— Есть у меня такое предчувствие, что, возможно, очень скоро мы с тобой Лизавете козырять будем.
— Ну и умный же вы, Сергей Петрович.
— Предусмотрительный…
Самое смешное, что, когда они привезли на мое подворье Гришку, он насчет меня особенно и не ликовал. Ну, вернулась мама Лиза из командировки. Как ему и втолковывали.
Больше всего ему понравились Красуля и Аллилуйя. Он заполучил с ходу две живые громадные игрушки — лошадку и коровку, буквально обмер от восторга и облизал их. И заявил, что спать в дальнейшем намерен только под попоной на сене, в гараже, куда мы их запихнули. Так что брыкался, рыдал и орал он, когда мы с Гашей тащили его в кроватку, — будь здоров!
Мы, конечно, с самого раннего утра ликуем…
Только Лохматик почему-то смутен, поглядывает на меня не без жалости:
— Вы же не дура, Лизавета. Наверняка новую дохлую крысу нам подбросят. Вы что? Думаете, все это их остановит?
Гаша фыркает и тут же раскидывает карты на гадание. И злится с ходу:
— Король треф, гад… Все время под руку лезет…
— Король треф — это есть Захар Ильич Кочет? — интересуется Карловна.
— Не думаю… — в сомнениях отвечает дотторе.
А они уже поцапались — король треф и король пиара…
Кочет в крайнем раздражении скрывается в кабинете Лазарева, запершись на пару с хладнокровным Юлием Леонидычем.
— Ну не ожидал… Не ожидал, Юлий. Какого-то Петюнчика приструнить не смогли.
— Я привык иметь дело с нормальными людьми. Этого слюнтяя я квалифицировал как абсолютную медузу, которая делает то, что велят. Захар, это первый прокол в моем послужном списке.
— Ты смотри — со мной не проколись.
— И… скоро?
— Судя по всему — в начале будущего года.
— А его куда?
— По намекам, в Совет безопасности. Ну, курочка еще в гнезде… А с этим завалом нам что делать? Слушай, времени же уже нет.
— Да уж… Я в этого идиота все вложил. Разогнал телегу будь здоров… Конечно, я постараюсь придержать эту юную даму… На компромате поработать… Она же у нас уголовная… Сиделица…
— Вот-вот… Что-нибудь вроде «Остановите воровку!», «Криминал рвется во власть!».
— Но это проблемы не решит… Поздно… Все поздно…
— Что ты лепечешь?! Тебе была поставлена элементарная задача — посадить в кресло нужного человека. Ты этого не сумел. Мне нужно было, чтобы она не просто ему продула! Мне нужно было, чтобы ее раздавили, чтобы она получила такой удар по мозгам, после которого ей там просто нечего будет делать. Чтобы и духу ее в Сомове не было. Ты этого не сделал.
— Я не понимаю, что ты нашел в этой дыре. И каким медом тебе там намазано. Но остановить ее все-таки еще можно. Правда, законные сроки на выдвижение уже прошли.
— Пусть тебя это не волнует.
— Тогда найди новую фигуру! Значительнее и мощнее, чем этот дебил и эта красавица, вместе взятые! Которая смогла бы выбить любого напрочь из этой вонючей полудеревни, которая бы придавила эту писюху известностью, чином, именем, возрастом, наконец! Сейчас модно все героическое! И такая фигура мне нужна сегодня, сейчас, немедленно… Вчера она еще была нужна!
— Где же я такую найду?
— Бутылка коньяку? За наводку?
— Ящик.
— В штабе округа.
— Чернов?
— Вот именно.
— Дохлый номер. Его и танком не сдвинешь. Нет… Не уговорю…
— Но ты же не один на него пойдешь! Со мной, Захар Ильич… Со мной… Так что давай прикинем, как мы его брать будем…
Берут они его в служебном кабинете.
