Светлана Сурганова
Всё сначала!
Света Сурганова – чудесный мастер и на личном успешном поприще, и везде, где ее душа требует высказаться: через музыку, через Слово – и умом, и сердцем она тронула и восхитила! Спасибо!
Вениамин Смехов. 21.01.20
Светлана Сурганова – уникальное явление на нашей сцене. Не только потому что она пишет изумительную музыку и чудесные по глубине и смыслу тексты, а потому что в Свете есть… свет. Вот ведь поразительное совпадение имени и внутреннего содержания человека!
Юлия Меньшова
Светлана Сурганова для меня – воплощение неформатности. В лучшем смысле этого слова. Она существует вне удобных штампов, вне всего того, что я ненавижу и на сцене, и в жизни. И она собирает огромные залы ее преданных слушателей. Надеюсь, теперь им предстоит стать ее преданными читателями. Я – уж точно один из них!
Юрий Стоянов
Для меня Сурганова – островок культуры в океане суррогата и незамысловатых сочетаний мотивчиков и текстовочек, мишуры и всякой карнавальной чепухи, через которую с кровью приходится продираться к своему слушателю тем немногим, кто ещё способен к творчеству. К этим немногим я причисляю Светлану. Да ей и имя досталось знаковое – Света, Свет! И для меня свет Сургановой – это тот самый свет в окошке, о котором писала Цветаева. И Сурганова несет этот свет и тепло в наш остывающий мир.
Ольга Кормухина
Наверное, среди читателей этой книги найдётся тот, у кого есть диски Светланы, кто знает наизусть её песни, но ни разу не был на концерте. Так вот, если увидите в вашем городе афиши Светланы Сургановой, отложите все дела и бегите на концерт! Вы уйдёте с её выступления с тем чувством, к которому потом захочется возвращаться, чтобы испытать неповторимые эмоции ещё и ещё…
Эдмунд Шклярский
Предисловие
«Что останется после меня?» – эта строчка из любимой песни на стихи И. А. Бродского и одновременно вопрос, который часто, особенно в последнее время, я себе задаю.
Если задуматься, ведь ты – это миф, то, что ты рассказал о себе, или то, что рассказали о тебе другие. Рассказали, запомнили, записали.
Описывая предметы, события, чувства, людей, мы подтверждаем их существование. Подтверждаем собственное существование в своих дневниках. Дневниковые записи, как и фотографии, запечатлевают события твоей жизни. Перечитывая их, ты как будто просматриваешь фотоальбом. Иногда требуется эмоциональное усилие, чтобы не побояться встретиться с самим собой 20–30-летней выдержки.
Это книга – калейдоскоп воспоминаний, в сочетании с подлинными дневниковыми записями, где охвачен период взросления, формирования личности. Временной диапазон событий, о которых идет речь в книге, включает историю семьи Сургановых/Чебурахиных до зарождения коллектива «Сурганова и Оркестр»; Строгой хронологии в книге нет. Это действительно калейдоскоп, в большей степени моя реакция на происходившие события.
Нельзя объять необъятное. Это мой первый опыт, и мне было бы сложно сделать все в одиночку. Я благодарю Ирину Кошелеву за подготовку и сбор материалов для этой книги.
Сказка
Где-то далеко очень высоко в Космосе родилась маленькая девочка от большого взаимного чувства Короля и Королевы. Дети, которые рождены в любви, всегда особенные – они красивы, умны, доверяют миру, и обмануть их непросто, так как они легко отличают ложь от истины.
Сам Создатель и вся Вселенная ждут рождения таких детей, потому что именно они становятся проводниками Добра и Света на земле.
Именно им выпадает и много испытаний.
Нашей девочке при рождении щедро отмерили талантов, доброты, мудрости и душевных сил, чтобы нести все это людям.
Она получила оберег – Кристалл чистой энергии, которая поможет ей выстоять в любой непростой ситуации. Назвали ее Светланой.
Но, как известно, силы зла противятся промыслу Создателя, поэтому в историю вмешались космические пираты, и родители потеряли свою принцессу…
Моему сыну Иану
К счастью, одна добрая женщина, которая растила хлеб на Земле, нашла нашу принцессу, приняв ее за обычную девочку, и назвала своей дочкой. Стали они жить-поживать да добра наживать!
Изабель
Всем девочкам-сиротам
Глава первая. Родители
Жителям Обазина,
Давным-давно…
которые очень помогли мне в моих изысканиях
Слова признательности
Свердловск. Зимний рассвет. Незадавшийся ночной мороз и оттепель накануне превратили утрамбованный наст на булыжной мостовой в рыхлую кашу, затрудняя ход розвальней на конной тяге. Натужно скрипя полозьями, сани то и дело спотыкались на оттаявших каменных проплешинах. Гнедая кобыла оседала, всхрапывала, продолжая упрямо дергать оглобли. С каждым рывком укутанная в тулуп роженица вскрикивала: «Ой, сейчас рожу, ой, сейчас рожу». Дед-возница хмыкал в окладистую бороду, причмокивал лошади и заботливо подтыкал овчину с подветренной стороны: «Потерпи, милая, полверсты всего». Дорога до роддома, что на перекрестке улиц Розы Люксембург и Декабристов, казалась вечностью, хотя заняла от силы пятнадцать минут.
Создание литературного произведения для меня — это всегда приключение, благодаря которому я знакомлюсь с
очень интересными людьми, и в их числе:
Роды были тяжелые. Послед прирос и не выходил, пришлось отрывать его вручную. Больно, травматично, но куда деваться-то?! Роженица Зоя терпела и думала только об одном: как можно быстрее встать на ноги ради новорожденной дочки. Девочка Лия, моя будущая мама – Сурганова Лия Давидовна, родилась ранним утром 28 января 1935 года.
Жан-Клод Ларуш, мой издатель, которого я хочу от всего сердца поблагодарить за дружескую поддержку, советы профессионала и за его терпение…
Ее родители, Зоя Михайловна Сурганова и Давид Васильевич Чебурахин, мои бабушка и дедушка, соответственно, первые несколько лет жили в гражданском браке. К моменту рождения дочери у них уже был трехлетний сын. Леню записали на фамилию отца, а Лию зарегистрировали по матери, поскольку Давид Васильевич в это время находился на военных сборах во Владивостоке. Вот и получилось, что мужская половина семьи была Чебурахины, а женская – Сургановы.
Жан-Луи Керио, приобщивший меня к удивительному искусству красноречия. Благодаря ему жалобы и стенания Нанетт приобрели яркие краски, свойственные лимузенскому патуа. Надеюсь, мне удалось передать богатство и сочность этого наречия, столь дорогого сердцам многих моих соотечественников. Спасибо Вам, Жан-Луи, спасибо Сильви Рей и Брижитт Верниоль за то, что вы снова и снова перечитывали фрагменты рукописи с патуа, проверяя, не вкралась ли в текст какая-нибудь ошибка.
У Давида Васильевича была далеко непростая, но очень интересная судьба. Родился он в 1905 году на Украине, в селе Темрюк Никольского района Донецкой области. Младший ребенок в зажиточной семье, настолько поздний, что дети брата были старше него. Последышу не находилось места в тесной многонаселенной хате. Ему часто приходилось ночевать в хлеву среди домашнего скота. Он вспоминал, как зарывался в солому, засыпал там, убаюканный мирным сопением коров и запахом молока.
Мари-Эллен Тассен, щедро поделившаяся со мной историями из жизни, которые помогли мне обогатить повествование историческими подробностями.
После революции, как и многих, семью Давида Васильевича раскулачили. Пятнадцатилетним мальчишкой, окончив восьмилетку, он пешком ушел в Одессу. Очень хотел учиться, мечтал посвятить свою жизнь сельскому хозяйству. С тех пор потерял все связи со своей семьей во многом из-за старшего брата, которого всегда недолюбливал.
Полковник Леон Канар, бывший мэр Обазина, оказавший мне самый теплый прием и создавший наилучшие условия для работы. Его богатейшие архивы во многом упростили мои изыскания. Огромное спасибо его супруге Амели, нашей милой «тете Ненетте». Мне никогда не забыть прелестных вечеров с пением и искренности ее повествования.
Как любой портовый город, Одесса была наводнена иностранцами, особенно греками-рыбаками. Они подкармливали щуплого студента, а он писал за них сочинения – для получения разрешения на промысел требовалось знание русского языка. Перебиваясь подсобной работой, окончил аграрный техникум и ремесленные курсы.
