- Корин, ты - мой автор номер один. И потом, ты особенный, ты совсем не похож на всех остальных моих подопечных. Если я не буду заниматься твоими делами, то кто будет это делать? Твоя жена занята своим бизнесом, сын еще слишком мал, матушка слишком далека от современных требований к деловой активности, друзей у тебя нет, секретаря тоже. А сам ты не умеешь. Ты в этом смысле абсолютно уникален, все прочие мои авторы устраивают свои дела сами и без меня не пропадут, если я с ними расстанусь, они просто будут меньше зарабатывать, но жизнь для них не остановится. А ты без меня пропадешь. Согласен?

Решение принять участие в военной операции на Синае, возможно, было крупнейшей ошибкой израильского правительства. Армия обороны Израиля нанесла очередное поражение египетской армии. Но это не ослабило напряженности на Ближнем Востоке, зато окончательно испортило отношения с Советским Союзом.

Естественно, я был согласен. И тут же засыпал Мусю вопросами в надежде на то, что ее подробные ответы разбудят наконец мои впавшие в кому воспоминания. И снова надежды не оправдались, я ничего не вспомнил. Но зато узнал о себе много нового и весьма любопытного.

Двадцать шестого января пятьдесят седьмого года посол в Израиле Абрамов написал записку заместителю министра иностранных дел Зорину:

Во-первых, выяснилось, что я так и остался кобелем, несмотря на новый виток в отношениях с женой. В прошлом году во Франкфурте, куда мы с Мусей приехали на книжную ярмарку, я познакомился с прелестной женщиной и впал в страстный роман, по ею пору поддерживаемый телефонными разговорами и ее двукратными приездами в Москву по делам фирмы, в немецком представительстве которой она работает. Ай да я! Вообще-то, меня это не красит, если судить с точки зрения общественной морали, но, с другой стороны, это обычный для меня стиль жизни, и я никогда не мучился вопросом, правильно ли это и прилично ли, когда мужчина с одинаковым удовольствием спит с двумя разными женщинами и каждую по-своему любит. Не знаю, прилично ли, но в том, что это правильно и нормально, я ни разу не усомнился с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять.

Во-вторых, мои финансовые дела находятся в полном порядке, никаких непредвиденных крупных трат зимой у меня не было, и Муся не имеет ни малейшего представления о том, почему я не дал дочери обещанных денег. Проблемы Светкины я со своим литагентом не обсуждал, хотя однажды спросил, нет ли у нее знакомых в среде музыкальных продюсеров. Якобы я хотел о ком-то навести справки. Вероятно, о новом Светкином возлюбленном Гарике. Хотел выяснить, какова его репутация в мире шоу-бизнеса, знает ли его кто-нибудь и как оценивают степень его одаренности и перспективность грандиозных проектов моей дочери. Но об этом я могу только догадываться, потому что Муся сама ничего толком не знала и знакомых в той среде у нее не оказалось, хотя она, со свойственной ей исполнительностью и обязательностью, взялась отыскать нужных мне людей. Но я ответил, что, мол, не стоит напрягаться, это не так уж и важно. Просто если бы такие знакомые были, то я поговорил бы с ними, а коль нет - так и нет.

«6 ноября 1956 года в связи с агрессией Израиля против Египта мне было дано указание немедленно выехать в Москву. В тот же день я покинул Израиль.
14 декабря, когда военные действия прекратились и Израиль приступил к отводу своих войск с египетской территории, Инстанцией было принято решение о моем возвращении в Израиль. Отъезд был намечен на 26 декабря…
В конце декабря, когда выяснилось, что Израиль намеренно затягивает отвод своих войск с египетской территории, было решено отложить мой отъезд на две недели — до 8—10 января. С тех пор дата отъезда не определена….
Мой отъезд в Израиль в ближайшее время вряд ли целесообразен, так как в настоящих условиях он может быть расценен в арабских странах как косвенное одобрение израильской аннексии. В то же время откладывать отъезд на длительный срок также вряд ли следует.
Учитывая вышеизложенное, было бы целесообразно освободить меня от обязанностей посла в Израиле, информировав об этом израильское правительство. Нового посла в Израиль до изменения обстановки не назначать».


В-третьих, я затеялся писать книгу о том, что в нашем Министерстве внутренних дел окопались воры, коррупционеры, пособники всяческих негодяев и откровенные бандиты. Я действительно (тут Лина не ошиблась) собирался делать привычный для меня производственный роман о буднях сотрудников министерства. Толчком же послужила встреча с неким человеком, который обратился ко мне со своей бедой. Ко мне и в самом деле многие пытаются обратиться с просьбами о помощи, в частности, чтобы я помог разобраться в их деле. По представлениям этих людей, писатель, особенно популярный, это человек, который ногой открывает двери в любые кабинеты, и уж если он придет с бумагами и скажет, что человека незаслуженно обидели, то все тут же, ломая ноги, кинутся разбираться, искать правду и непременно решат дело в пользу просителя. Может, при советской власти так оно и было, но сейчас - нет. Каким бы известным писателем я ни был, лично мне могут пойти навстречу и сделать что-нибудь побыстрее или без очереди, но не более того. А уж на людей, за которых я буду просить, чиновничьи милости никак не распространяются. Поэтому мое заступничество абсолютно бессмысленно. Кроме того, где гарантии, что поиски правды, то есть законного и справедливого решения вопроса, не обернутся во вред просителю? Нет таких гарантий, ибо проситель-то уверен, что прав в своих притязаниях, но у закона на этот счет может быть совсем другое мнение, вот и окажется в итоге, что мое вмешательство привело к нежелательному результату. А виноватым будут считать меня. Мне оно нужно?