С задернутыми противошпионскими шторками картами на стенах, модельками стрелялок и бухалок на стеллажах и куском искореженной брони от танка, в котором генерал горел еще в Афгане.
Горел он удачно — на плотных щеках остались только почти незаметные после пластики пятна. Вообще-то он дядька еще хоть куда (когда я его увидела позже, он мне понравился). Из таких мужиков, которые себя стараются держать в форме, не плыть, больше всего любят носить неброскую полевую форму и чем-то неуловимо напоминают непаркетных генералов царской армии.
Кучер и Петровский работают слаженно, в паре, и похожи на сватов, обрабатывающих обалдевшую невесту.
Генерал напряженно сопит, вертя в здоровенных как лопата лапах карандашик.
— По-моему, вы свихнулись, мужики.
— Наоборот… У тебя же критический служебный возраст, Даниил!.. Сколько тебе до пенсии осталось? Два месяца? Ну и что потом?
— Что-то я тебя не понимаю, Захар. Мне было обещано кое-что другое.
— Это он к тому, что сейчас на каждой фирме модно иметь своего генерала, — замечает Петровскому «вице». — Я и впрямь хотел его в Москву в «Экспорт-меха» впихнуть! К сыну… Представительствовать…
— Вот чушь-то несусветная. Ну будет Данила Иваныч там очередным почетным высокооплачиваемым славянским шкафом среди прочей офисной мебели… Среди мехов и нафталина… А тут же — живое дело! А главное, Захар Ильич, ты же его не оставишь?
— Да не чужие же… О чем речь?
— Не знаю, мужики… Не знаю… Как-то неожиданно все. И потом… С кем работать? Я же там никого не знаю.
— Нашел над чем голову ломать! Ты же даже дивизией командовал, да еще какой. Подтянешь резервы из своих отставников.
— И — форсированным маршем! Вперед! Знаменитый генерал на новой службе Отечеству! — дурашливо козыряет Петровский.
— Точно, — подпевает ему Захарий. — Да мы с тобой, Данило, там такое развернем — по всей России греметь будешь!
— Вот это я гарантирую… Насчет греметь…
— Да бросьте вы… Ну я понимаю, если бы на область… В губернаторы… Или хотя бы в вице… Как ты, Захар Ильич. Это еще как-то по чину. Есть прецеденты. А то какое-то Сомово. Там же приличного подразделения не расквартируешь. Его и на карте не видно!
«Сваты» демонстрируют глубочайшее скорбное недоумение.
— Их превосходительство… не понимают, Юлий Леонидыч.
— Не понимает он, Захар Ильич… Не понимает…
— Ну так растолкуйте…
— Это же уже почти что Москва, генерал. До столицы — рукой подать. И опять же — не Москва. Рыбалка — помереть можно! А охота! А красота! Вот так вот выбежать утречком на бережок… Для разминочки… А перед тобой — родимые просторы, — воркует пиарщик.
— А на берегу… Резиденция!
— Какая еще, к чертям, резиденция?
— Которую я тебе построю! И на крыше твой личный генеральский штандарт! Нет, он просто боится, Юлий Леонидыч.
— Не может быть!
— Трусит, — убежденно замечает Кочет. — Тем более что он, видать, уже все для себя спланировал. Ему бы в Сочах кверху пузом лежать. А на то, что Россия, можно сказать, страдает, чихать он хотел. Кончился генерал Чернов!
Генерал поднимается за своим столом и нависает над гостями. Только теперь понятно, что он просто великан перед этими коротышками.
— Ну, будя… Порезвились… Слишком уж вы усиленно из себя мартышек строите. Этот кабинет кукольных спектаклей не любит, — негромко и сурово говорит он им. — Я области слишком многим обязан. А главное, тебе, Захар Ильич. Если бы не ты, у меня в гарнизонах солдатики на одной перловке сидели бы… И у костров грелись… Из-за отсутствия топлива и электроэнергии… Я добро помню… Да и вижу, что вас что-то прижало. Так что, мужики, теперь давайте всерьез. Что там у вас стряслось-то?
