди них. — Эва все еще выжидала удобного момента, чтобы броситься вверх по лестнице вместе с Лорен.
— Понятно. Но тогда, значит, она знала и мое имя?
— Наш садовник рассказал о вас в тот день, когда Гэйб нашел фотографию.
— Я помню, когда ее сделали. Все дети там ужасно угрюмы.
— У них были к тому причины.
— Да. А где эта фотография сейчас?
Эва показала на холл.
— Там, внизу, вместе с волчком.
— Боже милостивый, я даже помню эту игрушку! Это одна из тех немногих, с которыми нам разрешали играть, но только когда местный викарий приходил на чай. Преподобный Россбриджер, если не ошибаюсь. Напыщенный дурак был высокого мнения об Августусе Криббене — он, видите ли, тоже являлся поборником дисциплины. Они с Августусом были забавной парочкой в своем роде. И конечно, оба бесконечно верили во Всемогущего.
Эва надеялась, что Пайк, может быть, спустится в холл, желая найти фотографию, но он то ли был слишком осторожен, то ли уже утратил интерес к предмету. Гордон как будто все сильнее беспокоился, одна его нога постоянно притопывала по нижней ступени. Лорен дышала быстро, ей не хватало воздуха…
— Но как дети могли утонуть здесь, в Крикли-холле?
Эва по-прежнему старалась выиграть время, отвлечь Пайка, рассчитывая, что он все-таки даст им шанс сбежать. Не будучи уверена, что телефонная линия не повреждена бурей, Эва все равно молилась о том, чтобы зазвонил телефон в холле, чтобы случилось хоть что-нибудь, способное отвлечь бы внимание маньяка на секунду-другую. У него больная нога, ему трудно будет угнаться за ними (хотя он двигался на удивление быстро, когда напал на Лили).
Ответ Пайка на ее вопрос потряс Эву.
— Да никто из них не тонул, — хихикнул он. — Они все были мертвы еще до того, как началось наводнение.
Эва задохнулась от ужаса. Ее страх перед Пайком достиг высшей точки.
— Но здесь ведь все говорят, что они именно утонули, — с трудом выговорила она.
— О да, все так говорят, но это совсем не значит, что так оно и было. Я уверен, в здешней общине есть и такие, кто заподозрил правду. Да и те, кто обнаружил тела — полицейские, спасательная команда, — должны были прекрасно видеть, что случилось. Наверное, и преподобного Россбриджера известили о том, что дети были убиты и вина лежит на Августусе Криббене, также умершем той ночью. Когда я просматривал старые газетные статьи за тот период, я только и сумел найти сообщение о том, что он сломал шею и получил множество других травм, упав в подвал. Я навестил его могилу на церковном кладбище и, к своему разочарованию, обнаружил, что его надгробная плита очень уж скромна. И могила находится в неухоженной части кладбища. Да, я уверен, власти отлично знали, что Августус убил детей, отданных под его опеку, убил собственными руками. Следы на шеях детей вряд ли могли остаться незамеченными.
Пораженная до глубины души, Эва только и смогла, что чуть слышно спросить:
— Но вы… вас-то он не убил. Как же…
— Я же обещал тебе, что все объясню. — Пайк испытывал немалое облегчение от того, что мог наконец рассказать о своих тайнах кому-то живому, не отупевшему и не сумасшедшему, как Магда. — В ночь наводнения бушевала ужасная буря, такая же, как сегодня ночью, обстоятельства сложились вполне подходящие. Но тогда, впрочем, не было грозы, только очень сильный дождь. Никто из детей не спал…
71
Ловушка
Лили застонала и снова попыталась поднять голову, но ничего не вышло: голова опять упала на мокрую землю.
Было почти уютно лежать здесь. Лили практически не чувствовала дождя, поливавшего ее, не ощущала даже того, что капли колотили по голове и шее, она вообще не замечала холода. Нет, она уютно устроилась где-то далеко, вне себя, пребывая в полудреме, но осознавая, что полусон приносит все новые откровения.
Молния высветила коричневый бурный поток неподалеку — воды реки поднялись уже до верхнего края высокого берега. Обломки деревьев, не задержанные коротким деревянным мостом — весьма ненадежным мостом, — плыли по волнам, их уносило к устью, где встречались две реки, Бэй и Лоу.
Лили скорее ощутила, чем увидела, огромные размеры комнаты, освещенной лишь несколькими масляными лампами, расставленными в стратегических точках, так что тени висели вдоль стен как темные драпировки.
Она заметила какое-то движение, затем послышался осторожный шепот, и маленькие фигурки появились в одной из дверей на галерее над холлом.
Девять детей тихо, крадучись направились к широкой лестнице в конце Г-образной галереи, держа башмаки в руках. Их ноги, обутые только в носки, ступали по деревянному полу почти бесшумно. Дети останавливались, сдерживая дыхание, если какая-то из досок издавала скрип, и двигались дальше только тогда, когда убеждались, что на шум никто не откликнулся. Старшие дети держали за руки маленьких. Никто не должен разговаривать, предупредила всех Сьюзан Трейнер, и никто не должен ни кашлять, ни чихать, вообще нельзя издавать ни единого звука, особенно когда они будут проходить мимо закрытых дверей, за которыми спят их опекуны.
Вот они спустились вниз, парами, и старшая, Сьюзан, шла впереди, но она не могла предотвратить скрип ступеней, раздававшийся время от времени, хотя шаги детей были легкими и осторожными. Все дети были полностью одеты, им оставалось только взять пальто, которые висели на длинной вешалке рядом с большой входной дверью. Они собирались надеть пальто и обувь перед тем, как выйдут из дома.
Они крадучись пошли через холл, и каждый дрожал от холода и тревоги, но они шли за Сьюзан, такой же напуганной, как все остальные, но изо всех сил скрывавшей страх. Она боялась даже подумать о том, что будет, если их поймают. Несмотря на ужасную бурю, бушевавшую снаружи, Сьюзан решила этой ночью увести детей из Крикли-холла. Они не могли больше оставаться в доме: это было слишком опасно. Мистер Криббен сделал что-то очень плохое с маленьким Стефаном, что-то ужасное, и дети больше не видели своего друга. Сьюзан боялась, мистер Криббен может сделать что-то плохое и с остальными, потому что он, похоже, совсем лишился разума, нельзя предугадать, на что он способен. Им придется спуститься в деревню и постучаться в дверь первого же дома, в котором они увидят свет. Они попросят помочь им, и Сьюзан расскажет все — о жестокости опекунов в Крикли-холле, о наказаниях, о скудной пище, о пропавшем Стефане.
Лили Пиил, распростертая на земле, более чем шестьдесят лет спустя видела все это, как будто сама стала призраком, парящим над перепуганными сиротами, слышащим их мысли, чувствующим их эмоции, но неспособным помочь. Она не могла хоть как-то вмешаться в происходящее. Ее сердце стремилось к этим детям, страдая, потому что она уже знала; их борьба за свободу будет проиграна.
Они дошли почти до середины холла, направляясь к длинной вешалке и запертой на замок и засов двери, когда случилось это…
* * *
Пайк улыбался, рассказывая свою историю, но в его глазах не было веселья. Эва наблюдала за тем, как менялось их выражение: от безумия к странной доброте, потом к полному бесчувствию, к пустоте, и эта пустота застыла в них окончательно. Мертвые глаза. Смертоносные глаза.