Даниэль Добан, который поведал мне о своих детских воспоминаниях и пусть и с опозданием, но открыл мне секрет этого прозвища — «тетя Ненетта». Я подтверждаю: речь идет именно об Амели…
В конце 20-х годов прошлого века началось массовое плановое сельскохозяйственное переселение на восток страны с целью освоения многоземельных районов Сибири и Урала. Грянула коллективизация, и образованные аграрии были очень нужны в крестьянских хозяйствах. Вместе с этой волной Давид Васильевич оказался в одном из колхозов Свердловской области на должности агронома, где по фельдшерской части уже работала Зоя Михайловна, его будущая жена – девушка статная, красивая, исполненная аристократического достоинства.
Мадлен Барди, дорогое дитя Мари-Терезы Берже, которую эта заслуживающая всяческого восхищения женщина воспитала с любовью и нежностью. Мадлен все еще проживает в доме «мамы Тере» и много рассказывала мне об этой удивительной женщине, которую до сих пор помнят в Обазине. Добавлю, что Мадлен унаследовала от своей приемной матери бесконечную доброту, и я, пользуясь случаем, еще раз хочу выразить ей свое уважение и симпатию.
Жизненный путь Зои Михайловны тоже не был усеян розами. Она родилась 25 декабря 1906 года в состоятельной семье уральских промышленников Сургановых. После Великой Октябрьской революции имущество реквизировали, а семья была признана «неблагонадежной». Ее глава, Михаил Николаевич, мой прадед, одним только своим зажиточным происхождением провинился перед советской властью, вследствие чего был объявлен лишенцем – человеком без права избирательного голоса, получения высшего образования и занятия управленческих должностей. Он работал сторожем на том заводе, которым некогда владела его семья.
Еще раз огромное спасибо моим дорогим друзьям Даниэлю и Мишель Добэн, Жоэлю и Кристине Добэн, Люсьенне Булесте и, конечно же, моей верной Гийометте за доброе отношение и помощь. Спасибо господину Шараже, булочнику, и всем, с кем я встречалась в Коррезе, за их доброжелательность и улыбки. Спасибо и тем, кто помогает мне день за днем в моих повседневных заботах, пока я отдаюсь литературному творчеству. Как говорит Нанетт, «что бы я без вас делала!»
Постараюсь быть краткой: я никогда вас не забуду. И я всех вас люблю.
Жена его Мария Петровна несколько месяцев находилась под следствием. Когда ее арестовали, восемнадцатилетняя дочь Зоя собрала все семейные драгоценности и «выкупила» свою мать у НКВД. Михаил Николаевич в период ухаживания баловал невесту, желая расположить ее к себе, преподносил ей много подарков. Завязав украшения в платок узелком, Зоя пошла в НКВД, добилась свидания с матерью. Марию Петровну уже почти сломали постоянными пытками на оговор себя во вредительстве: кормили соленой пищей, не давали пить и не разрешали спать. Зоя Михайловна была не робкого десятка. Не побоявшись обвинения в пособничестве врагам народа, отважилась на «выкуп» матери из-под следствия. Она села перед следователем и на его ухмылку молча развернула узелок. Куда ему было деваться перед таким выбором: либо брать «взятку» и неплохо нажиться, либо ее тоже сажать? Он оказался «честным мздоимцем» – условия договора выполнил. До обвинения дело так и не дошло, следствие свернули и Марию Петровну отпустили.
Краткое содержание первой книги «Доченька»
То, как Зоя Михайловна вызволила свою мать из НКВД, впоследствии стало семейной легендой, обрастая все новыми и новыми подробностями. Неоспоримо одно – чтобы отважиться на такой поступок, требовались недюженные самообладание и мужество. Зоя Михайловна была волевой и целеустремленной натурой, настоящим стоиком. Несмотря на доброту, в ней был несгибаемый стержень, видный как своим, так и посторонним. Она мечтала стать доктором. Однако на детей лишенцев был наложен негласный запрет обучения в вузах. Ее долго не принимали в институт под разными предлогами. После того как ее старшая сестра Антонина умерла от туберкулеза, ее решение стать врачом, врачом-фтизиатором, только окрепло. Она добилась своего – поступила на медицинское отделение Пермского университета и спустя несколько лет с блеском его окончила. После выпуска сразу отправилась работать в колхоз и встретила там будущего мужа Давида.
Мари росла в приюте при старинном монастыре в Обазине — городке департамента Коррез. Девочка ничего не знала о своих родителях, и хотя это часто служило ей поводом для огорчения, она все же была веселым, ласковым ребенком и очень способной ученицей.
Жить было негде. В общежитии механизаторов им простынкой отделили угол, там и ютились сначала вдвоем, потом с детьми. Родители Зои Михайловны зятя не любили. Теща, а она была женщина суровая, иначе как «голодранцем» его не называла: гол, как сокол, без гроша в кармане, ни кола, ни двора, ни имущества, ничего. Они все ждали, когда же дочь одумается и бросит своего незавидного избранника, тем более, – ухажеров хватало. Но та оставалась верной мужу и следовала за ним повсюду.
И вот однажды, в мартовский день 1906 года, когда Мари было уже тринадцать, ее просят спуститься в приемную. Сердечко ее бьется быстро-быстро: а вдруг это тот самый господин, который уже приходил повидаться с ней? Что, если он хочет ее удочерить? Но нет — в приют явилась некая мадам Амели Кюзенак, грубоватая и холодная женщина, заявившая, что хочет взять девочку к себе служанкой. Мать-настоятельница после долгих колебаний соглашается отдать девочку в эту зажиточную семью, проживающую в департаменте Шаранта, в регионе Лимузен.
Зоя Михайловна никогда не жила чужим умом, не боялась трудностей и была не зависима от общественного мнения. Досужие толки ее не ранили, она просто не обращала на них внимания. Говорят – ну, и пусть говорят: «На чужой роток не накинешь платок». Что подумают, как посмотрят, что скажут, ее не интересовало: ни когда в коридорах университета многозначительно оглядывались на дочку лишенца; ни когда за спиной перешептывались зеваки, видя, как они с Давидом Васильевичем пришли расписываться, держа за руку подросших детей.
С тяжелым сердцем Мари покидает родные места. По приезде в Прессиньяк мадам Кюзенак оставляет девочку в доме фермеров, располагавшемся поблизости от господского особняка. По задумке хозяйки Мари будет работать на этой ферме вместе с Жаком, Нанетт и их сыном Пьером. Путь из Обазина в Прессиньяк девочка проделала на запятках экипажа, на холоде и под дождем, поэтому неудивительно, что она тяжело заболевает. Выжить ей помогает забота Нанетт, которая готова заменить девочке мать.
Семья переезжает в Красноуфимск, где Давиду Васильевичу предложили преподавательское место в сельскохозяйственном техникуме. А вскоре перспективному педагогу пришло приглашение в аспирантуру Ленинградского сельскохозяйственного института. Он заочно сдал экзамены, и семья перебралась в город на Неве. Провожая Давида Васильевича, благодарные студенты подарили ему на память вырезанную из дерева скульптуру быка и коровы. Потрясающе тонкая ручная работа! Она пережила войну, блокаду, несколько переездов и смену поколений. Ее неоднократно пытались купить, выменять и даже украсть. Но она до сих пор хранится в нашем доме – настоящая семейная реликвия.
Очень скоро Мари и ее ровесник Пьер становятся друзьями, а потом обмениваются клятвами любви и верности в Волчьем лесу возле источника, которому молва приписывает способность излечивать недуги и исполнять желания.
В Ленинград сначала переехали Давид Васильевич, Зоя Михайловна и старший сын Леня. Пока обустраивались, младшенькую Лию было решено оставить в Свердловске с дедушкой и бабушкой. Лию в трехлетнем возрасте в Ленинград привезла младшая сестра Зои Михайловны, Анфия Михайловна. Увидев трамваи в первый раз, Лиечка закричала на всю улицу: «Ой, какие маленькие красные паровозики!» Перед тем как показаться на глаза родителям, они отправились в общественную баню в переулке Ильича. Тетя намылила племянницу и усадила на скамейку, пошла воды набрать. Лиечка благополучно съехала на пол – скамейка-то каменная, скользкая! И каталась по полу среди шаек, весело хохоча, собирая пену. ☺
Работая на ферме с Жаком и Нанетт, Мари часто поглядывает на большой дом на холме — «Бори», особняк семьи Кюзенак. Однажды ей представляется случай увидеть и хозяина, как выяснилось, того самого господина, который приезжал на нее посмотреть в обазинский приют.
Примерно через год мсье Кюзенак приходит на ферму, чтобы, наконец, забрать Мари в господский дом, где ей предстоит столкнуться с враждебностью хозяйки и презрением ее племянника Макария. Девочка встает раньше всех в доме и ложится последней, но не утрачивает ощущения радости жизни, тем более что ее друг Пьер приходит навестить ее дважды в день, утром и вечером.