Кочет оборачивается на пиарщика.
— Это не у меня… Это у него… Ты-то хоть на этот раз что-то гарантируешь?
— Нужен сверхмощный, абсолютно неожиданный, эмоциональный удар! Как бы «гром победы, раздавайся!».
— Какой еще, к чертям, гром? Хватит мне тут темнить! Раскладывайтесь!
А в Сомове про то, что Зиновия уже нету в городе и он умотал по трассе не то на Москву, не то на севера на своем крутом «судзуки», с рюкзаком на багажнике, в самом неизвестном направлении — никто ни гугу.
Кроме нас, конечно.
Пущен слух, что Зюнька агитирует за себя среди браконьеров на тонях в районе Кобыльей гривы.
Уже два дня, как Ирка Горохова перестала блеять по городскому радио — как мать, и как жена тож…
Зато почему-то к микрофонам вытащили ветеранов еще той, главной войны, которые еще остались в Сомове в живых. Ветераны вспоминают про Сталинград, Курскую дугу и Берлин… Иногда плачут…
На радиостудии беспрерывно крутят военные песни, типа: «Вставай, страна огромная…» и «В прифронтовом лесу»…
И почему-то усиленно занялись маршалом Жуковым, который к нашему Сомову абсолютно не причастен. Крутятся какие-то старые пленки из архива, в которых мемуарно вспоминается, что маршалу не дали повести страну после войны на гражданке нужным путем. И всячески поминаются нынешние опогоненные главы губерний и городов.
Которые в новых условиях…
Но с армейской закалкой…
Железной рукой…
Искореняя…
Воздвигая…
Добиваясь…
И тому подобное…
По агентурным донесениям от уборщицы из нашего отеля «Большая Волга», пиарщик Петровский абсолютно невозмутим. Ест, пьет и играет сам с собой в шахматы. Его Виктория куда-то исчезла.
В воскресенье я выхожу сама и вывожу штаб в «люди». То есть на центральную площадь, примыкающую к набережной.
Каким-то чудом у нас в Сомове все еще сохранилась эта традиция — по выходным дням при хорошей погоде весь город сползается на площадь. Себя показать и людей посмотреть.
Когда-то это еще не замощенное место называлось «бережок», потом «пятачок», потом «Брод», то есть «Бродвей», откуда гоняли доморощенных стиляг, сейчас эта площадка никак не называется, просто когда говорят: «Пошли туда…» — все понимают, куда именно.
Считается просто обязательным, чтобы молодая мамочка вывезла своего первенца в коляске на обозрение. Впрочем, и пожилые сомовцы, приодевшись, тоже не оставляют площадь вниманием. Тут же не одна семья зачиналась, с хихиканья и взаимного еще дистанционного обнюхивания.
Постоянных торговых точек тут нету. Просто по выходным начинается массовое перемещение тележек и лотков с мороженым, выпечкой и прочим с вокзала и всей набережной.
В открытую торгуют только бутылочным пивом с картонными стаканчиками.
Все, что покрепче, распивается в темно-зеленых густейших кустарниках, которыми площадь обросла мощно и давно, как волжский шкипер бородою.
Дотемна по Волге ползают оба прогулочных теплоходика. Можно даже на острова за день сгонять и вернуться засветло.
Ну и конечно по таким дням Лыков стягивает всех своих ментов к месту скопления народонаселения и бдит сам, наблюдая за обстановкой с порога мэрии, обычно парадный и даже в белых перчатках, для форсу.