— Видишь ли, я накануне ночью подслушал, как Сьюзан Трейнер излагала свой план побега, — сказал Пайк. — Я тогда как раз вышел из комнаты Магды… она так беспокоилась о своем брате, он ведь весь тот день провел в постели из-за своей болезни. Боль в голове была такой сильной, что он вообще ничего не соображал, а дневной свет — вообще любой свет — только усиливал его страдания, так что он даже почти не видел.
Пайк снова изменил позу, прислонившись спиной к перилам, так, чтобы сесть лицом к Эве и Лорен.
— Я сидел на лестнице как раз под входом на чердак, в спальню, и я слышал, как дети перешептывались, слышал, как Сьюзан объясняла, как именно они могут сбежать из Крикли-холла. Она была уверена, что Августус окончательно сошел с ума от боли и что детям грозит опасность. Она намеревалась потихоньку выйти из дома как раз на следующую ночь. Сьюзан знала: ключ от входной двери висит на крючке в кухне и собиралась взять его, пока другие дети будут надевать пальто и обувь.
Пайк негромко фыркнул, вспомнив, каким он был тогда сообразительным.
— Ох, вообще-то это был отличный план побега. Дети вполне могли бы выйти из дома и запереть за собой дверь. Каждый из детей пообещал, что будет вести себя очень тихо, когда они покинут спальню, самых маленьких заставили поклясться дважды. Очутившись снаружи, они должны были пойти вниз, в деревню, обойдя при этом церковь, потому что все знали: преподобный Россбриджер уж слишком дружен с Криббенами. Дети не доверяли ему, и Сьюзан была уверена, что от него им сочувствия не дождаться. А в Холлоу-Бэй они найдут кого-нибудь, кто выслушает их, и, как только их история станет известной, люди вызовут полицию и Криббенов отправят в тюрьму. — Пайк фыркнул, потом издал глухой горловой смешок, но его веселье тут же угасло. — Дети забыли, как мне нравилось шпионить за ними. Да, я узнал много ценных новостей, пока сидел там на лестнице, пикантных новостей, за которые мог ожидать вознаграждения от Криббенов. В тот же вечер я тайком вернулся в комнату Магды и рассказал ей все, что услышал. Августус чувствовал себя слишком плохо, чтобы тут же передать ему все, но Магда раскрыла ему заговор детей на следующий день. К несчастью, она не понимала, насколько он был плох к этому времени. Его ум полностью замкнулся в себе, хотя в тот момент это не было очевидно. Августус провел весь тот роковой день в своей комнате. Но когда приблизился вечер…
* * *
Лили, молчаливый свидетель, наблюдала за тем, как сироты сняли с вешалки свои пальтишки, как старшие дети помогли малышам. Лили позволила своему сознанию последовать за Сьюзан…
…которая осторожно шла к кухне. Кухонная дверь была закрыта, и девочка осторожно повернула ручку, замерев на мгновение, когда дверь скрипнула. Связка ключей висела на крючке рядом с дверью, и ключ от входной двери тоже был среди них.
Боясь открыть дверь шире, Сьюзан протянула внутрь руку, и ее дрожащие пальцы начали шарить по стене, ища кольцо, на котором были нанизаны ключи. Ключи звякнули, когда она задела их, и девочка поспешно прижала связку к стене, чтобы остановить звук. Она почувствовала ладонью один особо длинный ключ и, хотя и дрожала от страха, едва заметно улыбнулась. Осторожно взялась за связку, чтобы снять ее с крючка.
И в этот момент чьи-то холодные пальцы ухватили ее за запястье, и Сьюзан едва не лишилась сознания.
В следующий момент девочка отчаянно завизжала. Она отдернула руку, и ее сила настолько возросла от страха, что ей удалось вырваться из пальцев, державших ее. И тут дверь кухни резко распахнулась, и в темном проеме возникла обнаженная фигура Августуса Криббена. Он был без одежды потому, что почти весь вечер занимался самобичеванием. Свежие следы ударов на его бледной коже выделялись отчетливо, ярко.
Все дети разом закричали от ужаса. Уронив ботинки, которые они все еще держали в руках, дети бросились врассыпную. Трое нырнули в классную комнату и забились под столы. Один спрятался в кладовку под лестницей, а еще один закрылся в стенном шкафу недалеко от входа. Еще трое, младшему из которых едва исполнилось шесть лет, помчались вверх по лестнице и спрятались в другом стенном шкафу, на галерее, — в том, где хранились веники, тряпки и проволочная корзинка для мусора. Они захлопнули дверь изнутри и съежились на полу, изо всех сил прижимаясь к задней стенке шкафа. Дети, дрожа в темноте, крепко цеплялись друг за друга. Они ждали.
Лили ощутила их ужас и слабо пошевелилась, лежа на мокрой подстилке из травы и земли. Она протестующе застонала, но видение продолжалось. Как и дети, Лили не могла убежать.
Обнаженный мужчина держал длинную тонкую палку, конец которой был расщеплен на несколько прядей. Они умножали боль, когда палка-плеть хлестала по коже. Это была его собственная, личная плеть, та, которую он держал в своей комнате только для себя; другую плеть, которой Августус пользовался для исправления грешников, его сестра на время спрятала, потому что они со дня на день ожидали прибытия школьного инспектора. Левой рукой Августус снова грубо схватил девочку за запястье, она замерла на месте, от испуга не в состоянии двинуться с места. Но теперь опомнилась и начала вырываться, извиваясь и брыкаясь, но ее ноги, обутые лишь в чулки, не могли нанести сильного удара. Ключи выпали из ее пальцев и отлетели в сторону.
Криббен рывком подтащил девочку ближе к себе, и она закричала от страха и отчаяния. Он ударил ее палкой, тонкая хлопковая одежда не могла защитить от сильного удара, и Сьюзан зашлась визгом.
Две фигуры появились на галерее над холлом. Магда Криббен и Маврикий Стаффорд вышли из спальни, где они терпеливо ожидали большую часть ночи, готовые вмешаться в действие и помочь Августусу управиться с правонарушителями, если это понадобится. Но их глаза тревожно расширились, когда они увидели обнаженного опекуна, уронившего палку и схватившего Сьюзан за горло.
Ее крик затих сразу после того, как она лишилась воздуха, а в следующую секунду ее горло было раздавлено. Ноги девочки еще несколько секунд судорожно били по полу, красивые глаза выпучились, как будто на них надавили изнутри… Язык вывалился из открытого рта, лицо быстро налилось темным пурпуром, юное тело безжизненно повисло, когда жестокая рука подняла ее вверх, держа за шею. На каменные плитки потекла моча, руки еще секунду пытались оттолкнуть пальцы голого мужчины. Но наконец девочка обвисла, как мягкая кукла. Сьюзан была мертва.
Я миролюбивый и законопослушный человек, если меня не напрягать, но, меня всегда раздражает, когда незнакомец выскакивает из-за скалы с криком: “Стоять на месте или я разнесу вашу дурацкую башку”.
— Августус! Нет! — Отчаянный, умоляющий крик вырвался у Магды, перевесившейся через перила галереи. Маврикий оказался слишком ошеломлен, чтобы двинуться с места.
Когда это случилось, я замер неподвижно на лошади моего брата Билла и это лучшее, что можно было сделать, видя, как громила тычет в вас взведенным 45 калибром. На вид это был обычный бандит в потной рубашке с латунными заклепками, и он точно нуждался в бритье.
Криббен наклонился, поднял свою плеть и, направившись через холл к кладовке под лестницей, на ходу с бешеной силой ударял ею по собственному телу. Плеть оставляла длинные красные следы, и старые раны, задетые ею, начали сильно кровоточить.