Не успела семья воссоединиться, как в ноябре 1939 года Давида Васильевича призвали на войну, Советско-финскую кампанию. Тем временем у Зои Михайловны умерла мама, и она перевезла к себе отца. Но ему не суждено было надолго пережить жену. Он угас спустя несколько месяцев. Семья жила в общежитской комнатушке на Загородном проспекте, 42, во дворе знаменитого Дома Петровых. Посередине комнаты стоял большой стол красного дерева под белой накрахмаленной скатертью, а в его центре – маленькая хрустальная солоночка. Когда в блокаду стол рубили на дрова, Лиечка спрятала ее и уберегла. Солонка и сейчас украшает каждое наше застолье – скромный свидетель предвоенного быта семьи.
К шестнадцати годам Мари превращается в очень симпатичную девушку, которой приходится терпеть придирки и приставания Макария. Поведение муссюра[1] ее тоже беспокоит: мсье Кюзенак с течением времени становится к ней все добрее. Однако опасность таилась не здесь — однажды Макарий пытается изнасиловать молоденькую горничную.
Давид Васильевич вернулся домой, комиссованный по тяжелому ранению – ему удалили две трети желудка. Восстановился в аспирантуре и для сельхозпрактики получил опытные участки в Каменке. Жил в пригороде, писал диссертацию. Так порознь их и застала Великая Отечественная война. С началом поспешной эвакуации, когда фашистские войска еще не сомкнули кольцо вокруг Ленинграда, Зою Михайловну с детьми предлагали вывезти в тыл, но она отказывалась. Не хотела трогаться с места, пока от Давида Васильевича не было никаких известий. Когда к ней раз за разом приходили эвакуационные бригады, уговаривая подумать о детях, категорично заявляла: «Без мужа никуда не поеду». А Давид Васильевич во всеобщей неразберихе не мог пробиться к своим. Когда он, наконец, добрался до города, последние эвакуационные эшелоны уже ушли. Так семья на все девятьсот страшных дней осталась в блокадном Ленинграде.
В будущем ее ожидало еще немало сюрпризов. Оказалось, что Жан Кюзенак, муссюр, — отец Мари. Однажды вечером, когда смерть супруги освободила его от данного ей обещания, он открывает девушке свой секрет. Для Мари узнать, кто ее родители, — это огромная радость. Но Пьер совсем не рад. Он вбивает себе в голову, что теперь недостаточно хорош для Мари, и потому решает с ней расстаться. Что до Жана Кюзенака, то он с помощью матери-настоятельницы из Обазина помогает реализоваться заветной мечте своей дочери — стать школьной учительницей.
Давид Васильевич не подлежал призыву по состоянию здоровья. И как он ни просился добровольцем, партийный комитет не отпустил его воевать, оставив для защиты диссертации, поскольку, в связи с продовольственным дефицитом, подготовка квалифицированных сельскохозяйственных кадров имела стратегическое значение для страны. Зоя Михайловна, будучи врачом, и, соответственно, военнообязанной, была мобилизована с первых дней в звании майора медицинской службы, но на фронт ее не отправили из-за наличия маленьких детей. Лиечке на тот момент было шесть с половиной, Леньке – почти десять. Всю войну Зоя Михайловна проработала фтизиатром-рентгенологом в железнодорожной поликлинике на улице Боровой, 55, куда ходила пешком по Звенигородской. Для блокадного Ленинграда ее специализация оказалась крайне актуальной. Истощенные, изможденные голодом и холодом жители города были подвержены заболеваемости туберкулезом, практически каждый второй больной обращался с запущенной стадией. Зоя Михайловна многих спасла от преждевременной смерти. В знак признательности благодарные пациенты приносили ей продукты, что для голодного города было немыслимой щедростью.
Девушка и ее отец приезжают к монахине с визитом. В приюте, где она росла, Мари встречает Леони — тринадцатилетнюю девочку, которую она когда-то опекала, и с разрешения отца забирает ее с собой в «Бори». Очень скоро Леони становится для нее не только подругой, но и приемной сестрой.
Незадолго до начала Первой мировой Мари получает назначение в школу Прессиньяка, в то время как Пьера и многих других парней и молодых мужчин поселка призывают в армию.
Тогда Дорогу жизни еще не открыли, и в отрезанном от снабжения Ленинграде не осталось продовольствия. Когда горели знаменитые Бадаевские склады и по земле лавой тек расплавленный пожаром сахар, ленинградцы со всех районов города шли на Киевскую улицу за тем, чтобы раздобыть хоть кусочек земли, пропитанной сиропом. В народе ее называли «сладкая земля». Заливали водой, кипятили, готовый отвар процеживали и пили, а иногда просто комочками клали в рот и сосали. На «голодных рынках» того времени появился так называемый «Бадаевский продукт» – расфасованная в газетные кулечки «сладкая земля», которую продавали втридорога или выменивали на золото наравне с другим провиантом. В пищу шли самые невероятные вещи: ремни, кожаная обувь, клей, аптечный рыбий жир. Не осталось никакой живности: собак, кошек и птиц переловили. Люди охотились на крыс, поедали траву, листья, кору деревьев.
Через несколько месяцев он возвращается с протезом — на войне он потерял ногу. Инвалидность плохо повлияла на его характер, однако ничто не может помешать Мари любить его. В 1916 году она выходит за Пьера замуж по деревенскому обычаю тех мест. Казалось, жизнь улыбается молодой чете, которая обосновывается в Большом доме — в «Бори».
В начале блокады Давид Васильевич учился в аспирантуре, поэтому получал иждивенческую карточку наравне с Леней и Лией. Зое Михайловне хоть и выдавали офицерский паек, но сильно урезанный, по причине того, что она не числилась в действующей армии. Врачи были на вес золота, их не хватало. Она брала дополнительные смены, пропадала на работе сутками, пока не слегла.
Брачная ночь не способствует сближению молодоженов. В объятиях Пьера Мари вспоминает о том, как, когда она была горничной в этом самом доме, над ней пытался надругаться Макарий, племянник Амели Кюзенак.
Однажды ее бывший пациент заглянул в поликлинику, повидаться, а там ему сообщили, что Зоя Михайловна больше недели не появлялась на работе. Обеспокоенный, он взял адрес, пришел на квартиру и застал безрадостную картину: Давид Васильевич весь распух от осмотических голодных отеков и еле-еле передвигался, Зоя Михайловна уже несколько дней не вставала, только дети еще кое-как держались за счет того, что родители отдавали им свой хлеб. Гость достал из кармана комок слипшихся, грязных, в крошках табака и песке конфет-подушечек. Оставив гостинец, он ушел, а через несколько дней вернулся с лоскутом лошадиной шкуры и куском конины. Жаль история не сохранила имени благодетеля!
Пьер, со своей стороны, решает, что его увечье отталкивает молодую женщину и что она вышла за него замуж из чувства долга и жалости.
В первый день своей супружеской жизни они стараются видеться как можно реже, однако со временем все как будто бы становится на свои места…
Так благодаря помощи совершенно постороннего человека семья продержалась несколько месяцев, выжила в самую лютую блокадную зиму 1941 года. Шкуру разделили впрок. Длительное время вываривали, получая какой-никакой суп. Лиечка с Ленькой вылавливали ее из бульона, нарезали тоненькими полосками, накручивая на вилку, жарили в печке и грызли. Потом ходили чумазые, как трубочисты.
Мари узнает, что беременна. Ребенок рождается в феврале 1917 года при не самых благоприятных обстоятельствах. За несколько дней до родов Макарий приезжает в дом дяди и начинает цепляться к Мари, которая на глазах у испуганной Леони дает ему пощечину.
А кусок конины Зоя Михайловна завернула Давиду Васильевичу с собой в дорогу. Он не мог больше смотреть, как семья голодает, и, оставив им свои карточки, отправился пешком, в буквальном смысле куда глаза глядят, на поиски работы и прокорма. Уходя, сказал: «Если найду работу – напишу, а если нет – считайте меня коммунистом». Дошел до совхоза «Выборгский». В здании правления за столом сидели парторг, мордатый такой мужик, и директор совхоза. Давид Васильевич рассказал им свой послужной список с одной только просьбой – дать ему работу по специальности. Парторг рассмеялся и сказал директору: «Даже не вздумай его брать. Это же смертник! Он отсюда выйдет, три шага сделает и замертво упадет». Давид Васильевич даже много лет спустя не мог спокойно рассказывать о том разговоре, хотя по натуре был человек уравновешенный. Хотел тогда просто встать и уйти, но вспомнив глаза провожавших его жены и детей, поборол свою гордость.
На свет появляется мальчик, и этому радуется вся семья, особенно Пьер. Однако через несколько часов дитя умирает. Горе Мари не поддается описанию. Отец всячески старается ее утешить.