Обычно тут часов с четырех дня играет вальсы, полечки и даже кое-что из попсы объединенный пожарно-ментовский духовой оркестр, инструменты для которого, кстати, закупил от своих щедрот Фрол Максимыч Щеколдин, то есть все подавалось именно так, это он местный малый бизнес уговорил раскошелиться…
Но раз в месяц Артур Адамыч выводит на люди свою гордость, то есть наш народный хор. Как бы остатки некогда могучей художественной самодеятельности. Хор здоровенный, по старой памяти считается почетным постоять в нем хотя бы на подпевках. Единственная проблема — мужские голоса. Кончаются они в Сомове. По причине отсутствия нормальных мужиков. Хористки из престарелых, в дополнение к своим кокошникам и сарафано-кофтам, нашим мужикам даже косоворотных рубах нашили, из атласа цветного, с вышивкой по вороту, перламутровыми пуговочками и кушаками.
Не сработало…
В такие дни Артур Адамыч напряжен, нервен, никого не видит и ничего не слышит. К хору он относится более чем серьезно.
Кстати, длинный смокинг, скорее фрак, доставшийся мне от Сим-Сима, мы ему все-так всучили, ушив брюки с лампасиками и убрав лишнее под мышками. Крахмалку с пластроном и новой «бабочкой» просто купили. Но ни одни лакировки на его ножищи не налезли, они у него больные, в каких-то старчески разросшихся суставах, так что мы уговорили нашего Бетховена на обычные осенние боты из войлока. И удобно, и прилично.
Так что нынче наш Адамыч может по дирижерской форменке и самому Ростроповичу вставить. Носится по площади с белой косматой гривой, весь благородно-тощий и черный, как такой музыкальный ворон-воронович…
Хористы уже нагородили мостков из табуреток, досок и прочего, в два уступа.
Агриппина Ивановна шепчет мне:
— Седня за тебя петь будут, Лизавета. Адамыч объявит.
Карловна, потрясенная могучими объемами наших солисток (из каждой щедрой на телеса тетечки можно легко выкроить три таких фитюльки, как Элга), щелкает фотоаппаратом.
Кыська с девчонками тоже при нас.
Погода в предвечерье удалась обвальная. Абсолютно штилевая Волга залита закатным жидким золотом. На фарватере автоматика уже включила бакены, на которых расселись ленивые чайки, и огоньки их красиво помигивают в гаснущем дне.
Я озираю окрестности и с удивлением отмечаю, что на площади нет никого из щеколдинских.
Как будто им кто-то приказал сегодня на люди не выходить.
Артур Адамыч уже начинает распевочку, стоя с камертоном перед хором, и хористы еще вразнобой пробуют голоса: «Вече-е-ерний звон… Гм… Гм… Как много дум… Кха-кха…», когда происходит что-то непонятное.
На площадь со стороны московский трассы выруливает в двухместном лакированном кабриолете с откинутым верхом, озираясь, некая фигура, по которой совершенно не понять поначалу — парень это или девица. Потому как, если судить по зеленому косматому парику, мешкообразному балахону с разрезом на бедре до пят, это все-таки девушка. Но по густой волосне в вырезе балахона и полосатым слаксам в обтяжку — это в какой-то степени мужик.
Вместо цифр на номере написано одно слово «ЖОРИК». Фигура, не обращая ни на кого внимания, вылезает через борт из кабриолета, что-то спрашивает у Лыкова, и тот направляет ее в мэрию. В мэрии сегодня дежурит Степан Иваныч. Главный по Сомову нынче.
Девчонки мои почему-то чумеют на глазах и, отойдя от меня подальше, начинают перешептываться.
— Чего это за пугало? Из цирка, что ль? — удивляется Гаша. — Кыся, сбегай к отцу-то… Спроси там…
Кыська стрелой уносится в мэрию.
Мои девчонки, бледнея и краснея, извлекают подмазочки и начинают беспощадно раскрашиваться.
Кристина вылетает из мэрии как из пушки и несется к нам. Глаза у нее квадратные.
— Ой, тетя Лиза! Это же они! Они! Вот не думала!
— Кто — «они», солнышко?
— «Крейзи догс!», «Крейзи догс!» — задыхается она.
— «Сумасшедшие собаки»? — машинально перевожу я.