Двадцать восьмого января пятьдесят седьмого года поверенный в делах СССР в Израиле Н. И. Климов отправил записку заведующему отделом стран Ближнего Востока МИД Зайцеву:

«Израиль доказал, что он может совершить нападение на соседние арабские страны в любой момент, когда это для него выгодно. Следует также иметь в виду, что Израиль располагает значительными научными кадрами, соответствующим оборудованием для подготовки и проведения бактериологических средств нападения.
За последние четыре месяца в Израиль прибыло до восьми тысяч евреев — эмигрантов из Польши. В их числе бывшие сотрудники польского министерства внутренних дел, военной разведки, госбезопасности, выдающиеся ученые, в том числе физики-атомщики и известные бактериологи.
В ближайшее время ожидается приезд значительного числа евреев из Венгрии, в их числе известных ученых и выдающихся медиков. Израиль получает значительное подкрепление для проведения подрывной работы против Советского Союза и социалистических стран, а также против своих соседей».


Однако некоторым просителям все же удавалось прорваться сквозь мощный заслон Мусиных решительных отказов и терпеливых объяснений. И это не ее вина, просто они каким-то неведомым мне образом узнавали мой домашний телефон или даже адрес и настойчиво звонили или подкарауливали возле дома. Вот и этому просителю удалось прорваться. Во всяком случае, Мусе я рассказывал, что он пришел ко мне домой. Уважаемый человек, профессор, доктор каких-то точных наук, не то технических, не то физико-математических. У него погиб внук, шестнадцатилетний мальчик. Его нашли в лесу повешенным, и милиция после наспех проведенного дознания пришла к выводу, что он повесился сам и что оснований для возбуждения уголовного дела нет. Вскрытие, по мнению убитого горем деда, было проведено поверхностно, а если не поверхностно, то его результаты сфальсифицированы. Мальчик был повешен на чьем-то чужом ремне, его собственный так и оставался на джинсах. Родные пытались обратить внимание милиции на эту деталь, но безрезультатно. Более того, за несколько месяцев до этого в том же городе был найден повешенным еще один подросток, и тоже на чужом ремне, и тоже было вынесено решение о том, что это самоубийство. Дед погибшего мальчика не допускал и мысли о том, что внук мог покончить с собой, это был жизнерадостный уравновешенный юноша, и никаких изменений в его настроении или поведении близкие не замечали. При этом дедушка как настоящий научный работник перелопатил гору литературы о подростковых суицидах и пришел к выводу, что если бы ребенок в таком возрасте захотел уйти из жизни путем самоповешения, то в девяноста девяти процентах случаев сделал бы это у себя дома. А не в лесу. Причину же столь халатного и бездушного отношения милиции к своим обязанностям дед видел в нежелании тратить время на раскрытие тяжких преступлений, потому что время это нужно нашим доблестным милиционерам совсем для других дел, например, для того, чтобы заниматься поборами с местных предпринимателей и торговцев или ездить по указанным бандитами адресам и устраивать, прикрываясь формой и удостоверениями, все различные разборки, в том числе и с применением физической силы. Что же касается прокурора, равнодушно взирающего на это беззаконие, то его позиция объясняется тем, что он сильно зависит от благорасположения милиционеров, однажды застукавших его с поличным просто-таки при совершении преступления. И они, по взаимной договоренности, будут молчать ровно до тех пор, пока он дает им дышать, иными словами - самовольно решать, что является преступлением, а что - нет, по какому факту работать, а какой замарафетить.

Такие сообщения были дополнительным доводом против еврейской эмиграции из Советского Союза.

Еще Муся рассказала, что история эта показалась мне уж слишком... Короче, я не был уверен, что все происходило именно так и за всем этим стояли именно такие мотивы. Однако Муся мои сомнения развеяла, объяснив мне, что я оторвался от жизни, живу в башне из слоновой кости, передоверив окружающим все организационные моменты своего существования, и просто не имею представления о том, какой бардак, безобразие и беззаконие царят сегодня в правоохранительных структурах. А когда я заговорил о том, что, может, мне попробовать об этом написать, Муся горячо меня поддержала, высказав со своей стороны ряд вполне разумных аргументов, которые она мне сегодня снова повторила. Мои последние книги - о дизайнерах и о риэлтерах - рассказывают о жизни \"новых молодых русских\" и, соответственно, интересны в первую очередь именно этому социально-биологическому слою. Людей, которым сегодня за пятьдесят, мои герои с их бизнес-проблемами, фьючерсными сделками, консалтингами и лизингами не очень-то волнуют. Пора написать книгу, обращенную к старшему поколению, чтобы завоевать и эту часть читательской аудитории. А старшее поколение в нынешнее время весьма обеспокоено именно проблемами беззакония и произвола. Ведь они, в отличие от молодых, очень хорошо помнят то время, когда звание милиционера звучало гордо, работать в милиции было престижно и считалось, что \"она их бережет\". Кроме того, на фоне моей демонстративной аполитичности неплохо бы хоть как-то высказаться критически в отношении существующих порядков, чтобы у читателей не возникло ощущения, что я зажрался и, получая высокие гонорары, живу в полном ладу и согласии с тем самым миром, в котором столько нищих, голодных, безработных, разоренных и несправедливо обиженных. Я, по мнению многоопытной Муси, много лет эксплуатирую жанр производственного бытописательства, и пришло уже время впустить в свое творчество свежую струю, дабы не быть однообразным и не надоесть читателям.