Директор совхоза оказался человеком понимающим и, несмотря на слова парторга, взял Давида Васильевича начальником участка «Жерновка», что в районе Ржевки-Пороховых. Через полгода он умудрился с оказией передать семье полмешка овса. На нем начали по-настоящему «пировать»! Его и парили, и жарили, и лущили! А на лето Давид Васильевич детей забирал в совхоз, где перебивались на подножном корму.
Жизнь продолжается. Мари рожает Элизу, а следом за ней — Поля и Матильду. На первый взгляд супружеская чета кажется вполне счастливой. Пьер становится управляющим поместья. Жан Кюзенак с удовольствием играет роль главы большой семьи, радуясь постоянному присутствию рядом своей родной дочери Мари и непосредственной и эмоциональной Леони, которая мечтает стать медсестрой.
В 1943 году, уже после прорыва блокады 18 января, Давида Васильевича назначили председателем совхоза «Ручьи». Катастрофически не хватало рабочих рук, и на примере собственных детей он придумал выход – привлекать к работам в летний период школьников. С этой идеей обратился за помощью к Марии Федоровне Рыбинской, директору школы № 146, где учился Леня. Ребятишки сколачивались в бригады и трудились летом на полях совхоза. В основном им поручали работы, не требующие больших физических усилий: прополку морковки, свеклы, репы, турнепса, кормление птиц. В качестве поощрения раз в день выдавали целый стакан молока и дополнительный кусочек хлеба. А зимой тем же составом ребята работали в госпиталях.
И вдруг Леони уезжает. Оказывается, причина тому — недвусмысленные знаки внимания, оказываемые ей Пьером. В «Бори» она возвращается в 1922-ом, за несколько дней до Рождества, уже став медсестрой. Увы, Жан Кюзенак умирает в канун этого праздника вследствие сердечного приступа. Мари сама не своя от горя. Чтобы поддержать ее, Леони решает немного побыть с подругой детства, а вскоре в «Бори» приезжает ее жених, молодой доктор по имени Адриан.
Осенью 1943 года в первый класс пошла Лиечка. Но не в ту школу, где учился брат, а в 322-ю на Бородинской улице. Тогда вновь было введено раздельное обучение: с одной стороны Бородинки находилась мужская школа, напротив через дорогу – женская. Она была совсем рядом с их домом на Загородном проспекте, но и это расстояние в тех условиях еще надо было преодолеть. Однажды бомбежка застала стайку ребятишек прямо на пороге школы. В их числе была моя мама. На ее левой ноге навсегда остался шрам от осколка – как напоминанием о том дне. Зоя Михайловна сама обработала рану: почистила, зашила, перевязала. Лиечка даже не пикнула. Тогда как Давиду Васильевичу, державшему дочь, от увиденного стало плохо, и он брякнулся на пол, потеряв сознание.
Между Мари и Адрианом зарождается взаимная симпатия, основанная на родстве душ, в то время как Пьер и Леони уступают страсти, которая влечет их друг к другу.
Лия, вообще, росла не капризной. В войну дети быстро привыкали быть терпеливыми. Ближайшее бомбоубежище располагалось в подвале соседнего двора. Днем ли, ночью, когда надо было туда спускаться, молча вставала, одной рукой брала свою единственную уцелевшую тряпичную куклу, другой – мамину ладонь и шла. И так почти три года… Но вот по сей день не может выносить шума работающей бормашины и пылесоса, потому что эти звуки напоминают ей свист падающих бомб.
Вскоре после того, как Леони и Адриан уезжают, к новым владельцам «Бори» наведываются другие гости: Макарий является в сопровождении нотариуса, чтобы вступить в права наследства, поскольку Жан Кюзенак не признал официально Мари своим ребенком и не оставил завещания в ее пользу.
Истории мамы и бабушки о войне, о блокадном быте – одни из самых ярких впечатлений моих детских лет. Им было что мне рассказать! Как проходили их дни. Как часами выстаивали на морозе в очереди за хлебом, который хлебом-то сложно назвать, потому что это была зеленоватого цвета склизская масса – смесь опилок, травы и жмыха с грубопомольной мукой. Канализация не работала, отопления не было, водоснабжения и электричества тоже. Жили при лучине. Лампой служила керосинка, но разжигали ее нечасто. Она сильно чадила, да и керосин приходилось экономить. Печь заменяла буржуйка, которую растапливали паркетом и книгами. За водой ходили на Фонтанку, к 21-му дому, где и сейчас находится спуск с набережной. Это рядом с Аничковым мостом. Именно там зимой находилась прорубь. Сегодня я преодолеваю за десять-пятнадцать минут то расстояние, на которое мама и бабушка в своих походах за водой тратили полдня. И у меня сжимается сердце, когда я представляю, как они, голодные, обессиленные, коченея от стужи, брели по темным, изрытым бомбами улицам, с обледенелыми ведрами в руках, провожая глазами встречные саночки с замерзшими трупами.
Мари с семьей покидает Шаранту и переезжает в Обазин, где им помогает обосноваться новая настоятельница монастыря, преподобная мать Мари-де-Гонзаг. Мари начинает преподавать в местной школе, Пьер становится управляющим усадьбы одного из местных землевладельцев. Мать Мари-де-Гонзаг нанимает Жака на должность приютского садовника, а Нанетт присматривает за внуками. Они живут под одной крышей, в квартире при школе.
Через некоторое время в автомобильной аварии погибает Пьер. Мари узнает о его связи с Леони и о том, что у Пьера есть внебрачный сын Клод, которого он прижил с вдовой по имени Элоди.
Мари снова встречает Адриана и в конце концов позволяет себе увлечься этим мужчиной, который обожает ее и пробуждает в ней чувственность.
Они женятся, и Адриан становится доктором в Обазине. У них появляется общий ребенок — Камилла.
Во время Второй мировой Леони, Адриан, Поль и Клод, внебрачный сын Пьера, пополняют ряды французского Сопротивления. Элиза становится учительницей.
Поведение Матильды, девицы весьма упрямой и мятежного нрава, тревожит Мари.
Матильду арестовывают по приказу Макария, который теперь служит у немцев. Мари тоже привозят в штаб-квартиру гестаповцев. Макарий предлагает ей постыдную сделку: свободу дочери в обмен на согласие удовлетворить его похоть.
Мари соглашается. Отношение Матильды к матери меняется, когда она узнает, что та спасла ее.
В приюте мать-настоятельница принимает под свою опеку иммигрантов, которые бежали от ужасов войны, а позднее укрывает девочек-евреек, которых к ней приводит Эдмон Мишле и другие участники Сопротивления. После освобождения страны выясняется, что Макария расстреляли, а Мари, согласно найденному завещанию, унаследовала имение «Бори». Однако она предпочитает жить в Обазине, а усадьбу передает своей дочери Элизе, которую с давних пор все зовут не иначе как Лизон.
В произведении описаны реальные события из жизни обазинского приюта для девочек между и во время двух мировых войн. Автором в канву сюжета вплетено множество подлинных фактов.
Глава 1 Крики в ночи
«Беги, Мари, беги! Они идут! Скорее! Спасайся!»
Она оборачивается, удивленная тем, что слышит голос Адриана. Но его нет рядом. Рядом с ней вообще никого нет…
«Адриан? Адриан, где ты?»
Слова застревают у Мари в горле. Она вдруг замечает, что уже ночь и вокруг нее в тумане мигают странные огоньки. Несмотря на вселяющую беспокойство темноту, она различает незнакомый пейзаж, и голос ее теряется в пустоте, как это бывает на обширных открытых пространствах.
«Адриан! Адриан!»
Мари начинает дрожать. Тишина угнетает. Что делает она ночью на этой проселочной, судя по мелким камешкам у нее под ногами, дороге? Борясь с нарастающим страхом, она пытается рассмотреть в темноте очертания дома. Крыша, печная труба… Ну должно же быть где-то поблизости чье-нибудь жилище! Но нет! Страх понемногу усиливается. Она никогда раньше не оказывалась в такой странной ситуации. Мари пытается заставить себя дышать медленно, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. Нужно что-то придумать, и поскорее…
«Только не паниковать! Паниковать нельзя!»
Мари повторяет про себя эти слова, словно чудодейственное заклинание. Чуть успокоившись, она пытается понять, где находится. Тьма начинает рассеиваться. Мари видит только светлую ленту каменистой дороги, выделяющуюся на темном фоне пейзажа, и очертания низких кустов, но ничего больше. Легкий ветер, напоенный неопределимыми запахами, ласкает ей лицо. Напрягая все органы чувств, она наконец различает глухой мерный шум, рождающийся, казалось бы, ниоткуда.