— Кто ты? Откуда? Куда и зачем едешь? — спросил он.
Криббен подошел к кладовке и рывком открыл ее дверь. Изнутри раздался отчаянный крик, а Августус наклонился и вытащил наружу шестилетнего Вилфреда Уилтона. Тот пытался сопротивляться, но не ему тягаться с маниакальной силой опекуна. И снова палка-плеть упала на пол, а мощная рука Криббена потянулась к горлу ребенка. Вилфред умер, не издав ни звука.
— Бакнер Дж Граймс с реки ножа штат Техас, — ответил я. — Направляюсь в Калифорнию.
Прижав руку к груди, Магда завывала:
— А зачем вы едете на юг? — спросил он.
— О, милостивый Боже, что мне делать, что мне делать?!
— Разве это не дорога в Пайт?
Ее брат поднял палку и широким шагом направился к стенному шкафу, скрытому за дубовой панелью холла. По пути он продолжал бичевать собственное тело.
— Нет, — ответил он. — Пайт к западу отсюда.
«Ш-ш-ш-шлеп!» Такой звук издавала плеть. «Ш-ш-ш-шлеп!» — все сливалось в один звук…
Он замер и, казалось, призадумался, хотя ствол в его руке все также был направлен на нас. Я смотрел на револьвер словно ястреб. Затем он натянул на лицо хитрую усмешку, которую я принял за улыбку и сказал:
Сильный порыв ветра ударил снаружи в высокое окно, бросив на стекла новые потоки воды, но ничто не могло отвлечь человека с плетью. Он остановился перед шкафом, открыл дверцы, наклонился вперед — и за волосы вытащил наружу семилетнюю Мэриголд Уэлч. Ее крик звучал недолго — Криббен задушил ее, и ему для этого не потребовалось никаких усилий, настолько его сила увеличилась от безумной ярости. Криббен швырнул на пол безжизненное тело и медленно повернулся в сторону классной комнаты.
— Нет, Августус! — молящим голосом кричала Магда, сбегая вниз по лестнице. — Ты не должен! Не делай этого! Тебя отправят в тюрьму! Они повесят тебя, Августус, они же тебя повесят!..
— Мне очень жаль, чужеземец. Я принял тебя за другого. Просто искренне ошибся. Здесь тропа разделяется. Одна идет на запад в Пайт, а другая идет на юг, и я подумал, что ты один из тех, кто едет на юг. Отсюда и мои претензии. Он опустил свой ствол, но как я заметил, не убрал его обратно в кобуру.
Но разумеется, ее предупреждения запоздали.
— Я и не знал, что имеются какие-то претензии к Аризоне, — ответил я.
Маврикий побежал следом за Магдой, его длинные крепкие ноги бежали быстро, ему нетрудно было догнать женщину. Они вместе достигли последних ступеней лестницы, переполненные ужасом…
— О да! — произнес он. — В пустыне полно золота. К примеру, я добыл кусок кварца совсем недавно, и сейчас он лежит у меня в кармане, и в нем чистейшая руда. Сейчас я тебе его покажу, — сказал он, шаря в кармане.
* * *
Мне очень хотелось глянуть на эту руду. Мой отец, напутствуя меня, сказал, что я непременно стану богатым в Калифорнии, так как дуракам всегда везет, и мне хотелось знать на что будет похожа руда когда я ее увижу. Так что я спешился с лошади моего брата Билла, а незнакомец меж тем вытащил что-то из кармана, протянул мне, но оно выскользнуло из его ладони и упало на землю. Естественно, я наклонился, чтобы поднять упавшее и когда я это сделал… бац! и я увидел миллионы звезд.
— Но к тому времени, как мы спустились, — говорил Пайк Эве так спокойно, как будто комментировал неторопливую игру в крикет, — Августус уже стоял в дверях классной.
Сначала мне показалось, что это скалы рухнули на меня, но тут же сообразил что это незнакомец шарахнул меня по голове стволом револьвера.
Лорен замерла в объятиях матери совершенно неподвижно, и Эва боялась, что у девочки глубокий шок. Что касается самой Эвы, она совершенно не реагировала на подробности чудовищной истории, которую рассказывал Пайк. Она могла бы зарыдать по несчастным невинным детям, которых вытаскивали из их убежищ и безжалостно убивали, но знала: в данный момент не стоит терять самообладание. Ей следует быть наготове, чтобы броситься бежать, как только появится шанс.
Я был частично оглушен и, хотя мог бы устоять на ногах, не стал этого делать. Совершенно инстинктивно я рухнул на спину и зажмурил глаза так, чтобы незнакомец не заметил, что я за ним наблюдаю. В момент удара он поднял свой револьвер, чтобы немедленно пристрелить меня если я устою но мое падение одурачило его.
— Магда встала перед своим братом, закрыв ему дорогу, умоляя его остановиться. Когда я попытался помочь ей, схватив Августуса за руку, чтобы оттащить от двери классной комнаты, он повернулся и посмотрел на меня так, как будто видел впервые. А потом вдруг принялся лупить своей палкой. Я упал на пол и собрался в комок, так что он не причинил мне слишком сильной боли. Но должен признать, перепугался до истерики, я боялся за свою жизнь, и спасло меня лишь то, что Магда упала на меня, закрывая своим телом. Августус ударил и ее тоже, но тут же как будто внезапно вспомнил о других детях, потому что отвернулся и стал через порог всматриваться в классную. Наверное, кто-то из детей вскрикнул или задел мебель, и это отвлекло Августуса.
Он презрительно смотрел на меня сверху вниз слишком гордый своей ловкостью что бы заметить как моя рука легла на кусок скалы размером с дыню.
Он оставил нас с Магдой лежать на полу, мы оба обливались слезами от боли и отчаяния. Но прежде чем Криббен вошел в комнату, я увидел его лицо, и мне никогда этого не забыть. На нем отражались ненависть и гнев… нет, лучше сказать — ярость. Он был полностью захвачен ею. Ничто не могло удержать его от убийства оставшихся детей. Я знал это, и Магда тоже знала. Но больше всего мы боялись, что, расправившись с ними, он набросится на нас. Когда он глядел на меня, в его глазах не было ничего человеческого, только полное и окончательное безумие.
— Идиот из Техаса, — сказал он вслух. — Ха. Думал, что я дурак, и отпущу его ехать дальше на юг и рассказывать там всем о людях, которых он встретит на этой тропе и о том что они здесь делают. Дать знать этим дьяволам о наших делах здесь. Конечно нет! Я не буду тратить на тебя свинец. Я просто перережу твое горло охотничьим ножом.
Пайк потрогал свою трость, но не стал ее поднимать.
Сказав это он засунул револьвер в кобуру, достал из сапога нож, и наклонившись стал возиться с моим воротником так что я смог свободно и от всего сердца познакомить его голову со своим куском скалы. Затем я скинул его обмякшую тушу и встал.
— Магда понимала: пути назад уже не осталось. Мы могли еще как-то придумать повод для отсутствия молодой учительницы, мы могли скрыть причину смерти Стефана Розенбаума, сказав, что он нарушил строгий запрет и в одиночку спустился в подвал, улучив момент, когда дверь оказалась незапертой. Но как бы мы объяснили смерть остальных сирот? Нет, мы оказались в безвыходной ситуации. Магда помрачнела, ее лицо стало еще более неподвижным, чем обычно. Мы должны уйти из этого дома, сказала она мне. Покинуть это кладбище в четырех стенах, прежде чем сами не стали жертвами. Мы должны бежать подальше от Крикли-холла. Я думаю, к этому моменту она и сама уже окончательно свихнулась, как ее брат. Нет, глядя на нее, вы бы ни за что так не подумали, но в ее поведении было что-то… отстраненное, далекое, что ли? Она как будто уже покинула Крикли-холл.