ШЕПИЛОВА СМЕНЯЕТ ГРОМЫКО

Мусе я верил, у нее действительно был и огромный опыт и фантастическое чутье. Ну и кроме того, в глубине души я не мог не признать, что она права. Впрочем, как всегда. Моя Пушистая Кошечка никогда не ошибалась, во всяком случае, за те годы, что работала со мной.

В Москве большие перемены произошли в министерстве иностранных дел. Известно было, что министр Шепилов недолюбливал Громыко. Открытому, веселому Дмитрию Трофимовичу скучноватый первый зам не понравился. В его секретариате ждали, что Андрея Андреевича вот-вот уберут.

Так вот, приняв принципиальное решение о том, что по завершении \"Треугольного метра\" я возьмусь за роман о безобразиях, творящихся в МВД, я стал потихонечку собирать материал. Не целенаправленно, чтобы не отрывать внимание от книги о риэлтерах, а от случая к случаю, используя для этого всяческие удобные оказии. Например, когда ездил во Франкфурт или в Париж, попутно заезжал и в другие города Германии или Франции и встречался с людьми, которые могли бы рассказать кое-что любопытное. Откуда я узнавал об этих людях? Оказывается, среди моих многочисленных знакомых были и некоторые чиновники Министерства внутренних дел, и один из них, горячо болеющий душой за утрату любимым ведомством своей безупречной репутации, вызвался поделиться тем, что знает сам, и найти надежные источники информации о том, чего сам он не знает или знает не точно. Кстати говоря, моя новая пассия из Франкфурта как раз и была из числа тех людей, которые должны были помочь мне установить контакт с кем-то, проживающим в Кельне. И пока Муся оттаптывала огромные павильоны книжной ярмарки, выполняя поручения российских издателей и отдельных авторов, я успел не только дать все запланированные интервью и поучаствовать в мероприятиях ярмарки, но и смотаться в Кельн. Прыткий какой, однако...

Громыко, говорят, стал уже подбирать себе место в Академии наук. Работая послом в Лондоне, он написал книгу «Экспорт американского капитала. Из истории экспорта капитала США как орудия экономической и политической экспансии». Книгу он выпустил под псевдонимом Г. Андреев. В пятьдесят шестом году ученый совет Московского университета присвоил ему ученую степень доктора экономических наук. Так что позиции для перехода на научную работу были подготовлены. Но обошлось.

Мы проговорили с Мусей до позднего вечера, я даже ужин пропустил, чтобы не прерывать разговор. Благо холодильник в палате оказался забит фруктами и деликатесами, принесенными мамой и Линой. Муся заверила меня, что займется моим раненым автомобильчиком, до сих пор скучающим возле здания талдомской милиции, и завтра же постарается заехать ко мне домой, переписать из компьютера на дискету все наработки к новому роману, а также привезти мой ноутбук, чтобы я смог эти материалы посмотреть. Что же касается грядущего дня рождения, то самым оптимальным, по ее мнению, было бы оставить все как есть. Пусть те, кто захочет поздравить меня, приносят цветы и подарки либо ко мне домой, либо к Мусе в офис, а она потом привезет мне все скопом.

Напоследок я после некоторых колебаний все же задал ей вопрос, который продолжал раздражающе зудеть в моем сознании:

Между Хрущевым и Шепиловым началось охлаждение. Тем более, что Шепилов, явно не понимая, как быстро меняется характер Никиты Сергеевича, продолжал спорить с Хрущевым.

- Ты не знаешь, что могло выбить меня из колеи настолько, чтобы я поддался на матушкины уговоры написать книгу о сестре?

Муся глянула удивленно и недоверчиво.

Четырнадцатого февраля пятьдесят седьмого года Шепилов перестал быть министром иностранных дел. На следующий день его сменил Андрей Андреевич Громыко.

- Неужели ты согласился? Ты же так не хотел, ты много раз мне об этом говорил...

- В том-то и дело, - я удрученно вздохнул. - Не хотел - не хотел, а вот сломался. Знать бы, на чем именно. Может, я был чем-то расстроен, удручен или, наоборот, сильно радовался, пребывал в радужном настроении. А? Не знаешь?

Рассказывают, будто Хрущева отговаривали делать Громыко министром, отзывались о нем неважно: безынициативный, дубоватый. Но Никита Сергеевич внешней политикой намеревался заниматься сам и отмахнулся от возражений: «Политику определяет ЦК. Да вы на этот пост хоть председателя колхоза назначьте, он такую же линию станет проводить».