— Псы, Лизавета Юрьевна! Псы! — снисходительно растолковывает мне, темной, Зинка-Рыжая. — А я думала, у них гастроль в Польше.
Через минуту я врубаюсь в информацию: «сумасшедших бобиков» в целях поднятия популярности кандидата в мэры Зиновия С. Щеколдина зазвала в Сомово именно на сегодняшний вечер его команда. Но их зеленоволосик не нашел. В их штабе почему-то никого нету. Там вообще все закрыто.
Однако оказывается, эти самые «Крейзи» еще раньше потребовали стопроцентную предоплату, налом, и Серафима им все, до копейки (или цента?), отстегнула.
Ансамбль вот-вот пришлепает в полном составе и грянет тут, на радость нашим неполовозрелым сомовцам.
Степан Иваныч сейчас пытается объяснить их главному, что нужда в их концерте отпала, но главный подозревает крупный подвох, боится, что в случае неисполнения контракта с них слупят неустойку или просто потребуют вернуть бабки.
И заявляет Степан Иванычу, что они приперли из Москвы вкалывать, он в гробу всех видал, непосредственно в белых тапочках, и плевали они, что какой-то там кандидат отсутствует.
Их дело — отбарабанить свое…
А там хоть трава не расти!
Пока я все это выслушиваю, на площадь с ревом выруливает раскрашенный всяческими граффити бортовой грузовик величиной с баржу. На прицепе он волочет обычный дачный трейлер.
Оказывается, «Крейзи» моторизованы — будь здоров! И минуты не проходит, как отваливаются высокие борта грузовика, образуя концертную площадку, на которой уже выставлены мощные инструменты, преимущественно на электронике. Автоматом выдвигаются шесть штанг, на которых закреплены плоско раскрыленные, сверкающие металлом динамики. Похоже, что на площади села летающая тарелка со свихнувшимися и впрямь инопланетянами.
Из мэрии вылетает зеленоволосый, оглядевшись, выдергивает картонного Зюньку со своего места, зажимает его под мышкой, мощным прыжком возносится к микрофону, сдирает с себя балахон, оставшись с оголенным цветно-татуированным торсом, и, обняв картонного Щеколдина, орет хрипло:
— Здорово, придурки! Хеллоу как бойз, так и герлы! Голосуйте за этого плоского кретина! «Крейзи догс» — за него! Мы врубаемся! Бадли-дадли! Фигли-бам!
Динамики взрываются как фугасы. Из трейлера выскакивают две малоодетые девахи в клаптиках лайковой кожи и еще один парнишка цвета растворимого кофе величиной со шкаф, похожий на Кинг-Конга. Но в оранжевых плавках. На его запястьях, щиколотках и поясе мигают разноцветные электрохреновины. В небеса над памятником Ильичу вонзается узкий луч зеленого лазера.
Почти вся площадь, и все мои девчонки тож, с восторженным визгом и ором ломятся к грузовику.
От ритма и барабанной осыпи содрогается Сомово.
Несмотря на то что этим чудикам на Зюньку было глубоко начихать, заработали они как динамо-машины и погнали программу, не переводя дыхания.
Между прочим, голосина у этого типа в зеленом парике оказывается классным…
Да и остальные тоже пашут на все сто…
— Матерь божья! Из какой же клетки этих обезьянов выпустили? — охает тетка из хора прямо над нашей головой. — Адамыч! Блин! А мы че молчим!? Это ж наш день. Не переорем, что ли?!
Бледный Адамыч, встрепенувшись, поднимает палочку.
Поначалу хора не слышно, но, удивительное дело, нормальные голоса становятся все слышнее и набирают колокольную мощь.
— «Вечерний звон… Вечерний звон…»
Между прочим, я вдруг замечаю, что и сама пою про этот самый звон, да и полплощади поддерживает своих.
Даже Лыков завелся и орет «В краю родно-о-о-ом…» с порога мэрии.
Битва гигантов…
Колизей…
Ну, по крайней мере, шапито.