— Если бы ты вырос в Техасе, как я, — обратился я к бесчувственной громадине больше с сожалением чем с гневом. — Ты бы знал, что если человек падает, это не всегда значит, что он побежден.
Он так ничего мне и не ответил, так как был без сознания. Кровь медленно сочилась из его рассеченного скальпа, и я понял, что пройдут часы, а возможно и дни, прежде чем он придет в себя и вспомнит хотя бы собственное имя.
Мы не задержались даже для того, чтобы взять пальто, хотелось как можно скорее очутиться вне этого дома. Ключи все так же валялись на полу рядом с кухней, и Магда подняла их и отперла парадную дверь. Нас не пугала буря, мы просто хотели спастись от кровавой бойни. Я понятия не имел, куда мы собираемся идти или что будем делать. Просто вышел наружу следом за Магдой, а она с того момента больше не произнесла ни единого слова. Конечно, тогда я этого не осознавал, но она была в шоке, она была напугана собственным братом, понимая, что из-за него они оба оказались в опасности. И что-то в ней замкнулось в ту ночь, и, судя по всему, она по сей день пребывает в том самом состоянии. Мы потащились сквозь бурю, шли почти всю ночь, каким-то чудом не погибли в наводнении… — Пайк покачал головой, удивляясь своему спасению. — А пока мы удалялись от Крикли-холла, Августус Криббен продолжал неистовствовать…
Я остановил лошадь брата Билла, на которой я проделал весь путь из Техаса на рудники. Остановившись, я призадумался. Здесь главная дорога разветвлялась и одна тропа через глубокую расщелину поворачивала на юг, откуда появился незнакомец.
* * *
— Ну, — подумал я. — Что-то странное происходит дальше по тропе, иначе, зачем бы он стал меня останавливать, когда он решил, что я иду на юг?
Бороздки, которые напряженные пальцы Лили оставляли в мягкой земле, становились все глубже, руки девушки за несколько секунд почти полностью зарылись в почву. Лили пребывала все в том же полусознательном состоянии, как будто укрывшись от дождя в самой себе, но ее ум с паническим страхом наблюдал за тем, как Криббен продолжает убивать…
И я двинулся по следу, оставив лошадь отдохнуть в тени скалы. Сидевший в засаде джентельмен просто подумал, что меня лучше вырубить и это говорило о нечистой совести. Затем, когда он убедился, что я не собираюсь на юг он решил просто перерезать мне горло что бы я не мог рассказать людям в Пайте о его попытке остановить меня. И он лгал о золоте. У него не было никакого куска кварца. То, что он вынул из кармана, было просто медной болванкой.
Трое сирот спрятались под столами, в самодельной классной комнате. Тусклый свет проникал из холла сквозь открытую дверь, и они молча молились о том, чтобы их не заметили в тени мебели. Они прислушивались к знакомым звукам — «ш-ш-ш-шлеп!» — снова и снова — «ш-ш-ш-шлеп!» — и эти звуки становились все громче по мере того, как их опекун приближался…
Естественно, я пошел дальше по южной тропе, чтобы разузнать, почему он не хотел, чтобы я шел туда. Я двинулся очень осторожно, сжимая свою пушку в правой руке. Мне сильно не хотелось, чтобы меня снова захватили врасплох из засады.
Криббен помедлил на пороге… он понял, где прячутся дети.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Меня посетила мысль, что, быть может, на незнакомца охотился отряд шерифа. Это, конечно, было не мое дело, но мой отец всегда говорил, что мое любопытство меня погубит. Я продвинулся примерно на милю, пока не оказался в месте, где тропа, поднимаясь вверх, скрывалась в плотных зарослях по обе стороны тропы. Сойдя со следа, я пробрался сквозь заросли, чтобы узнать, что скрывается на той стороне хребта. Я был настороже.
Острая боль от ударов по телу возбуждала его, но она оказалась не в силах погасить обжигающее пламя в его голове. Он чувствовал: его мозг готов разорваться на тысячи кусочков…
Я глянул вниз и далеко внизу среди скал заметил несколько лошадей, оседланных для верховой езды и в отдалении еще одну лошадь привязанную к дереву. Это была пегая лошадь с уздечкой и седлом, отделанном серебром.
«О Боже, — безгласно взмолился Криббен, — избавь меня от этой тяжкой ноши! Прогони эту епитимью, и я буду служить Тебе до конца дней моих!»
Я понял, что мужчины должны быть по ту сторону скал, и я насчитал девятнадцать лошадей. И эти девятнадцать мужчин не были теми, c которыми я хотел бы связываться, особенно, если они вдруг окажутся враждебны к незнакомцам, а у меня имелись основания полагать, что они наверняка будут враждебны. Поэтому я решил вернуться. Во всяком случае, эти мужчины верно просто меняли клейма на чужом скоте или обсуждали детали ограбления дилижанса или какое другое личное предприятие, но это было не мое дело. И я вернулся на развилку.
Он покачнулся, едва не упав, и его глаза на несколько мгновений плотно закрылись от боли. Он прижал ладонь ко лбу в тщетной надежде облегчить страдание. Потом Августус Криббен заставил себя открыть глаза, хотя даже слабый свет масляных ламп причинял ему боль. Он почти ничего не соображал, но боль толкала его вперед. Он всмотрелся в сумрак классной и увидел маленькие фигурки, съежившиеся под столами.
Когда я вернулся, незнакомец ушибленный скалой все еще валялся в отключке и я задал себе вопрос очнется ли он вообще. Но это была не моя забота, поэтому я просто оттащил его в кусты, где он непринужденно отдохнет в теньке, и поехал вниз по тропе на запад. Я знал, что через несколько миль будет Пайт и к тому же я почувствовал сильную жажду.
Это те самые безнравственные дети, они будут жестоко наказаны. Они пытались сбежать из Крикли-холла — без сомнения, лишь для того, чтобы воздвигнуть ложные обвинения, чтобы сообщить о дурном обращении с ними любому, кто согласится их выслушать. Как он презирает этих жалких, гнусных, неблагодарных грешников! Он не позволит им распространять ложь. Нет, этой ночью они должны заплатить за свое предательство, за свое вероломство. Сегодня их грязные души будут преподнесены Господу до того, как они окончательно, безвозвратно погибнут. Только тогда всемилостивый Господь дарует им прощение.
Новый удар боли, как удар молнии с бушующих небес, обжег мозг Криббена, и он взвыл от негодования и обиды. Эти дети! Это они виноваты в том, что он страдает! Он должен найти их всех, он должен преподнести их Господу до того, как их испорченность станет полной и окончательной.
И действительно, через несколько миль я наткнулся на вышеупомянутый городишко, расположенный на равнине среди холмов, пекущийся на солнце. В общем, просто скопление хижин со снующими в большом количестве женщинами и детьми. В городишке имелись ко всему прочему магазин, небольшой ресторанчик и просторный салун. Время было слегка за полдень, жара стояла просто адская.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Я привязал лошадь брата Билла к коновязи в тени салуна, рядом с другими изнывающими от жары лошадьми, а сам зашел в салун. Там был большой бар, где одни мужчины пили, а другие резались за столами в покер.