- Когда это случилось? - Муся слегка нахмурилась, снова открыла свой органайзер, приготовилась листать.

- Не могу сказать точно, но судя по всему, в феврале или марте. То есть после того, как я закончил \"Треугольный метр\".

Девятого мая посол в Израиле Абрамов отправил подробную записку новому министру иностранных дел Громыко. Она была абсолютно антиизраильской. Но среди предложений посольства было два принципиально важных:

Муся пошелестела страницами, побегала глазами по строчкам, усеянным плотными мелкими буковками, покачала головой.

«…Выступить в ближайшее время со статьей в советской печати об арабо-израильском конфликте, разъяснив в ней нашу позицию, в частности наше отношение к вопросу о праве Израиля на существование…
Посольствам СССР в арабских странах через доступные им каналы добиваться прекращения действий федаинов против Израиля, а также пропагандировать необходимость проведения в настоящее время курса на мирное сосуществование арабских стран с Израилем».


О праве еврейского государства на существование советская дипломатия время от времени напоминала. Но говорить с арабскими странами о прекращении террористических акций против Израиля никто не собирался. Убийства мирных жителей считались «справедливой борьбой палестинского народа за свои права». Более того, вскоре палестинские боевики начнут получать советскую военную помощь. И пройдет немало времени, прежде чем наша страна сама столкнется с такими же террористами.

Двадцать третьего мая Абрамов, вновь докладывая Громыко о ситуации в стране, заметил: «Наша печать и радио, по нашему мнению, несколько преувеличивают роль Израиля и израильско-арабского конфликта на Ближнем Востоке и в мировой политике и уделяют Израилю непомерно большое внимание.

Достаточно сказать, что о нем только на страницах «Правды» и «Известий» за последние пять месяцев было опубликовано более десятка статей и пятьдесят восемь корреспонденций ТАСС, — больше чем о Турции и Италии, вместе взятых.

Очень часто наша информация об Израиле и его политике строится на непроверенных материалах арабской печати. Например, был случай, когда наши газеты сообщали об уничтожении в Израиле 193 арабских деревнь, тогда как в действительности такого количества арабских деревень в Израиле нет и не было. Сообщалось о расстреле в Тель-Авиве антивоенной демонстрации, во время которой якобы было свыше ста человек убито и ранено. В действительно этого также не было…

Сообщались также непроверенные сведения о поведении израильских войск на Синайском полуострове, в районе Газа, неправильные факты о войне 1948-49 годов между Израилем и арабскими странами и т. д.

Некоторые из указанных фактов публиковались, по-видимому, в целях дезинформации, но не достигали цели, поскольку не всегда были правдоподобны. Например, сообщение в «Правде» от 17 мая об израильско-иорданском соглашении о поставках израильского оружия в Амман было неубедительным. Оно вызвало лишь ядовитые насмешки израильской печати».

Иначе говоря, советские дипломаты прекрасно знали, что советская пропаганда, рассказывая об Израиле, постоянно врет. Но поправлять журналистов никто не стал, ведь они всякий раз выполняли указания ЦК партии. Несколько десятилетий советские средства массовой информации сознательно рисовали еврейское государство в самых отвратительных красках. Причем, когда писали о Соединенных Штатах или Западной Германии, которые тоже числились среди врагов, то приходилось соблюдать какие-то приличия. С Израилем можно было не церемониться и писать все что угодно.

Впрочем, в беседах с израильтянами советские дипломаты никогда не признавали, что советские журналисты пишут неправду. Посла Абрамова пригласила министр иностранных дел Израиля Голда Меир. Она хотела поговорить о том, почему отношения между двумя странами никак не восстанавливаются? Почему Советский Союз прекратил торговать с Израилем, но продолжает торговать с Англией и Францией, хотя они тоже участвовали в войне с Египтом?

Она заговорила и о том, как советские газеты пишут об Израиле.

— Два дня назад в советской газете «Известия» сообщалось о новом пограничном инциденте на сирийско-израильской границе, — возмущенно говорила Голда Меир. — В заметке написано, что израильские войска открыли огонь, в результате чего был ранен сирийской солдат. Это квалифицировалось как израильская агрессия. В действительности же это была сирийская агрессия, во время которой сирийцы убили израильскую женщину из пограничного селения. Об этом убийстве «Известия» даже не упомянули. Подобная тенденциозность проявляется в советской печати довольно часто. Это особенно относится к телеграфной информации, хотя в Израиле находится корреспондент ТАСС, который должен был бы правильно информировать Москву о происходящих в Израиле событиях.

Советский посол, разумеется, с порога отверг обвинения в необъективности советских журналистов, о чем с гордостью информировал Москву:

— Что касается претензий к советской печати, то я сказал, что не могу с ними согласиться. Я могу допустить, что в некоторых заметках, заимствованных из иностранной печати, могут быть иногда мелкие неточности, ответственность за которые несут иностранные газеты. Но общее направление и все существенные факты, которые сообщает наша печать, всегда являются правильными. Факты, опубликованные в «Известиях» по материалам сирийской печати, также изложены правильно.