Она идет вперед. Почва под ногами меняется с каждым шагом: камешков становится меньше, земля теперь более рыхлая. Ветер набирает силу. Запахи уже легко различимы, один проявляется особенно ярко. Мари на мгновение останавливается: в воздухе пахнет смолой. Она продолжает идти и вдруг впереди видит вереницу дюн. Глухой мерный рокот, который незадолго до этого привлек ее внимание, нарастает с каждым шагом. Теперь она поняла. Океан! Она оказалась на берегу океана. А этот рокот — не что иное, как шум прибоя. И этот запах йода и соли — запах морской воды. С сильно бьющимся сердцем она бежит вперед.
«Нет! Нет! Не туда!»
Услышав голос, который ей так хорошо знаком, она замирает на месте и не осмеливается сделать ни шагу вперед. И снова она осматривается в надежде увидеть Адриана. Он предостерегает ее, значит, просто не может быть далеко! Но как так получается, что он ее видит, а сам при этом остается незримым? Его нигде нет, вокруг только пустота, только пустота… Она одна, одна в незнакомом месте…
Роберт Говард
Пришелец из Тьмы
* * *
Бездны неизвестного ужаса лежат, скрытые вуалью тумана, отделяющего повседневную жизнь человека от не отмеченных на картах неизвестных королевств сверхъестественного. Большая часть людей в жизни и смерти счастливо избегает эти королевства – я говорю “счастливо”, потому что разрыв вуали между реальностью и миром оккультизма часто приводит к ужасным последствиям. Однажды я видел такую прореху, и происшедшие тогда события так глубоко отпечатались в моей памяти, что по сей день мне снятся кошмары.
Ужасное происшествие случилось, когда я гостил в поместье сэра Томаса Камерона – известного египтолога. Я благосклонно относился к нему, как к человеку, постоянно проводившему какие-то исследования, хотя мне не нравились его грубые манеры и безжалостный характер. Вследствие того, что я был знаком с различными научными трудами, мы несколько лет поддерживали отношения, и я сделал вывод, что сэр Томас причислил меня к своим новым друзьям.
Во время поездки в усадьбу сэра Томаса меня сопровождал Джон Гордон – богатый спортсмен, также получивший приглашение.
Когда мы подъехали к воротам усадьбы, садилось солнце. Пустынный и мрачный ландшафт вызвал печаль. Он наполнил мою душу неясными предчувствиями. В нескольких милях позади осталась деревня, которую отсюда едва можно было разглядеть.
А между ней и усадьбой во все стороны протянулись голые вересковые пустоши – мертвые и угрюмые. Больше же не было видно никаких человеческих жилищ. Болотная птица – единственное живое существо на обозримых просторах, – хлопая крыльями, улетела куда-то в глубь пустоши. Холодный ветер, пропитанный горьким, соленым привкусом моря, что-то шептал, налетая с востока. Я содрогнулся.
– Позвони в дверной колокольчик, – предложил Гордон. Равнодушие в его голосе помогло мне расслабиться. – Мы не можем торчать здесь всю ночь.
Но в это мгновение ворота распахнулись. Особняк был окружен высокой стеной, огораживающей всю территорию поместья. Сам же дом находился возле парадных ворот, неподалеку от нас. Когда ворота раскрылись, мы увидели длинную аллею, ведущую к дому, с обеих сторон густо обсаженную деревьями, но наше внимание приковал к себе эксцентричный слуга, отступивший на обочину, чтобы дать нам пройти. Он был высок и носил восточные одежды. Ожидая, пока мы войдем, он застыл, словно статуя, руки сложил на груди, голову склонил в уважительном, но полном величия поклоне. Кожа его казалась еще темнее из-за блеска его глаз. Наверное, он был когда-то красив, но теперь отвратительное уродство напрочь лишило его лицо миловидности, придав индусу зловещий вид. Этот человек был безносым.
Пока я и Гордон молча стояли, пораженные видом призрачного незнакомца, индийский сикх, судя по его тюрбану, поклонился и сказал на почти совершенном английском:
– Хозяин ожидает вас в своем кабинете, сахибы.
Мы отпустили парня из деревни, который проводил нас сюда, и, когда его телега с грохотом отъехала на достаточное расстояние, ступили на укутанную тенями аллею. Индус, взяв наш багаж, последовал за нами. Пока мы толклись у ворот, солнце село.
Наступила ночь. Небо плотно затянули серые тяжелые тучи. Ветер уныло вздыхал среди деревьев по обе стороны от дороги, и огромный дом неясно вырисовывался впереди, молчаливый и темный, если не считать единственного горящего окна. В полутьме я слышал легкое “шлеп-шлеп” – шорох комнатных туфель слуги с Востока, который шел следом за нами. Эти звуки напомнили мне тихое движение пантеры, подкрадывающейся к своей жертве, и вызвали у меня невольную дрожь.
Мы добрались до двери, и нас ввели в широкий, тускло освещенный зал. Сэр Томас вышел, чтобы поприветствовать нас.
– Добрый вечер, друзья. – Его громкий голос грохочущим эхом пронесся по всему дому. – Я ждал вас! Вы обедали? Да? Тогда отправимся в мой кабинет. Я написал трактат о своих последних открытиях и хочу узнать ваше мнение относительно моих тезисов. Ганра Сингх!
Последние слова были адресованы сикху, который застыл в ожидании распоряжений. Сэр Томас сказал ему несколько слов на хинди, и, еще раз поклонившись, безносый взял наши сумки и покинул зал.
– Я выделил вам пару комнат в правом крыле дома, – сказал сэр Томас, направляясь к лестнице. – Мой кабинет в этом крыле, прямо над залом; я часто работаю всю ночь напролет.
Кабинет оказался просторной комнатой, заваленной научными книгами и бумагами, странными трофеями из разных стран. Сэр Томас сел в большое кресло и жестом пригласил нас устраиваться поудобнее. Он был высоким человеком могучего телосложения и неопределенного возраста, с агрессивным подбородком, скрытым густой светлой бородой. Взгляд его был проницательным, твердым, в нем чувствовалась скрытая сила.
– Я хочу, чтобы вы помогли мне, – резко начал он. – Но мы не станем обсуждать трактат сегодня ночью. Завтра будет достаточно времени, ведь вы оба, должно быть, утомились в дороге.
– Вы далеко живете, – ответил Гордон. – Что побудило вас купить и восстановить это старое отдаленное поместье, Камерон?
– Я люблю уединение, – ответил сэр Томас. – Здесь мне не докучают бестолковые люди, которые обычно кружат вокруг меня, как москиты вокруг буйвола. Я никого не приглашаю сюда и совершенно не нуждаюсь в общении с внешним миром. Когда я живу в Англии, я хочу, чтобы мне не мешали работать. У меня нет слуг. Ганра Сингх делает все, что необходимо.
– Безносый сикх? Кто он?
– Его зовут Ганра Сингх. Это все, что я о нем знаю. Я встретился с ним в Египте и считаю, что он бежал из Индии, после того как совершил какое-то преступление. Но это не важно. Он предан мне. Он рассказал, что служил в англо-индусской армии и потерял нос при взмахе афганской сабли во время пограничного рейда.
– Мне не понравилось, как он выглядит, – грубо сказал Гордон. – В этом доме собрано много сокровищ. Как вы можете доверять человеку, которого так мало знаете?
– Достаточно об этом, – равнодушно отмахнулся сэр Томас. – С Ганрой Сингхом все в порядке. Я никогда не ошибаюсь в характерах людей. Давайте поговорим о другом. Я еще не рассказал вам о своих последних исследованиях.
Он говорил, и мы слушали. В голосе сэра Томаса, когда он рассказывал нам о лишениях и препятствиях, которые пришлось преодолеть, легко было распознать решительность и безжалостность, превративших его в одного из самых известных в мире исследователей. Он, по его же словам, сделал несколько сенсационных открытий, которые перевернут мир, и, рассказывая об этом, прибавил, что самое важное из открытого им заключено в одной необычной мумии.
– Я обнаружил ее в прежде никому не известном храме в отдаленном районе Верхнего Египта. Его точное местоположение вы узнаете завтра, когда мы вместе просмотрим мои записи. Мне представилась возможность произвести революцию в истории. Я понял это, еще даже толком и не осмотрев ее. Тогда мне показалось, что она просто не похожа на другие мумии. Все дело в разнице процесса мумифицирования. Мумия вовсе не была искалечена. Ее тело осталось точно таким же, каким было при жизни. Однако признаюсь, что лицо ее высохло и исказилось от невероятного числа лет. Только вообразите, она выглядит, словно очень старый человек, который только что умер. Веки плотно закрывают глазницы, и я уверен, что, подняв их, я обнаружу глазные яблоки... Говорю вам, наступила эпоха сокрушить все предвзятые идеи и провозгласить новые! Если бы можно было каким-то образом вдохнуть жизнь в эту высохшую мумию – так, чтобы она смогла говорить, ходить, дышать, как любой другой человек! Я уже говорил, она выглядит нетронутой, словно человек умер вчера. Как вы знаете, обычно процесс изъятия кишок невероятно портил тело. Но ничего похожего с этой мумией не проделывали. Чего бы мои коллеги не отдали за такую находку! Все египтологи умрут от чистой зависти! Уже были попытки украсть ее... И скажу я вам, многие из моих коллег вырезали бы мне сердце!