Он вошел в классную, и сироты сжались в комочки, стараясь превратиться в невидимок. Но столы внезапно отлетели в сторону, и дети оказались на виду. Криббен схватил ближайшего ребенка, семилетнюю Мэйвис Боррингстон, и легко, одним движением сломал ей шею. Пока он расправлялся с девятилетним Евгением Смитом, третий малыш забился в угол комнаты и закрыл лицо руками, и его тело превратилось в тугой комок. Семилетний Арнольд Браун совершенно не шевелился, как будто это могло сделать его невидимым.
Что-то здесь не так, подумал я. Когда я вошел в салун, люди опрокидывающие стаканчики с виски, да и держащие карты в руках, обернулись на меня и изучающее смотрели, пока я шел к барной стойке. Мне срочно пришлось опрокинуть пять-шесть стаканчиков, дабы скрыть своё смущение. Одни нервно сучили ногами и сплевывали на покрытый опилками пол, другие подергивали себя за усы. Мне стало любопытно, придется ли пострелять, что бы покинуть это местечко совместного времяпрепровождения. Я знал, что смогу покинуть их при любом раскладе. Наконец, один из них агрессивно двинул ко мне и выпивающие в баре с любопытством начали нас окружать. Играющие в карты также бросили своё занятие, и принялись брать меня в окружение. У них могло и получиться, не прижмись я спиной к стойке. Этот парень был почти так же высок как и я, но намного тяжелее. Ну и у меня, разумеется, не было таких моржовых усов.
Но ребенок ошибся.
— Кто ты? — подозрительно спросил он.
Сначала Криббен стегнул мальчика по спине своей плетью, а когда жертва попыталась отползти в сторону, опекун навис над ним. Наклонившись к мальчику, Криббен взял его рукой за подбородок. Сильный рывок — и голова Арнольда резко откинулась назад, а кости тонкой шеи хрустнули и сломались.
— Я Бакнер Дж. Граймс, — терпеливо ответил я. — Я из Техаса направляюсь в Калифорнию и здесь проездом.
Оставалось найти еще троих. Криббен оглянулся по сторонам, но в этой комнате больше никого не было… не было никого живого. Августус тяжело дышал от возбуждения, а в его черных глазах пылал огонь, говоривший о жестоком и безвозвратном безумии.
— Что нового? — спросил он.
Он вышел из комнаты и продолжил поиски.
— Леопард, — брякнул я, находясь в подпитии.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
— И что это такое? — потребовал он ответа.
Криббен направился вверх по лестнице…
— Я не знаю, — признал я. — Кажется это из книги. Я думаю, что это леопард.
— Но что такое леопард? — спросил он.
72
— Это пятнистая кошка наподобие пантеры, — подал голос один из мужчин. — Я видел одну такую в цирке в Санта-Фе.
Страх
Большой парень некоторое время обдумывал услышанное, а затем он сказал что нужно немедленно выпить, несмотря на то что мы уже были сильно навеселе.
Пайк теперь стоял на маленькой площадке на повороте лестницы, у высокого окна, спиной к торшеру; он устал сидеть, его колено болело. Он рассматривал Эву и Лорен, все так же лежавших на ступенях; испуганная девочка прижималась к обнимавшей ее матери.
— Вы не знакомы с Мак-Брайдом? — словно вспомнив что-то, спросил он.
— Я вернулся в Лондон один, видите ли. — Похоже, он хвастал этим, как будто совершил нечто великое и героическое. — Обычный мальчишка двенадцати лет от роду. И я выжил, хотя война все еще продолжалась. Или, может быть, как раз благодаря войне я и оставался незамеченным какое-то время. Со временем я нашел себе дом, семью и был усыновлен вполне благопристойной, но очень уж простой парой, которая…
— Никогда не слышал о таком, — ответил я.
Эва почувствовала, что с нее довольно. Уже достаточно напуганная и встревоженная чудовищной историей Пайка, не зная, сколько еще они с Лорен могут выдержать, она перебила болтуна. Но заговорила она фальшиво мягким голосом, совсем не желая настроить безумца против себя.
Все внимательно смотрели на меня, когда он спросил, а некоторые даже держали руки на своих пушках. Но когда я сказал, что ничего о нем не слышал, они сразу расслабились и вернулись к прерванным развлечениям — игре в покер и выпивке. Мне показалось, что они мне поверили. Отец всегда говорил, что у меня лицо честного человека. Он сказал что люди могут решить что я достаточно глуп что бы сочинить ложь.
— Мистер Пайк, я уже спрашивала вас: чего все-таки вы хотите от нас?
— Садитесь, — пригласил он, тяжело усаживаясь в кресло и погружая усы в лохань с пивом.
— А, пожалуй, я вам наскучил. Но подробное изложение обстоятельств требует времени. Кроме того, мне почти приятно избавиться от ноши, которую пришлось нести многие десятилетия. Единственный человек, который все это слышал, был абсолютно сумасшедшим. Магда Криббен. Она не говорит и никак не реагирует на людей вокруг, вообще не похоже, чтобы она понимала, что ей говорят. Так что, видите, я рад, что могу поделиться с вами тайной того, что случилось в Крикли-холле много лет назад.
— Я Белдон Наваха. Я шериф в Пайте и всей его округе и никому не позволено говорить обратное. Любой здесь или за или против меня, а если он против то он из людей Мак-Брайда, и он не жилец в этом городе.
Страх и неуверенность понемногу начали перерастать в гнев, но Эва понимала: необходимо справиться с этим чувством. После того как она узнала, что Кэм действительно мертв, Эва смотрела на все вокруг издалека, со стороны. Она не впала в истерику, как можно было бы ожидать, далее не всплакнула. Остаток дня она пребывала в апатичном, вялом состоянии, ощущала себя невероятно уставшей… Только потому она и позволила этому человеку вечером войти в их дом, у нее не было сил сопротивляться.
— А кто такой Мак-Брайд? — спросил я.
Но теперь Эва напряглась, насторожилась, адреналин кипел в ее крови. Однако следует выглядеть спокойной, ради Лорен и ради себя самой. Эва внимательно следила за тем, чтобы в ее голосе не прорывалась та враждебность, которую она испытывала к Пайку, — не следует злить безумца.
— Помесь гремучей змеи и скунса, — ответил Белдон, мощно глотнув пива. — Но не произносите слово скунс рядом с ним, если желаете остаться в живых. Когда его вышвырнули из Невады, линчеватели и в знак любви и уважения обвязали мертвого скунса вокруг его шеи. Скунсы с тех пор для него больной вопрос. Если кто-нибудь в его присутствии произносит слово скунс, он воспринимает это как личное оскорбление и соответственно действует. Когда природа раздавала души, она позабыла ему ее дать. Он правил этим городом, пока я не отобрал его у него.
— Но мы не можем вам помочь, — сказала она. — Что бы вам ни было нужно, мы помочь не в состоянии. — Эве придала храбрости реакция Пайка на ее слова, точнее, полное отсутствие его реакции. — Вы не могли бы собрать ваше оборудование и уйти? Мы ведь вам доверяли.
Он вытер усы тыльной частью ладони и добавил.
— Да, доверяли. Вы мне доверяли. — Пайк улыбнулся. — Вот это и было вашей ошибкой.
— У нас были разборки на прошлой неделе, и уменьшение численности населения оказалось большим и внезапным. Но мы загнали этих крыс в горы и они все еще там, если не сбежали из страны.
— Ошибкой? Я не понимаю…
Я подумал о людях, замеченных в горах, но ничего не сказал, ибо был воспитан в местах где вовремя закрытый рот это искусство практикуемое всеми, кто хочет дожить до седой старости.