Громыко уже не вспоминал о том, что он когда-то говорил с трибуны Организации Объединенных Наций в защиту еврейского государства. Приехав на сессию Генеральной Ассамблеи в октябре пятьдесят седьмого года, Громыко говорил о другом. В его словах звучала угроза, немыслимая в отношениях с другими странами, даже с теми, которые именовались в Москве «империалистическими»:

— Израиль мало задумывается над тем, как мыслится его дальнейшее развитие, да и само существование его как государства… Создается впечатление, что Израиль рубит сук, на котором он сидит.

Совсем другие речи звучали в разговорах с египетскими партнерами.

Второго ноября Хрущев и министр обороны Малиновский приняли военного министра Египта генерала Абд-эль Хакима Амера. Сначала они в унисон осудили западных империалистов. Потом Амер перешел к просьбам:

— Экономические возможности не позволяют Египту увеличить вооруженные силы. Что касается вооружения и боеприпасов, то Египет получил их от Советского Союза и Чехословакии. Однако египетское правительство весьма беспокоит вопрос воздушной обороны.

- Ничего такого... В феврале у тебя было пять интервью газетам, еще два для журналов, два выступления по телевидению и три по радио. В марте поспокойнее, всего четыре интервью для прессы, одна запись на телевидении, и, насколько я помню, никто тебя не разозлил и не расстроил, никаких скандалов. Еще мы с тобой ездили в Лейпциг на книжную ярмарку, у тебя там были две встречи с читателями, все прошло очень спокойно и достойно. Между прочим, в Лейпциг приезжала твоя дама из Франкфурта, повидаться. Ты был очень доволен. Плохих рецензий на твои книги тоже не было. Нет, внешне ничего такого, что могло бы тебя подкосить, я не нахожу. Но, Андрей, - Муся закрыла органайзер, сняла очки, аккуратно вложила их в дорогой кожаный футляр с эмблемой Версаче, - я не могу быть авторитетным источником информации в таких вопросах. Твоя внешняя жизнь проходит на моих глазах, но что происходит у тебя внутри, знаешь только ты сам. Со мной ты не делишься. У тебя нередко бывает плохое настроение, ты впадаешь в депрессии, но ни разу за все годы, что мы с тобой работаем, ты не поделился со мной, не сказал о причинах. Ты это не обсуждаешь. Ради бога, пойми меня правильно, это не в упрек я говорю, я только констатирую, что мы с тобой добрые товарищи, деловые партнеры, но не друзья. Может быть, тебе лучше поговорить об этом с Линой?

Хрущев поинтересовался:

- Не хочу, - разочарованно буркнул я.

- Почему же?

— Удалось ли египтянам во время англо-франко-израильской агрессии сбить сколько-нибудь самолетов противника?

- Потому что как только Лина узнает, что я согласился работать над книгой о Верочке, она меня поедом съест. Лина - нормальная баба, тем более крутится в бизнесе. Она прекрасно понимает, что книга о сестре не будет иметь и не может иметь коммерческого успеха. И потом, Лина не только нормальная баба, но и нормальная невестка. Она не придет в восторг от того, что матушка имеет на меня влияние большее, чем жена. Одно дело, если я скажу, что принял решение сам. И совсем другое - если придется признаваться, что маман мне это решение навязала, и при этом я даже не представляю, каким образом.

— В начале войны мы сбили восемь французских «мистеров» зенитной артиллерией, — гордо ответил Амер. — В двух воздушных сражениях египетская авиация не потеряла ни одного самолета. Может быть, для налаживания противовоздушной обороны послать в Египет советских специалистов?

- Сочувствую, - Муся кивнула, но губы ее не смогли скрыть своего намерения растянуться в насмешливой улыбке. - Когда свекровь и невестка не пылают друг к другу нежными чувствами, мужчина всегда оказывается крайним. Ему приходится выбирать, кого из них двоих он любит больше. Если сможет выбрать навлечет на себя гнев отвергнутой стороны. А если не сможет, будет вертеться, как уж на сковородке, чтобы для обеих быть хорошим.

Хрущев пообещал и дальше оказывать помощь Египту, сотрудничая и торгуя с ним:

- То есть ты считаешь, что я веду себя неправильно?- с сарказмом, как мне показалось, спросил я. - Верчусь, как уж на сковородке, чтобы всем угодить?

— Советский Союз не имеет свободной валюты, но в обмен на египетские товары он готов продавать свои товары Египту. Советский Союз сорок лет живет без долларов, и, как видите, без долларов он достиг больших успехов в областях экономического, культурного и военного сотрудничества.

- Что ты, Корин, как я могу тебя осуждать? - рассмеялась она. - Ты такой, какой есть, и я тебя таким полностью принимаю. Если бы ты был другим, если бы у тебя был другой характер и другой менталитет, ты бы писал совсем другие книги, и совершенно неизвестно, были бы они такими же популярными и любимыми или нет. Ради бога, не вздумай меняться, иначе читатели потеряют своего любимого автора, а я - основной источник материальных средств.