– Думаю, вы переоцениваете ваше открытие и чувства своих коллег, – откровенно сказал Гордон. Сэр Томас рассердился.
– Это толпа стервятников, сэр, – воскликнул он с диким смехом. – Волки! Шакалы! Они подкрадываются и ищут, что бы украсть у того, кто лучше их! Профаны, они не понимают, что такое настоящее соперничество. Каждый из них старается для себя. Дайте каждому из них пожать собственные лавры, и к дьяволу всех, кто слабее. Но я далеко обогнал их всех.
– Даже допуская, что это правда, никто не давал вам права мерить всех на свой аршин, – возразил Гордон.
Сэр Томас взглянул на своего друга, говорившего искренне, с такой яростью, что мне показалось, он готов вот-вот убить Гордона. Потом настроение сэра Томаса изменилось, и он весело и шумно рассмеялся.
– Без сомнения, вы до сих пор должны помнить дело Гюстава фон Гонманна. Тогда я сам оказался ложно обвинен, и этот неприятный инцидент продолжается до сих пор. Но уверяю вас, ко мне все это никакого отношения не имеет. Мне не нужны рукоплескания общества, и я игнорирую его обвинения. Фон Гонманн – дурак и заслужил свою судьбу. Как вы знаете, мы оба искали мертвый город Гомар, обнаружить который пытались многие ученые мира. Я устроил так, что в руки моего завистника попала фальшивая карта, и послал простофилю бродить по Центральной Африке.
– Эти поиски привели его к смерти, – напомнил сэру Томасу Гордон. – Я прибавлю, что в фон Гонманне было что-то звериное, но то, что сделали вы, Камерон, отвратительно. Вы знали, что ничто в мире не поможет ему избежать смерти от руки племен, обитающих в тех землях, куда вы послали его.
– Вам не удастся разозлить меня, – невозмутимо ответил Камерон. – Это-то и нравится мне в вас, Гордон. Вы не боитесь говорить то, что у вас на уме. Но давайте забудем о фон Гонманне. Он пошел тем же путем, каким следуют все дураки. Один из тех, кто отправился с ним, спасся во время резни и, вернувшись в форпост цивилизации, рассказал, что фон Гонманн, увидев, к чему идет дело, разгадал обман и умер, призывая месть на мою голову. Но это никоим образом меня не волнует. Человек жив и опасен или мертв и безвреден. Вот и все. Но уже поздно, а вы, без сомнения, хотите спать. Я позову Ганру Сингха, чтобы он показал вам ваши комнаты. Что же до меня, я проведу остаток ночи, приводя в порядок свои записи, чтобы завтра продемонстрировать вам результаты своей работы.
Ганра Сингх появился в дверях, словно огромный призрак. Мы пожелали спокойной ночи нашему хозяину и последовали за слугой с Востока. Дом сэра Томаса имел вид буквы “П”. Он был двухэтажным, и между крыльями его размещалось нечто вроде двора, на который выходили окна нижних комнат. Меня и Гордона разместили в двух спальнях на первом этаже левого крыла, с окнами во двор. Наши комнаты соединялись, и, когда я уже было приготовился отойти ко сну, ко мне заглянул Гордон.
– Странный малый, не правда ли? – кивнул он в сторону светящегося окна кабинета сэра Томаса на другой стороне двора. – Хорошая скотина, но великий, удивительный ум.
Я открыл дверь, выходившую во двор, чтобы вдохнуть свежего воздуха. В комнатах было свежо, но пахло мускусом, как в помещениях, которые долгое время не использовали.
– Определенно, у него редко бывают гости. Во всем доме огни светились только в наших комнатах и в кабинете сэра Томаса.
– Да. – Наступила тишина. Потом Гордон снова заговорил резким тоном: – Ты знаешь, как умер фон Гонманн?
– Нет.
– Он попал в руки странного и ужасного племени, которое претендует на происхождение от племен Древнего Египта. Они – последние умельцы адского искусства пыток. Спасшийся археолог рассказал, что фон Гонманн умирал медленно и мучительно. Его убили, не искалечив, а тело высушили. Потом его прикрепили к кресту и поставили в хижине с фетишами их ужасной религии, рядом с другими трофеями.
Мои плечи непроизвольно вздрогнули.
– Ужасно!
Гордон встал, отбросил сигарету и направился в свою комнату:
– Уже поздно. Спокойной ночи... Что это?
На другой стороне двора раздался грохот, словно опрокинулся стул или стол. Пока мы стояли, завороженные неожиданным, неопределенным предчувствием чего-то ужасного, безмолвие ночи прорезал крик:
– Помогите! Помогите! Гордон! Слейд! О Боже!
Мы вместе рванулись во двор. Голос принадлежал сэру Томасу и исходил из его кабинета в левом крыле. Когда мы побежали через двор, то отчетливо услышали звуки страшной борьбы, и снова закричал сэр Томас. Его голос был похож на голос человека в предсмертной агонии:
– Он достал меня. О Боже, он до меня добрался!
– Кто с тобой, Камерон? – отчаянно закричал Гордон.
– Ганра Сингх!.. – Неожиданно сэр Томас замолчал; и, ворвавшись на первый этаж левого крыла и бросившись вверх по лестнице, мы слышали лишь дикое, невнятное бормотание. Казалось, прошла вечность, прежде чем мы оказались у дверей кабинета, из-за которых доносились грубые завывания. Мы бросились открывать дверь и застыли, ошеломленные от ужаса.
Сэр Томас лежал, корчась в растекающейся луже крови, но не кинжал, воткнутый в его грудь, заставил нас застыть, словно пораженных громом, а лицо египтолога, исказившееся от ужаса. Его глаза сверкали, уставившись в пустоту. Это были глаза человека, который заглянул в Чистилище. Его губы что-то шептали, но нам удалось разобрать лишь несколько слов:
– Безносый... безносый... Тут кровь хлынула с его губ, и он упал лицом вниз.
Мы подошли к нему и в страхе переглянулись.
– Мертв, – пробормотал Гордон. – Но кто убил его?
– Ганра Сингх... – начал я, но тут мы оба обернулись. Ганра Сингх молча стоял в дверях. Выражение его лица не давало никаких намеков на то, что он думает. Гордон встал, его рука легко скользнула в карман.
– Ганра Сингх, где ты был?
– Я был внизу, в коридоре, запирал дом на ночь. Я услышал, как позвал хозяин, и вот я здесь.
– Сэр Томас мертв. Ты можешь предположить, кто убил его?
– Нет, сахиб. Я недавно приехал в Англию и не знаю, имел ли мой хозяин врагов.
– Помоги мне перенести его на кушетку. Индус помог.
– Ганра Сингх, ты понимаешь, что мы должны задержать тебя, пока дело не будет раскрыто?
– Пока вы станете заниматься мной, настоящий убийца может скрыться.
На это Гордон ничего не ответил.
– Отдай мне ключи от дома.
Сикх беспрекословно выполнил это распоряжение.
Гордон отвел его в дальний коридор и запер в маленькой комнате, вначале уверившись, что окно комнаты, как и другие окна в доме, крепко заперто. Ганра Сингх не сопротивлялся. Его лицо не выражало никаких эмоций. Запирая дверь, мы оставили его равнодушно стоящим в центре комнаты – руки сложены на груди, непроницаемый взгляд следит за нами.
Мы вернулись в кабинет. Стулья и столы опрокинуты, красное пятно на полу и безмолвная фигура на кушетке...
– До утра мы ничего не сможем сделать, – сказал Гордон. – Мы ни с кем не сможем связаться, а если отправимся в деревню, то, весьма вероятно, потеряемся в темноте и заблудимся в тумане. Убийство, скорее всего, дело рук сикха.
– Сэр Томас обвинил его в последних своих словах.
– Так-то так. Но я не знаю. Камерон выкрикнул его имя, но он мог просто звать этого парня на помощь... Сомневаюсь, что сэр Томас слышал меня. Конечно, это замечание о безносом может подразумевать кого-то еще, но это неубедительно. Перед смертью сэр Томас обезумел.