— Ты пригласила меня в дом. Это огромная ошибка. Но когда я увидел твою дочь Лорен, то понял: все это просто должно было случиться. Я мгновенно осознал ее предназначение.
— Этот город должен иметь главу, — сказал Наваха, наливая мне выпить. — Здесь не действует закон, но кто-то должен поддерживать порядок. Я не святой, но я намного лучше, чем Мак-Брайд. Если ты мне не веришь спроси жителей Пайта. Со мной жизнь человека здесь вне опасности. Пока я здесь веду дела, любая женщина может пройти вниз по улице без того что бы ее жестоко оскорбили. Черт возьми, если честно я мог бы многое порассказать тебе про те вещи, что творил здесь Мак-Брайд и его дьяволы.
Эва напряглась, напускное спокойствие улетучивалось с бешеной скоростью. Она была готова вскочить и рывком поднять Лорен…
Пайк как будто прочитал ее мысли.
Я согласился с тем что теперь здесь все выглядит мирно.
— Позволь мне договорить, Эва. Позволь объяснить, почему это должно было произойти. — Пайк положил обе ладони на рукоятку своей трости. — Моя жизнь после Крикли-холла могла бы стать прекрасной, если бы не две помехи. Если я скажу, что обе они временами буквально доводили меня до безумия, уверен, ты мне поверишь. Ведь поверишь, да?
— Пока я в седле, так и будет, — сказал Белдон.
— Скажи ты не хотел бы поработать на меня?
Эва не спешила с ответом. Да, она отчетливо видела безумие в его глазах. Он был таким же сумасшедшим, как и его опекун, Августус Криббен. Он был таким же ненормальным, как Магда Криббен. Возможно, Пайк заразился безумием от брата и сестры, подхватил, как вирусное заболевание. Или, может быть, он и прежде был не совсем нормальным, а когда объединился с братом и сестрой, болезнь стала развиваться быстрее…
— Что придется делать? — спросил я.
— Иногда кульминация каких-то событий может вызвать временное помешательство, — осторожно, нервно сказала она. Инстинкт и то, что произошло с Лили, говорили ей: перед ними крайне опасный человек.
— Хорошо, я скажу. У меня есть и другие большие интересы кроме Пайта. Эти парни, которых ты видишь здесь это не все люди, которые работают на меня. Часть их сейчас внизу близ Орлиной реки гонят стадо вверх от границы которая ты знаешь не так уж и далеко.
Пайк как будто смотрел куда-то вдаль, но на самом деле его взгляд был обращен внутрь. И когда он заговорил, то обращался к одному себе:
— Вы купили стадо в Мексике? — спросил я.
— Думаю, я сумел бы справиться с теми снами, хотя они очень утомляли меня. Но призрак… нет, это было больше, чем я мог выдержать.
— Ну, — ответил он. — Я пригоняю много скота из-за границы. Мне постоянно нужны мужчины, что бы сохранить в целости все что я получаю. Что такое? Снаружи раздался грохот копыт коня и вопящий голос.
— Вы вчера говорили, что не верите в привидения, — напомнила Эва, искренне удивленная его словами.
— Да-да, — нетерпеливо откликнулся Пайк, снова обращая внимание на Эву. — Я уже сказал вам, что просто солгал.
— Белдон! Белдон!
Эва была готова ударить его ногой, если бы он подошел ближе. Но Пайк решил продолжить разговор.
— Кто это? — потребовал ответа Белдон, вскакивая и хватаясь за револьвер. — Это Ричардс, — опознал один из успевших вооружиться ружьем мужчин, выглянув на улицу. — Он мчится с юга, словно сам дьявол несется за ним следом.
— Я мог бы жить с теми кошмарными снами, хотя они повторялись из ночи в ночь, всегда одинаковые, всегда дети проклинали меня за предательство… — Он стукнул тростью по полу. — Но этого я выдержать не мог! Я бы прожил с теми снами, если бы Августус прекратил мучить меня, если бы только он оставил меня в покое!
Белдон шумно загромыхал к двери, но в этот момент коня резко затормозили у двери так что послышался скрип гравия и словно ураган в зал влетел человек, весь покрытый потом и осыпанный пылью.
Эва задохнулась. Он был по-настоящему безумен. И все же… и все же разве она сама не ощущала присутствия в этом доме чего-то дурного, чего-то грязного, отвратительного? Возможно, то был призрак Августуса Криббена? А может быть, она сама теряет рассудок? Но вопрос, изводивший Эву, пока что оставался без ответа — почему встреча с Лорен так много значила для Пайка? В чем суть этой встречи? Чудовищное подозрение вспыхнуло в глубине ума Эвы.
— Что с тобой приключилось, Ричардс? — потребовал ответа Наваха.
— Призрак начал являться ко мне вскоре после того, как я вернулся в Лондон. Сначала я слышал звуки его плети, опускающейся на тело… я хорошо знал этот звук. О да, я знал его хорошо… а потом призрак Криббена явился воочию. Даже в виде призрака он поднял на меня свою палку, и я почувствовал боль, словно на самом деле, хотя он никогда не бил меня здесь, в Крикли-холле.
— Мерзавцы, — возопил Ричардс. — Сегодня рано утром мы перегнали стадо Диего Гонзалеса через границу и знаете что произошло? Только мы перешли границу, как его пастухи, застав нас врасплох, перестреляли всех кроме меня и снова угнали стадо домой.
Эва вспомнила ту ночь, когда Лорен вдруг закричала, лежа в постели, и утверждала потом, что кто-то бил ее…
— Что? — взбеленился Наваха. Его усы задрожали в праведном гневе. — Почему эти хорьки так поступили? Они что, не уважают закон и порядок? Они перекрывают нам воздух. Разве не осталось честных людей кроме меня? Они что, думают, что со мной можно так обращаться? Они думают, что мы занимаемся этим коровьим бизнесом просто ради здоровья? Если они решили, что могут плевать на нас когда у нас возникли проблемы, мы предъявим им счет.
— Донелли, берите своих людей и поторапливайтесь. Я покажу этим чумазым, как воровать мой скот и пусть не думают, что это сойдет им с рук. Ты вернешь стадо назад и наведаешься в гости к Диего на его ранчо. Разнеси там все и вытряси из него душу.
Пайк заметно содрогнулся.
Мужчина, названный Донелли, поднялся и велел своим людям собираться. Они, не мешкая, заправились в баре и двинулись прочь он стойки, подтягивая пояса с оружием. Ричардс отправился с ними, указывать путь.
— Не хочешь прогуляться с ними? — спросил Наваха голосом, в котором звучало еще не утихшее возмущение. — Парням может понадобиться помощь, а судя по тому, как ты носишь свои пушки, ты явно знаешь, как с ними обращаться. Я хорошо заплачу.
— Хорошо, — сказал я Белдону. — Если я что и презираю в жизни, так это проклятых воров.