В общем, бой в Крыму, все в дыму!
Никто никому и не собирается уступать.
С одной стороны залпами лупит «Бадли-дадли!»
С другой отстреливается «Вечерний звон».
И это до писка всем нравится. Хохот гуляет по площади раскатисто и неостановимо.
Но тут Гашка настораживается и дергает за рукав меня:
— Погоди ты… Что это?!
Я прислушиваюсь.
Почти неслышимый еще острый звук флейты вонзается куда-то в мозжечок.
И тут, приближаясь к нам по улице со стороны вокзала, гулко, мощно и слаженно ударяют маршевые барабаны. Рявкают медные трубы.
«Крейзи» тормозятся первыми, не понимая, что происходит.
Хор в полном обалдении умолкает сам.
На площадь, чеканя шаг, первым вступает роскошный офицер-тамбурмажор, вскидывая свою золоченую хоругвеобразную булаву в конских хвостах и эмблемах.
Да и сам он, гренадерского роста, в аксельбантах и сдвинутой к носу парадной фуражке, прекрасен и грозен.
И как бы говорит всем своим видом сомовским аборигенам: «Нет, суслики, это вам не хухры-мухры! Это армия!»
И хотя плотным отлаженным строем за ним движется самый обычный военный духовой (потом я узнала, что из округа) оркестр, у меня почему-то холодок пробегает по загривку.
Все умолкает.
Разом.
Кроме них.
Их мощного и победного марша.
Единственное, что я еще слышу, — это как обалдевший Лыков говорит сам себе:
— Мамочка моя, роди меня обратно! А это еще откуда?!
Лохматик подходит ко мне из-за спины и крепко берет за руку. Я его уже узнаю не глядя. От него всегда пахнет больницей.
— Пошли, — говорит он негромко.
— Куда это?
— Пошли, пошли.
Через кустарники он выводит меня на боковую улицу-горбушку, откуда хорошо видна вся площадь.
Тут, почему-то не на виду у всех, а в полном безлюдье, светится черной полировкой и затемненными стеклами казенный «БМВ» Кочета. На этот раз с сопровождением — престижным полицейско-милицейским белым «фордом» из области.
За распахнутой дверцей «бээмвушки» сидит какой-то генерал в зеленой полевой форме, угрюмо отвернувшийся от всех. Его и не видно почти, я различаю только крепкий загривок и щеку в каких-то темных пятнах.
Возле кочетовского экипажа прохаживаются сам Захар Ильич и ухмыляющийся Юлий Леонидыч.
— Ну будет тут тебе сидеть, как байбак в норе, Данила Иваныч, — заглядывает в свою машину Кочет. — Выползай.
— Зачем?
— Буду тебя представлять народу. В виде местного руководящего состава.
— Какой там, на хрен, народ? Состав? Сегодня же выходной.
— У моих подопечных выходных не бывает. У меня, как видишь, тоже. Давай, давай…
Генерал нехотя выбирается из машины, прихватив форменный плащ.
— Ну и на кой хрен весь этот бардак с музыкой? Вы бы еще тут салют устроили… Из ста двадцати стволов!
— Для дела, Данила Иваныч… Для дела… — ласково говорит ему пиарщик, смахивая с генеральского плеча незримую пылинку.
— Все дошло? — шепчет мне Лохматик в ухо.
Дошло…
Поздним вечером Гаша мне рассказывает, что на площади было очень интересно. Военные показали фигурную маршировку, выдали соло на всех своих барабанах, а потом исполняли по желанию публики вальсы и даже знаменитый марш «Прощание славянки».
Похоже, Агриппина Ивановна совершенно не понимала, что это не какая-то славянка с кем-то там исторически прощалась.
Это я сегодня простилась.
С городом Сомово.
Глава третья
БОГ ИЗ МАШИНЫ
А у щеколдинских в эту ночь — обвал.