Я пожал плечами:
– Это, Гордон, самое ужасное во всем этом деле. Что могло так испугать Камерона и превратить его в вопящего маньяка в последние минуты жизни?
Гордон покачал головой:
– Я этого не понимаю. Смерть сама по себе никогда так не потрясла бы сэра Томаса. Скажу тебе, Слейд, мне кажется, здесь сокрыто нечто важное. Я ощущаю привкус сверхъестественного, хоть никогда не был суеверным человеком. Но давай посмотрим на это логически... Кабинет занимает весь верхний этаж левого крыла и отделен от задних комнат коридором, который проходит вдоль всего дома. Единственная дверь из кабинета выходит в коридор. Мы пересекли двор, вышли в нижнюю комнату левого крыла, вошли в зал, в который нас ввели, когда мы только приехали. Мы поднялись вверх по лестнице, в верхний коридор. Дверь кабинета оказалась закрыта, но не заперта. Через эту дверь вышел бы тот, кто перед тем, как убить сэр Томаса, свел его с ума. Человек... или тварь какая... могла уйти только этим путем, потому что в кабинете негде спрятаться и засовы на окнах нетронуты. Если бы мы двигались чуть быстрее и прибежали бы на несколько секунд раньше, мы бы увидели убийцу выходящим из кабинета. Сэр Томас еще боролся со своим противником, когда я закричал, но между этим мгновением и тем, когда мы вошли в верхний коридор, у убийцы, если он двигался быстро, оставалось время выполнить свои намерения и покинуть комнату. Видимо, он скрылся в одной из комнат, расположенных по другую сторону зала, или даже выскользнул наружу, пока мы возились с сэром Томасом и таким образом дали ему сбежать... или, в том случае, если это был Ганра Сингх, у него было достаточно времени прийти в себя и снова смело войти в кабинет.
– Ганра Сингх, по его же словам, вошел следом за нами. Он мог видеть кого-то, пытающегося выбраться из комнат.
– Убийца мог услышать, как приближается Сингх, и подождать, пока он зайдет в кабинет, прежде чем снова выйти в коридор. Понимаешь, я считаю, что убийца – сикх, но мне хочется быть справедливым и взглянуть на случившееся под другим углом... Давай осмотрим кинжал.
Он оказался неприятным на вид тонким египетским клинком, который, насколько я помнил, лежал на столе сэра Томаса.
– Если бы все было именно так, как мы предполагаем, то тогда одежды Ганра Сингха были бы в беспорядке, а руки в крови, – предположил я. – Едва ли у него хватило бы времени вымыться и сменить свои одежды.
– В любом случае отпечатки пальцев убийцы остались на рукояти кинжала, – согласился Гордон. – Я действовал осторожно, стараясь не стереть их. Пока оставим оружие здесь, на кушетке, чтобы показать эксперту в Бертильоне. В таких вещах я несведущ. Я же собираюсь осмотреть комнату, как делают детективы, и попытаться обнаружить ключ к разгадке.
– Я прогуляюсь по дому. Ганра Сингх и в самом деле может оказаться невиновным, а убийца может прятаться где-то в доме.
– Только будь осторожен. Помни, что убийца – отчаянный человек, готовый совершить еще не одно злодеяние.
Я взял тяжелую трость и вышел в коридор. Забыл сказать: все коридоры в доме были тускло освещены, и занавески натянуты так плотно, что казалось, дом снаружи окружен плотной стеной тьмы. Закрыв за собой дверь, я острее почувствовал давящую тишину, царившую в доме. Тяжелые бархатные драпировки закрывали незаметные дверные проемы, и когда заблудившийся ветерок прошуршал в них, строки По сами всплыли в моей голове:
“Шелковисто и печально зашуршали занавески, вызвав трепет и наполнив сердце ледяным кошмаром”.
Я широким шагом вышел на лестничную площадку и, еще раз взглянув на безмолвные коридоры и закрытые двери, спустился вниз. Решив, что, если кто-то и прятался на верхнем этаже, он уже спустился вниз или вовсе покинул дом, я зажег свет в нижнем зале и прошел в следующую комнату. Все центральное здание между крыльями, как я обнаружил, занимал личный музей сэра Томаса. Это была по-настоящему огромная комната, наполненная идолами, саркофагами, каменными и глиняными колоннами, свитками папируса и другими вещами в том же роде. Я провел там немного времени. Войдя, я стал высматривать, не лежит ли здесь что-то не на месте. И нашел. Там был один саркофаг, отличавшийся от других. Он оказался открыт! Инстинктивно я догадался, что именно в нем хранилась мумия, которой сэр Томас хвастался этим вечером. Но сейчас саркофаг был пуст. Мумия исчезла.
Подумав о словах сэра Томаса относительно зависти соперников, я быстро повернулся и собирался отправиться в зал и подняться назад по лестнице. По дороге мне показалось, что я услышал какой-то слабый шорох. Однако у меня не было желания дальше исследовать здание в одиночку, вооружившись лишь тростью. Я решил вернуться и рассказать Гордону о том, что нам, возможно, предстоит противостоять банде международных воров. Я уже выходил из музея, когда заметил лестницу, ведущую наверх из музейной комнаты. Поднявшись по ней, я оказался в коридоре, уходящем в правое крыло.
Снова передо мной расстилался тускло освещенный коридор с множеством таинственных дверей и темных драпировок. Я должен был пересечь большую его часть, чтобы оказаться в кабинете сэра Томаса. Дрожь охватила меня, когда я по глупости попытался представить ужасных существ, затаившихся за закрытыми дверьми комнат, выходящих в коридор. Потом я взял себя в руки. Кто бы ни прикончил сэра Томаса Камерона, это был человек. Я крепче сжал трость и шагнул в коридор.
Сделав несколько шагов, я неожиданно остановился. Волосы у меня на затылке встали дыбом, и по телу поползли мурашки. Я почувствовал чье-то невидимое присутствие. Мой взгляд, словно притягиваемый магнитом, потянулся к тяжелым занавесям, закрывавшим одну из дверей. В коридоре не было сквозняка, но занавеси слегка шевельнулись! Я, вытаращив глаза, уставился на тяжелую темную ткань, словно хотел взглядом прожечь в ней дыру, и инстинктивно почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. Потом мой взгляд стал блуждать по стене возле скрытой двери. Какой-то каприз смутного света очертил темную бесформенную тень, и, пока я наблюдал, она медленно обретала форму ужасного, искривленного гоблина – гротескно-человекообразной твари... и безносой!
Неожиданно мои нервы не выдержали. Эта искривленная фигура могла быть не более чем тенью человека, который стоял за занавесками. Но мне казалось, что, кем бы ни было прячущееся существо – человеком, зверем или демоном, – за темными занавесями скрывалась ужасная опасность. Ужас таился в тени. Безмолвный полумрак царил в коридоре, освещенном мерцающими лампами. И эта неопределенная тень... Я, как никогда раньше, был близок к безумию... Всего этого оказалось слишком много для моих глаз и чувств. Призраки словно околдовали мой разум. Ужасные темные образы поднимались из моего подсознания и насмехались надо мной. В этот момент мне показалось, что весь остальной мир далеко-далеко, а я оказался лицом к лицу с пришельцем из другого мира.
Повернувшись, я поспешил по коридору. Бесполезная трость дрожала в моей руке, и капли холодного пота выступили у меня на лбу. Добравшись до кабинета, я вошел и закрыл за собой дверь. Мой взор сразу обратился к кушетке с ее мрачной ношей. Гордон перебирал бумаги на столе и повернулся, когда я вошел. Его глаза горели с едва сдерживаемым восторгом.
– Слейд. Я нашел карту, которую начертил Камерон, и, согласно ей, он обнаружил мумию на границе тех земель, где был убит фон Гонманн...
– Мумия исчезла, – сказал я.
– Исчезла? Боже! Может, это все объясняет! Банда воров-ученых! Похоже, Ганра Сингх заодно с ними... Давай-ка пойдем и поговорим с ним.
Гордон вышел в коридор. Я отправился за ним следом. Мои нервы были напряжены, я даже не пытался обсуждать мои недавние переживания. Перед тем как рассказать о своем страхе, я должен был прийти в себя. Гордон постучал в дверь комнаты, где мы оставили индуса. В доме царила тишина. Он повернул ключ в замке, распахнул дверь и выругался. Комната была пуста! Открытая дверь, ведущая в следующую по коридору комнату, показывала, каким образом индус скрылся. Замок оказался взломан.
– Именно этот шум я и слышал! – воскликнул Гордон. – Каким же дураком я был, так увлекшись записями сэра Томаса. Я не обратил внимания на шум, решив, что это ты открываешь или закрываешь какую-то дверь! Я неудачный детектив. Если бы я был настороже, я бы появился на сцене до того, как наш арестант сбежал.