Хрущев обещал доложить президиуму ЦК и правительству о поставленных Египтом вопросах и на следующей встрече все обсудить конкретно. Он сказал, что если между Советским Союзом и Египтом сложатся взаимовыгодные отношения, «империалисты ничего не смогут сделать»:

Вот что меня всегда умиляло в Мусе, так это ее умение быть циничной с такой неподражаемой и интеллигентной откровенностью, что даже обижаться невозможно. Ну скажите, кому вы позволили бы сказать, что вас любят и ценят только за то, что вы даете заработать?

Я пошел провожать Мусю к воротам больничного парка, рядом с которыми она оставила машину. Задумчиво постоял пару минут, глядя вслед ее тающему в сумерках белоснежному авто, и прислушался к себе. Может, прогуляться, сделать пару кругов по аллеям? И снова нахлынул страх. Если бы рядом были Павел Петрович и Елена - тогда другое дело. Я только-только восстановил душевное равновесие, убедил себя в том, что никто в меня не стрелял и убить не пытался. А вдруг снова что-нибудь случится? Пусть даже и не в самом деле, пусть мне только померещится, но я опять начну волноваться, дергаться и психовать. А ведь основания, если вспомнить Мусин рассказ, у меня есть. Я собирал материал о преступлениях, совершаемых чиновниками МВД. И чего я там насобирал? Завтра Муся привезет мне ноутбук, и многое прояснится. А пока не буду рисковать и тихо-мирно отправлюсь прямиком в корпус по ярко освещенной дорожке.

— Соединенные Штаты и нас также блокируют, чтобы не дать технического оборудования, но, как видите, это не принесло им положительных результатов. Они хотели запустить первыми спутник Земли и уже назвали его «Авангард», но этот «Авангард» до сих пор находится где-то в американских лабораториях, а наш спутник уже давно летает.

- Лето опять жаркое будет, - послышался рядом чей-то хрипловатый голос.

— Мы были бы рады, — польстил ему Амер, — если бы вы, а не американцы первыми попали на Луну.

Я вздрогнул, обернулся. Но это был всего лишь Фомич, местный сантехник, перманентно поддатый, но аккуратный и мастеровитый. Всеведущий блюститель экономности речи Еж Петрович рассказывал, что Фомич на самом деле имеет совсем другое отчество (я забыл, какое именно), а вот фамилия у него Фомичев, работает он здесь с незапамятных времен и помнит многих именитых пенсионеров, поправлявших здоровье после долгих лет многотрудного служения отечеству в аппарате ЦК партии всей страны и союзных республик. На вид Фомичу было лет семьдесят, но я подозревал, что ему куда меньше, ведь постоянное употребление горячительного не способствует цветущей внешности. Был он общительным, но ненавязчивым, выдрессированным жесткими требованиями, предъявляемыми к дисциплине допущенного к важным особам персонала. Ежели гуляющему экс-руководителю захочется поболтать - мы всегда с нашим удовольствием, а ежели человеку помолчать охота - мешать не станем. Думаю, что и выпивать на работе Фомич начал только в последние несколько лет, иначе в санатории не удержался бы.

— Теперь уже не попадут первыми, — уверенно сказал Хрущев, — но если хорошо оплатят билеты, мы можем взять их в качестве пассажиров.

Насчет \"поболтать\" я был не против, учитывая недавно пережитый приступ страха: лучше дойти до корпуса в обществе Фомича, так оно спокойнее. Обменявшись дежурными репликами о погоде, мы плавно сползли на политику, с нее - на экономику, а с экономической тематики оказалось рукой подать до проблемы акцизов на спиртное и сигареты, на фоне чего немедленно возникла проблема хорошего, но дорогого и дешевого, но поддельного. В данном вопросе Фомич оказался крупным специалистом, и я с любопытством слушал его печальную повесть о мучениях, связанных с тем, что в тех палатках, до которых он может дойти пешком, продается черт-те что, а в Москву выбираться ему сложно. Своей машины нет, до платформы, с которой можно уехать на электричке, идет автобус, но в выходные дни в него не втиснешься, а в будни - по времени неудобно, вечером рейсы редкие, пока дождешься, пока доедешь до платформы, пока до Москвы да пока еще до толкового магазина доберешься, ведь в палатках возле вокзала еще больше паленой туфты продается, чем даже за городом, а потом еще обратный путь... Фомич легко оперировал минутами, интервалами между электричками, километрами и названиями магазинов, и было понятно, что тема эта у него наболевшая и хорошо \"обтоптанная\" собственными опытом и ревматическими ногами. В какой-то момент я до такой степени проникся сочувствием к пожилому сантехнику, что предложил ему поделиться имеющимися у меня запасами хорошего спиртного. Фомич поломался для виду, ловко вворачивая в свое благодарное бормотание словечки вроде \"неудобно\" и \"не положено\", но терпеливо ждал на скамеечке возле корпуса, пока я поднимался к себе и выбирал бутылки.

- Спасибо, Андрей Михалыч, - прочувствованно сказал он, с трепетом глядя на плотный пластиковый пакет, в котором нежно позвякивали три бутылки финская водка, французский коньяк и итальянское красное вино. - Дай вам бог здоровья и невесту хорошую.

Говоря о космосе, Никита Сергеевич пришел в благодушное настроение. Он поинтересовался у египетского гостя:

- Зачем мне невеста, у меня жена есть, уже даже вторая, улыбнулся я.