Автоколонна из нескольких грузовых фур из Германии стоит в очереди у ворот за продукцией агрофирмы «Серафима». Тевтоны ни с кем не контачат. Сидят на корточках у своих машин, покуривают.
Командует дальнобойщиками какой-то их мотофюрер Гейнц, из бывших «гэдээровцев», который по-русски шпрехает без всякого акцента.
На территорию их впускают по очереди.
Угрюмый Максимыч сидит на табуретке посреди двора и, опершись подбородком о палку, наблюдает за тем, как при свете прожекторов гастарбайтеры бегом грузят короба с сигаретами в очередную громадную фуру с прицепом. Серафима в рабочей одежде ведет подсчет у фургона. Автопогрузчик отправляется за очередной порцией сигарет, Серафима подходит к Максимычу:
— Пап, ну что особенного у нас случилось? Что ты сидишь как сыч? Ну некогда Захару с тобой толковать. Да и незачем ему тут светиться. Что тебе еще не нравится?
— А вот именно то, расшлепа! Слишком много воли взял твой Захар. Меня что, уже тут и нету? Все мимо старается… мимо… Ну на кой хрен нам этот генерал?
— Да хоть генералиссимус. Отстегивать больше придется… Всего лишь…
— Вам лишь бы отстегивать. А вы его наживали?
— Батя… Батя… Да что с тобой?
— Предчувствия, Симка. У меня такое настроение только один раз в жизни было… В молодости… Казалось бы, ну все нормально… А я точно знал: придут за мной! И спросят.
— Неужто пришли?
— Пришли, доченька, пришли.
— И… спросили?
— Я не дурак. Меня уже там не было.
…Всю ночь мы с Карловной ломаем голову над тем, что теперь делать. Она додумывается первой.
— Я полагаю, Лиз, нам нужно произвести некий публичный акт, выходящий за рамки ординарного. Люди должны увидеть, что вы не сдались.
— Какой, на хрен, акт?
— Подумаем.
В конце концов мы додумываемся.
С утра Кыська крутится вокруг родителя, притащила в мэрию термос с кофе и какие-то бутеры для Степан Иваныча. Как бы от Серафимы.
Тот пожал плечами удивленно. Но Кыську не шуганул, не до того.
Парадный генерал Чернов, держа фуражку на колене, закинув ногу на ногу, восседает на стуле перед тем же столом, перегораживающим кабинет, с той же табличкой «Избирательная комиссия». Степан Иваныч держится вежливо-нейтрально, обе комиссионные дамы в смятении просматривают документы. Шушукаются.
— Есть проблемы? — досадливо морщится генерал. — Рапорт о моей отставке я уже подал по команде. Покуда, как и положено, ушел в неоплачиваемый служебный отпуск. Далее, по-моему, все в пределах гражданских норм и правил!
— В пределах… в пределах, Данила Иваныч.
— За чем же дело стало?
— Оно не стало, — возражает Степан Иваныч. — Просто нам тут надо посоветоваться… по деталям. Поздновато вы… В смысле оформления…
— Ну, советуйтесь… Советуйтесь… А я покуда рекогносцировочку на местности произведу! Честь имею!
Козырнув, Чернов выходит.
Иваныч вздыхает:
— Откуда он взялся? Только что не на танке! С чего его сюда вынесло?
— Степан Иваныч, генералам тоже кормиться надо…
А немыслимо парадный Лыков, в белых перчатках, сторожит высочайшего чина у выхода из мэрии с рассвета. Увидев вышедшего Чернова, печатая шаг, направляется к нему.
— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите обратиться?
— Вольно, майор. Ты уже обращался. Как там мой номерок в гостинице?
— Все, что надо, вынесли. Все, что надо, внесли!
— Ну и ладушки.
— Товарищ генерал! Даниил Иваныч… Тут личный состав горотдела милиции как бы радостно удивлен! Имеются пожелания… Насчет всяких вопросов! Как бы в обстановке дружбы и взаимопонимания…
— Не тяни кота за хвост, майор.