— Иногда его образ становился блеклым, как будто он постепенно терял силы. Но запах всегда оставался, вонь крепкого карболового мыла, которым он всегда мылся, — но еще пахло и чем-то другим, как будто разлагавшейся плотью. А иногда его облик был ярким, таким же отчетливым, как вы или я сейчас, и в таких случаях он словно пожирал мою энергию, силу и оставлял меня слабым и испуганным Иной раз он становился совершенно черным, и тогда я боялся сильнее всего… — Пайк опустил взгляд, словно изучая конец своей трости, но его мысли снова куда-то унеслись — возможно, он вспоминал визиты привидения. — Мне понадобилось много лет, чтобы понять, зачем он приходит. — Теперь голос Пайка звучал низко, гулко. — Августус чего-то хотел от меня, но тогда я не знал, чего именно…
С этим я и покинул его, что бы помочь вернуть ему его собственность. Я оставил его высказывать и дальше свои обиды старому лысому бармену и его помощнику мексиканскому мальчику, и это были все кто остался в салуне. Ричардс перекинул свое седло на новую лошадь и пока мы отъезжали я присмотрелся к лошади на которой он прибыл. Это была пегая лошадь и мне показалось что я ее уже где то видел, но, увы, она была так покрыта толстым слоем пыли и пота что я решил что мне почудилось.
* * *
Мы направились на юг по пыльной тропе. Нас было толи девять, толи десять человек, ведомых Ричардсом. И вскоре Пайт скрылся из вида. Отряд двигался в сторону границы. Мексика приближалась с каждой милей, но люди вели себя так беспечно что я решил что они просто идиоты. Я все пытался вспомнить, где я раньше видел лошадь Ричардса, и тут на меня снизошло озарение.
Тропа повела вниз, в места изобилующие скалами и каньонами. Ричардс двигался во главе колонны. Он повернулся к отряду жестом показывая, что надо торопиться и пока он поворачивался солнце вспышкой отразилось от серебряных украшений на его седле и уздечке и словно выстрелом в голову меня сразило воспоминание, где я видел ту пегую лошадь. Это была лошадь, привязанная рядом со скалами к востоку от Пайта.
Лили не хотела видеть жестокую бойню, отчаянно пыталась проснуться и избавиться от чудовищных сцен беспощадного, безжалостного насилия. Но ее ум оказался в плену у кошмара, и она продолжала наблюдать…
Я невольно придержал коня моего брата Билла. Остальные пронеслись мимо, словно ничего не замечая. Но я не стал торопиться и призадумался. Если Ричардс был с той бандой на востоке то, как он мог одновременно оказаться с людьми, перегоняющими скот на границе далеко на юге от Пайта? Он прибыл в Пайт с юга, но ему ничего не мешало срезать и выйти на южную тропу чуть ниже города. Ричардс солгал Белдону, а Белдон сказал, что если человек не с ним то он человек Мак-Брайда.
* * *
…В доме осталось только три живых ребенка — они прятались в мрачной темноте стенного шкафа на галерее. Бренда Проссер, десяти лет, и ее младший брат, восьмилетний Джеральд, и еще Пэйшенс Фрост, которой было всего шесть лет. Они отчаянно цеплялись друг за друга, младшая девочка сидела в середине. Пэйшенс от страха даже намочила штанишки.
Я уздечкой остановил коня, обернулся назад, и вскоре заметил тучу пыли, движущуюся с юго-востока на северо-запад в сторону Пайта. Я знал, что такую тучу пыли не трудно поднять отряду людей передвигающимся верхом на лошадях. Я посмотрел на Донелли и его людей продолжающих движение на юг. Они уже практически скрылись в ущелье с высокими скалистыми стенами по обе стороны. Я крикнул им, но они меня не услышали. Ричардс опережал их на сто ярдов и уже скрылся с глаз. Они один за другим терялись из виду, исчезая в ущелье. Послышался звук как будто все ружья Южной Аризоны выстрелили разом. Я развернул своего коня и рванул в Пайт, насколько еще хватало сил у моего коня. Пыль на горизонте исчезла за большим валуном, смотрящим в небо справа от меня. Вдали внезапно послышались звуки пальбы и, как мне показалось, женский крик. А затем снова наступила тишина.
Они слышали крики, эхом отдававшиеся от стен огромного холла, и каждый раз крик обрывался сразу, внезапно. Потом последовало долгое молчание, пока их опекун обшаривал комнаты внизу в поисках оставшихся троих. Потом до сидевших в шкафу донеслись пугающие звук и, сначала слабые, потом все громче и громче…
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Когда за поворотом тропы должен был показаться, Пайт я свернул с нее и взял лесочком. Лошадь брата Билла дрожала и фыркала всем своим видом демонстрируя, что вот-вот падет. В городе было ужасающе тихо ни одной души в поле зрения. Все двери заперты. Я приблизился к салуну, привязав коня в зарослях позади здания. Затем прокрался с черного входа, сжимая в руках свои пушки.
Все ближе и ближе. Вверх по лестнице.
Не было никаких лошадей привязанных к стойке. Стояла абсолютная тишина, только жужжали мухи роясь над лужами крови на полу. Старый бармен лежал на полу, все еще сжимая в руках оружие. Тело было практически нашпиговано свинцом. Его мексиканский мальчик пал возле двери с расколотой как мне показалось топором головой. Незнакомец, которого я раньше не видел, растянулся в пыли возле входа с дыркой от пули в черепе. Это был высокий темноволосый парень со свирепым выражением лица. Револьвер, с которого пальнули лишь раз, валялся рядом с его правой рукой.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Я посчитал, что они схватили Белдона Наваха живым. Его тела нигде не было видно, столы и стулья разнесены как и должно было случиться в случае когда банда людей усмиряет такого кабана как Белдон. При такой работенке немудрено разнести весь салун. Я заметил пустые гильзы, сломанный нож на полу, вырванные клепки рубашек, разодранную шляпу и записную книжку. Их раскидали, словно для всеобщей бесплатной раздачи.
Дети обняли друг друга, дрожа с головы до ног. Зубы Джеральда громко стучали, и сестра закрыла ему рот ладонью. Они не должны издавать никаких звуков! Джеральд и Пэйшенс плакали, а глаза Бренды расширились, глядя изнутри на закрытые дверцы шкафа, — она совершенно не понимала, что происходит.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Я поднял записную книжку и на первой же странице прочел: “Мак-Брайд должен мне сто долларов за сделанную работу на ранчо Брэкстона”. Я сунул ее в карман, хотя мне и так было ясно, кто совершил набег на Пайт.
Громче и громче.
Я осторожно выглянул из салуна, осматривая город. В поле зрения никто не попался. Все двери заперты на замок. Внезапно раздался стук копыт, я отскочил от двери и выглянул в окно. Семь всадников ворвавшись в город, промчались по городской дороге и, не останавливаясь, скрылись в зарослях.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Они явно спешили на юг, сжимая ружья в руках. Они не приглядывались к салуну и ни одна голова не высунулась из дому что бы поведать им обо мне, хотя должны были иметься люди, видевшие как я прокрадываюсь в город. Явно горожане заняли строгий нейтралитет что, впрочем, мудро, когда две банды вырезают друг друга и можно просто переждать.
Два звука сливаются в один.
Как только всадники покинули город, я быстро покинул салун, и начал взбираться в гору придерживаясь следов оставленных бандитами. Кто сказал, что это не мое дело? Белдон нанял меня и этого достаточно для любого, чтобы не бросать его в беде.
«Ш-ш-ш-шлеп!»
Я еще не успел далеко зайти, как услышал как минимум один мужской голос. Это был голос Белдона и он орал словно бык.
Потом несколько коротких пауз, как будто тот, кто держал плеть, заглядывал в комнаты на галерее.
Спустя минуту я наткнулся на бревенчатую хижину окруженную деревьями. Пять лошадей были привязаны снаружи. Рев доносился изнутри, но мне послышался еще чей-то злорадный голос. Я прокрался к хижине сзади прямо к окошку, хорошо представляя, что рискую собственной жизнью. Окошко было забито, и я заглянул в щель.