— Как генерал переносит московский климат?

- Ну, где вторая, там и третья, - философски заметил Фомич. Зарекаться от такого дела не следует. К вам две разные приезжают, а с третьей в парке гуляете, стало быть, все еще впереди.

Ух ты! Ну и глаз у нашего вечно пьяненького сантехника! \"Две разные\" - это, надо полагать, Лина и Муся, а гуляю я с Мимозочкой. Это что же, он про всех обитателей санатория информацию собирает? Впрочем, чего удивляться, при прежних-то порядках здесь небось все, включая сантехников и кочегаров, работали или в КГБ, или на КГБ, вот навык и остался. Крепкий, видать, навык, даже алкоголь его не берет.

— Замечательно, — жизнерадостно ответил Амер. — Надеюсь, во время парада будет хорошая погода, которая позволит все хорошо видеть.

Внезапно меня посетила мысль абсолютно, на второй взгляд, дурацкая, но на первый - показавшаяся мне правильной и перспективной. А если со мной снова случится неприятность вроде той, когда в меня не то стреляли, не то нет? Фомич - прекрасный наблюдатель, у него всегда можно будет узнать, не видел ли он чего-то странного, необычного, может, незнакомого человека, чужую машину... С Фомичом надо дружить.

— Это не от нас зависит, — пожал плечами Хрущев.

- У меня скоро день рождения, - сообщил я, - много выпивки привезут, сами знаете, мужикам всегда в подарок бутылки носят. А мне здесь много не нужно, сам-то я не пью, пока болен, только гостей угощаю. Так что где-то через недельку с удовольствием с вами снова поделюсь.

И тут, наконец, в разговор вмешался министр обороны Малиновский, который все остальное время молчал:

Глаза у Фомича маслянисто блеснули, после чего мы и расстались, вполне довольные друг другом.



— В день парада даже небеса благожелательны к нам.

* * *



Седьмого ноября Амер сказал заместителю министра иностранных дел Владимиру Семенову, что хотел бы продолжить беседы и конкретно изложить просьбы Египта; девятнадцатого ноября он должен вернуться в Египет.

Несмотря на обилие полученной от Муси информации, спал я на удивление крепко, зато утром, едва проснувшись, чуть не рухнул под глыбой всяческих соображений и новых вопросов. Кто такой этот человек из МВД, снабжавший меня сведениями? У меня действительно было несколько знакомых в милицейском ведомстве, все как один - генералы, тусующиеся среди журналистско-писательской братии. Собственно, на этих тусовках я с ними и познакомился. И что-то ни в одном из них не заметил душевной боли по поводу развала милиции и утраты ею своих позиций как в плане общественного мнения и престижа, так и в плане реальных результатов в борьбе с преступностью. Генералы были сытыми, откормленными, одетыми в непомерно дорогие костюмы или даже (в особо торжественных случаях) смокинги. Неужели среди них оказался один ловкий притворщик? Вполне возможно. Но кто из них? Валяясь в постели, я старательно вспоминал каждого, пытаясь восстановить в памяти их лица, жесты, манеры, голоса, слова, а также должности. Никто из них вроде бы не тянул на роль, и в то же время каждый мог оказаться моим добровольным информатором.

Тринадцатого ноября египетского министра вновь принял Хрущев. Вместе с ним пришли глава правительства Булганин, его заместители Анастас Иванович Микоян и Михаил Георгиевич Первухин (он был одновременно председателем госкомитета по внешним экономическим связям) и, разумеется, маршал Малиновский.

Мысли о милицейских генералах периодически перебивались мыслями о моей франкфуртской любовнице. Какая она? Какой у нее рост, фигура, какого цвета глаза и волосы, какова она в постели? И, между прочим, как ее зовут? Сколько ей лет, замужем ли она, есть ли у нее дети, чем занимается фирма, в которой она работает? Отчего-то вчера я не удосужился спросить об этом Мусю, хотя она, конечно, знает все, кроме интимных подробностей. Но вчера я был так ошеломлен ее рассказом о моей новой книге, что на деталях не заострялся. А вот сегодня поутру детали-то и выплыли. До завтрака еще оставалось немного времени, и я торопливо принялся набрасывать на листе бумаги вопросы, которые нужно не забыть задать Мусе, когда она сегодня приедет. Правда, появится она еще не скоро, с утра она собиралась ехать в Талдом разбираться с моей машиной, благо генеральную доверенность я на нее оформил осенью девяносто восьмого года, так что бумажка пока еще действительна. Потом ей нужно связаться с Линой и договориться насчет моего компьютера. Я, конечно, дал Мусе свои ключи от квартиры, но все равно она не станет лезть в дом без ведома хозяйки. Лина нормальная баба, излишней подозрительностью не страдает, и я был на двести процентов уверен, что она не будет настаивать на своем присутствии и разрешит Мусе самой все сделать, но кто знает, какая шлея может вдруг ни с того ни с сего попасть под хвост моей супруге. А уж если попадет, то Мусе придется ждать часов до девяти, а то и до десяти вечера, пока Лина вернется с работы, накормит Женьку ужином, сама поест, тщательно приберет во всех комнатах и кухне и только после этого соизволит допустить моего агента в квартиру. Прецедентов пока, правда, не было, но, зная характер Лины, можно было вполне ожидать чего-то подобного. При таком развитии событий наработанные материалы к новой книге мне придется ждать до завтра. Опять ждать, опять проволочки!