— Ну, у нас тут… катерок… острова… костерочек там… ушица свеженькая… шашлычки!
— Отставить! И собери-ка ты мне ветеранов войны…
— Вам какой? Афганской? Кавказской?
— Отечественной!
— С этим напряг, товарищ генерал.
— В каком смысле?
— Так их на весь город всего четверо осталось. Ушли старички наши. Как говорится, живота своего не жалевшие за други своя и отечества ради. Вдовы есть, мужиков нету. Извините. Но эти, конечно, придут. В восемнадцать ноль-ноль. Годится?
— Добро! М-да. Тут еще одна штука. Я ведь как слон в посудной лавке. Говорят, у меня тут конкурентка есть. Ну а как мне ее найти? Эту самую… Басаргину, кажется?
— А чего ее искать? Она тут. На соседней улице… Недалеко… Рядом, в общем…
— Ну так веди меня к ней.
Лыков мнется:
— Товарищ генерал, там сейчас вам как бы неудобно. Обстановка. Запашок. Подванивает, знаете…
— Что ты несешь? Веди!
Честно говоря, на месте генерала я бы тоже обалдела. Вонища затопила уже пол-улицы. У открытого люка городской канализации стоит пожарная машина, стеснились любопытные, мои девчонки тоже, Эльвира и ее куаферши повылезали из парикмахерской, держатся поодаль, зажимая носы, старушки постоянно вылезают вперед. У люка со страховочным канатом стоит молодой пожарник, подтягивая веревку.
Из люка городской канализации выбирается фигура в прорезиненном ядовито-зеленом костюме высшей химзащиты, в противогазе, с фонарем на лбу, обмотанная страховочной веревкой. С фигуры льет какая-то желтая жижа.
Фигура — это я.
Я усаживаюсь на закраине люка, свесив вниз ноги, сдираю с себя маску, смотрю на молодого тушилу из альтернативных пацанов, который ошалело пялится:
— Закурить дай, огнеборец. Только сам прикури! Ну, что ты смотришь?
Генерала я, конечно, уже засекла, посматриваю искоса, оцениваю. Он меня тоже разглядывает, будто прощупывает небольшими, острыми, как у ежика, глазками. И вдруг усмехается:
— Это не он… Это, я смотрю…
— Ну только генералов нам тут и не хватало… — нагличаю я.
— Вы что это делаете, Басаргина?
— А хозяйство принимаю. Нашему водоканалу, этому самому Марчуку, башку отвинтить мало.
Лыков мне сигналит из-за генеральского плеча: мол, не нарывайся.
— Как интересно. Меня предупреждали, что вы… не очень стандартная особа, Лизавета Юрьевна.
— Какой сделали.
— Но вы ведь… вас еще… как бы это сказать… никто не выбрал…
— Это уже детали. Что волынку тянуть? Все одно. Чую, что со здешними водами именно мне разгребаться придется. И с питьевыми, и со сточными. Спасибо пожарничкам — костюмчика не пожалели. Чуть не сдохла! Там же, внизу, уже лет двести чуть не от самого Петра конь не валялся.
Генерал бесстрашно приближается и заглядывает в мокрое чрево колодца. Далеко внизу что-то протекает, шумит и плещется.
— Темно там?
— Как у африканца в заднице. Думаю, что я от Волги под землей прошла… километра четыре. Господи, генерал, и они еще удивляются, что их в половодье заливает. Да они вот тут скоро и летом на гондолах за хлебом пилить будут.
— Майор, а для меня лишнего костюмчика не найдется?
А вот это мне вовсе ни к чему!
— Генерал, генерал. Вы такой красивый… С музыкой… С трубами… С лампасами… Ну на кой вам-то в наше дерьмо лезть. Оно ведь совсем не розами пахнет…
— Но я ведь не лютики-цветочки обонять пришел.
— Какое совпадение! Я тоже.