Теперь Лили видела и слышала все глазами и ушами одного из детей, скрывавшихся в темноте…
Освещение было скудным но я заметил Белдона с разбитым в кровь лицом, сидящего на шатком стуле рядом со столом покрытым пылью. Выглядел он словно пойманный в ловушку гризли. Четверо других мужчин стояли по ту сторону стола спинами к двери, наставив на него свои стволы. Один из них был очень высок и резок в движении, словно дикая кошка. Стволом одного револьвера он приглаживал свои длинные свисающие усы а другой ствол пытался запихнуть в ухо упрямца Белдона при этом громко сквернословя.
…Шаги приближаются, они звучат мягко, потому что на ногах охотника нет обуви… все ближе и ближе, и дети уже боятся даже дышать, и каждые несколько секунд палка-плеть издает все тот же резкий звук, так хорошо знакомый детям. И вот легкие шаги замирают.
Он стоит перед дверцами стенного шкафа.
Все трое отчаянно визжат, когда дверцы внезапно распахиваются. Они упираются пятками в пол, пытаясь забиться в глубокий шкаф как можно дальше. Джеральд рыдает, а Бренда кричит: «Уходи! Уйди!» Дети сгибаются, сгорбив плечи и прижимаясь лбами к коленям, они не хотят видеть высокого обнаженного мужчину, который наклоняется к ним сквозь открытую дверцу; в одной его руке длинная палка с расщепленным концом.
— Ха! — сказал этот тип. — Шериф Пайта! Ха! Хороший же босс из тебя получился! Первой и главной твоей ошибкой был Ричардс, он с удовольствием тебя предал. Вы то думали что он с вашими парнями на Орлиной реке, не так ли? Ну а он был со мной в горах на востоке, помогая мне придумывать план в отношении вас. Он тайком уехал от ваших людей с Орлиной реки прошлой ночью. Он солгал вам, представив дело с кражей скота так, что бы вы отослали своих людей, и они не встали бы на моем пути. Вы их больше никогда не увидите. Ричардс заведет их в ловушку в ущелье дьявола, мои люди уже поджидают их сидя в засаде. Возможно, они уже жарятся в аду. Как только семеро моих людей, которых я послал присоединятся к моим парням в ущелье, они отправятся прибирать к рукам ваше имущество на Орлиной реке. Я получу все, Белдон!
Криббен по очереди вытаскивает их наружу и убивает одного за другим. Он задушил мальчика и сломал шею младшей девочке. Бренда осталась последней, и он хватает ее за лодыжку и резко дергает к себе, так что она выезжает на галерею. Эту девочку безумец поднимает над полом за шею, как незадолго до того Сьюзан Трейнер, и она пытается ударить его ногами. Но он не чувствует ударов: ничто не может отвлечь его от боли, от раскалывающейся собственной головы. Он сжимает горло девочки, все сильнее и сильнее, и глаза Бренды едва не выскакивают из орбит, язык вываливается изо рта…
— Я еще достану тебя Мак-Брайд. — глухо пообещал Белдон скрежеща зубами под своими могучими усами.
Пока Мак-Брайд расчесывал свои действительно незаурядные усы, я задался вопросом, почему они оставили Белдона в живых. Его даже не связали. Я видел его пальцы, судорожно вцепившиеся в край стола. Я был обязан помочь ему и готов это сделать в любую минуту, но находился в смятении. Нет, я мог конечно начать пальбу через щель и перебить большинство но не был уверен что один из них не подстрелит Белдона.
Как и ее подруга Сьюзан, Бренда невольно испускает мочу, и та забрызгивает бедра и ноги Криббена. Он не замечает этого. Его единственная цель — вытряхнуть жизнь из всех этих порочных, дурных тварей, отданных под его попечение. Ничто другое не имеет значения.
Я понимал, что при первых признаках тревоги они его убьют. Если бы у меня был дробовик, я мог бы попытаться положить их одним выстрелом возможно вместе с Белдоном. Если мне только удастся дать ему понять, что я рядом, он может смог бы помочь мне, а заодно и себе и не позволить им с легкостью пристрелить себя в любую минуту. Вены на его шее уже набухли, лицо становилось фиолетовым, усы воинственно ощетинились.
Неожиданно Мак-Брайд произнес.
* * *
— Я отпущу тебя живым, если ты скажешь, где ты спрятал свои денежки. Я знаю, недавно ты получил несколько тысяч.
…Лили Пиил, пребывая в трансе, взлетает вверх и начинает медленно задыхаться. Ее собственные ноги дергаются, пиная траву и мокрую землю, ее глаза под забытыми веками выпучиваются, язык начинает высовываться изо рта, как будто Лили и есть та юная девочка, умирающая страшной смертью. Лили охватывает паника, ей не хватает воздуха — руки, сжимающие ее горло, такие сильные, такие беспощадные… Но как только жизнь покидает последнего ребенка, Лили выходит из мертвого тела. И видение продолжается…
Так вот почему они взяли его живым, понял я. Однако упоминание о деньгах напомнило мне о кое-чем и заронило в мою голову одну идейку. Я вытащил записную книжку вырвал первую страницу и начал трудиться огрызком карандаша выуженным из кармана. Я ничего не писал. Все что я хотел предпринять это послать Белдону весточку, которую он смог бы понять, а Мак-Брайд нет, даже если б она попала ему в руки.
* * *
Криббен роняет безжизненное тело девочки на пол. Он поднимает плеть для наказаний, лежащую на полу галереи. Он стоит неподвижно. Что-то кажется ему не совсем правильным, но мучительная боль, пульсирующая в голове, не позволяет ему мыслить отчетливо. Со всеми ли детьми он расправился? Не уверен, но он не в состоянии думать.
Я вспомнил, что когда мы впервые встретились с Белдоном, мы говорили о леопарде и я нарисовал животное похожее на пантеру. Только я никак не мог припомнить, парень из Санта-Фе сказал, что леопард был пятнистый или полосатый. Вроде он говорил, что полосатый, так что я нарисовал длинную полосу на спине твари. Думаю, Белдон поймет, что Бакнер Дж. Граймс скрывается рядом, готовый помочь ему при первой же возможности и не станет предпринимать никаких опрометчивых и безрассудных действий.
Но тут внезапно соображает, в чем дело. В Крикли-холл прислали одиннадцать эвакуированных детей, а он, несмотря на ослепляющую боль, знает точно, что убил только девять. Потом он вспоминает о Стефане Розенбауме — иудее! — и о том, что его тоже нужно прибавить к счету. Значит, не хватает только одного. И где же этот одиннадцатый ребенок? Криббен возобновляет поиски…
Пока я творил, Беелдон обдумал то, что сказал ему Мак-Брайд. Он был обычным человеком и явно не стремился быть нашпигованным свинцом. Он был один среди бандитов и видимо одним из тех доверчивых людей, свято верящих, что человек должен держать свое слово. Как ни трудно в это поверить, похоже, он всерьез думал, что Мак-Брайд сдержит слово и позволит ему уйти, если он скажет где спрятал свои деньги.
Мак-Брайд не смог бы надуть меня, я хорошо знал таких типов. Как только Белдон скажет им, где деньги, его мгновенно пристрелят. Я знал, руки Мак-Брайда чешутся сделать это. Я видел в профиль его тонкие губы его нервно подергивающуюся руку, когда он теребил свои усы. Я читал голод убийцы в его сверкающих кошачьих глазах. Но Наваха словно не замечал всех этих признаков. Видимо, в некоторых случаях он туго соображал.
А Лили избавляется от кошмарного зрелища, хотя и ненадолго.