– Удача отвернулась от тебя, – встряхнувшись, ответил я. – Гордон, давай уходить отсюда! Ганра Сингх прятался за занавесками, когда я шел по коридору... Я видел тень безносого лица... И скажу тебе, в нем есть что-то нечеловеческое. Он – злой дух! Не человек, а какое-то чудовище! Ты думаешь, человек мог свести сэра Томаса с ума... обычный человек? Нет, нет, нет! Этот индус – демон в человеческом обличье... И даже не совсем в человеческом.
На лицо Гордона наползла тень.
– Чепуха! Ужасное и необъяснимое преступление было совершено здесь ночью. Но я не верю, что его нельзя объяснить естественным образом... послушай!
Где-то дальше по коридору открылась и закрылась дверь. Гордон прыгнул к выходу и помчался по коридору. Вдалеке мелькнуло что-то похожее на темную тень. Кто-то пролетел в дверь одной из комнат, разметав в стороны занавески. Гордон вслепую выстрелил (я совсем забыл сказать, что у него был револьвер), а потом побежал дальше. Я последовал за ним, проклиная его безрассудность. Выстрел же был просто глупой бравадой. Я не сомневался, что в конце этой дикой погони нам предстоит вступить в схватку с таинственным индусом. Сломанный дверной засов был достаточным доказательством его сил, даже если не вспоминать окровавленное тело, которое мы оставили в кабинете. Но когда такой человек, как Гордон, мчится вперед, разве можно не последовать за ним?
Мы пробежали по коридору к той двери, за которой, как мы видели, исчезла тварь. Миновали одну темную комнату и ворвались в следующую. Шаги впереди подсказали нам, что мы почти настигли свою жертву. Мои воспоминания о погоне по комнатам больше походят на смутный, туманный сон – жуткий, хаотический кошмар. Я не помню, сколько комнат мы миновали, помню только, что бежал за Гордоном и остановился, лишь когда н застыл перед завешенной темной тканью дверью, из под которой вырывалось красное мерцание. Я едва перевел дыхание. Полностью утратив чувство направления, я не знал, в какой части дома мы очутились и почему это красноватое мерцание за занавесями пульсирует.
– Это комната Ганры Сингха, – сказал Гордон. – Сэр Томас упоминал о ней в разговоре. Это самая дальняя комната в правом крыле. Дальше ему бежать некуда, потому что у этой комнаты только одна дверь. Окна ее закрыты. Внутри преступник, оказавшийся в безвыходном положении... Индус или кто-то другой... тот, кто убил сэра Томаса Камерона!
– Тогда, во имя Бога, схватим его и узнаем, кто он! – попытался подтолкнуть я Гордона и, проскользнув мимо него, развел в стороны занавеси.
Наконец мы узнали, откуда взялось красное мерцание. Яркое пламя вспыхивало и мерцало в большом камине, разбрасывая красные отблески по комнате. А у стены стояла ужасная, адская тварь – исчезнувшая мумия! Мой изумленный взгляд одним разом охватил сморщенную кожу, ввалившиеся щеки, раздувшиеся и высохшие ноздри, которые остались на месте сгнившего носа. Ужасные глаза были широко открыты, и в них горела призрачная, демоническая жизнь. Я разглядел это в одно мгновение, потому что тотчас длинная, тощая тварь, шатаясь, направилась ко мне. В ее тощей, увенчанной когтями руке был зажат подсвечник. Я ударил тварь тростью, почувствовал, что проломил ей череп, но гадина не остановилась (разве можно убить того, кто уже мертв?), и в следующий момент я упал, корчась от боли, ошеломленный, со сломанным предплечьем, отброшенный в сторону сухой рукой чудовища.
Я увидел, как Гордон с близкого расстояния четыре раза выстрелил в ужасную тварь, а потом она схватила его. Пока я тщетно пытался встать на ноги и снова вступить в битву, мой друг-атлет оказался беспомощным в нечеловеческих руках монстра. Мумия начала выгибать его тело о край доски стола. Казалось, вот-вот – и позвоночник Гордона не выдержит.
Спас нас Ганра Сингх. Огромный сикх неожиданно проскочил через занавеси, словно арктический вихрь, и вступил в схватку, будто раненный пулей слон. С силой, равной которой я не видел и которой даже живой мертвец не мог сопротивляться, он оторвал ожившую мумию от ее жертвы. Индус протащил мумию, вцепившуюся в его грудь, назад через всю комнату, пока очаг не оказался у нее за спиной. Потом, последним безумным усилием, сикх отшвырнул чудовище в огонь и стал втаптывать его в пламя, пока дергающиеся высохшие конечности не занялись. Тварь развалилась на части, распространяя невыносимую вонь разложения и горящей плоти.
И тут Гордон, точно уснувший с открытыми глазами; Гордон, охотник на львов, у которого, как считали, железные нервы; Гордон, храбро встретивший тысячи опасностей, – повалился лицом вперед, словно мертвый!
Позже мы говорили об этом деле, Ганра Сингх перевязывал мою сломанную руку так осторожно и нежно, словно всю жизнь только этим и занимался.
– Я думаю (хотя прибавлю, что точно это не известно), что люди, которые сделали эту мумию столетия назад или, возможно, тысячи лет назад, знали искусство сохранения жизни, – слабым голосом проговорил я. – По каким-то причинам этот человек просто лег спать и спал все эти годы вроде как во сне, как делают индусские йоги, проводя дни и недели в состоянии, похожем на смерть. Когда настало подходящее время, это существо проснулось и выполнило свое... ужасное проклятие.
– А что ты думаешь, Ганра Сингх?
– Сахиб, кто я, чтобы говорить о тайных вещах? – вежливо ответил могучий сикх. – Многие вещи людям неизвестны. После того как сахиб запер меня в комнате, я подумал, что тот, кто убил хозяина, может спрятаться, пока я беспомощен, и сделать еще что-нибудь плохое. Я как можно тише выбил замок и отправился на поиски. Наконец я услышал звуки борьбы в моей собственной спальне и, придя туда, обнаружил сахибов, сражающихся с живым мертвецом. Удачно, что перед тем, как все это произошло, я развел в своей комнате большой огонь, как и во все предыдущие ночи. Мне неуютно в вашей холодной стране. Я знал, что огонь – враг всех злых тварей, Великий Очиститель. Потому я втолкнул злую тварь в огонь. Я был счастлив отомстить за своего хозяина и помочь сахибам.
– Помочь, – прорычал Гордон. – Если бы ты не появился, мы бы погибли. Ганра Сингх, я уже извинился за свою подозрительность. Ты – хороший человек. И, Слейд, – его лицо стало серьезным, – думаю, вы ошибаетесь. Во-первых, эта мумия отнюдь не древняя. Ее сделали лет двадцать назад! Я обнаружил это, прочитав секретные записи. Сэр Томас нашел эту мумию не в заброшенном храме. Он обнаружил ее в хижине для фетишей в Центральной Африке. Он не объяснил, где раздобыл ее, только сказал, что обнаружил ее в верховьях Нила. Сэр Томас был египтологом и в самом деле считал, что мумия очень древняя, и, как мы знаем, был прав относительно необычного процесса мумифицирования. Племя, которое создало эту мумию, и в самом деле знает о таких вещах больше, чем древние египтяне. Но в любом случае эта мумия сделана совсем недавно... Сэр Томас украл ее у дикарей... у того самого племени, которое убило фон Гонманна... Нет, я чувствую, что-то здесь не так... Ты слышал оккультную теорию, которая заявляет, что дух, рожденный на земле в ненависти или любви, может стать добрым или злым, когда вселится в материальное тело? Оккультисты говорят (и это звучит достаточно благоразумно), что существует узкий мостик, соединяющий миры живых и мертвых, и призрак или дух может ожить, приобретя тело из плоти... возможно, то самое тело, которым владел раньше. Мумию сделали из трупа, но я верю, что ненависти, которую этот человек чувствовал перед смертью, оказалось достаточно, чтобы победить смерть и заставить высохшее тело двигаться... Если все так и есть, то невозможно описать ужас, который испытал этот человек, умирая. Если это правда, люди постоянно балансируют на краю безумных океанов сверхъестественного ужаса, отделенных от нашего мира тонкой занавесью, которая может быть прорвана точно так, как мы только что видели. Я бы хотел поверить в другое... Но, Слейд... Когда Ганра Сингх втаптывал мумию в огонь, я увидел... черты, на мгновение проступившие сквозь пламя, словно улетающий воздушный шар. На одно краткое мгновение они приняли человеческий облик и стали знакомыми. Слейд, это было лицо Постава фон Гонманна!