Не желая пускать дело на самотек, я тут же позвонил домой, надеясь, что жена еще не ушла на работу.

Хрущев сказал, что Советский Союз готов предоставить Египту кредит в шестьсот миллионов рублей для оплаты поставок советских машин и оборудования.

- Конечно, пусть Мария заезжает в любое время, если у нее есть ключи, - спокойно отозвалась Лина, из чего я немедленно заключил, что в квартире идеальный порядок, нигде ни пылинки, каждая вещь находится на своем месте и можно без стеснения впускать посторонних в дом. - Даже хорошо, что она заедет, я оставлю для тебя пакет с чистым бельем и пирожками, у меня вчера получились дивные пирожки, и я так жалела, что не успеваю до тебя доехать. Ты не обижаешься, что я вчера не приехала и сегодня не успеваю?

Амер стал благодарить, но признался, что ему трудно сориентироваться и сообразить, какую сумму шестьсот миллионов рублей составят в египетских фунтах.

- Ну что ты, - великодушно откликнулся я, - я же не на смертном одре, а ты действительно очень занята, я понимаю.

Египетский посол в Москве пояснил, что это примерно пятьдесят пять миллионов египетских фунтов. Микоян подтвердил, что посол прав, а Булганин как бывший председатель правления Госбанка веско заметил:

На самом деле я даже обрадовался, что Лина сегодня не приедет. Все-таки странно устроены мужики! Или, может, не все мужики, а только я один? До тех пор, пока я был уверен, что \"вернулся\" к Лине, я относился к ней как к своей единственной (на данный момент) женщине, со всем доступным мне пылом и посильной жадностью. Стоило только мне узнать, что у меня, оказывается, есть подруга, как интерес к жене заметно притух и стремление сладострастно помечтать о незнакомке, в которую я, как выяснилось, был влюблен, пересилило желание обладания реальной женщиной.

— Это сто пятьдесят миллионов американских долларов.

На завтрак я явился, все еще пребывая в легком недоумении по поводу собственного непостоянства. Павел Колючкович встретил меня радостными возгласами, а Елена затравленно глянула запавшими глазами и уткнулась в свою тарелку.

Генерал Амер сразу заговорил о способах и сроках возвращения кредита:

- Куда вы запропастились? Вас вчера опять не было на ужине, мы с Леночкой уже начали беспокоиться.

Павел Петрович умел одновременно жевать и говорить без малейшего ущерба для дикции, чем постоянно повергал меня в изумление. На этот раз я решил развеять их тревогу раз и навсегда, хотя прежде, когда старикан наседал на меня с вопросами по поводу пропущенной трапезы, предпочитал отмалчиваться или уклончиво врать насчет головной боли или внезапно накатившей сонливости. Но Муся освободилась из канадского плена, отныне она будет приезжать ко мне регулярно, и я подумал, что пора поставить моих сотрапезников в известность о моей, с позволения сказать, самостоятельности.

— Мы хотели бы иметь более длительные сроки кредита.

- Вчера приезжал мой литературный агент, нам о многом нужно было переговорить. Вы же понимаете, мне неудобно было оставлять человека в комнате, а самому идти на ужин.

Мне показалось или щеки Елены слегка покраснели? Наверное, показалось.

Хрущев попытался умерить его аппетиты:

- О, у вас есть свой агент! - Павел Петрович от этого сообщения возбудился до чрезвычайности. - Насколько я знаю, в нашей стране это не было принято, во всяком случае при советской власти. А сейчас у каждого писателя есть свой агент или только у вас?

— Мы понимаем, что вы хотели бы получить кредит больше, может быть, в пять раз, и тогда вы были бы более довольны, но надо всегда проявлять чувство меры и нам, и вам.

Завтрак, таким образом, прошел под лозунгом \"Каждому автору - свой литагент\". Я подробно рассказывал Чертополоху все, что знал, отвечал на его пытливые вопросы, краем глаза наблюдая за трепетной Мимозой, которая, как мне казалось, по ходу разговора оживала, расправляла листики и даже начала улыбаться.

Микоян обратил внимание египетского гостя на то, что в названную сумму не входит военная помощь. Оружие Египет будет получать отдельно.

- Она была очень занята, но теперь освободилась и будет приезжать ко мне часто, может быть, даже каждый день. Так что не обессудьте, Павел Петрович, Елена, - я изобразил полупоклон в сторону каждого из моих сотрапезников, - но мне придется порой пропускать обеды и ужины. Вам не следует из-за этого тревожиться.

— Мы стесняемся просить большую помощь, — красиво говорил Амер, — но все же надеемся, что Советский Союз пойдет нам навстречу. Наши трудности очень велики. Что касается военных вопросов, то я, как военный человек, хотел бы, чтобы все пушки мира находились в Египте, но мы понимаем, что наше экономическое положение не дает возможности иметь сейчас все необходимое.

- Позвольте! - Старикан, похоже, решил вцепиться в меня мертвой хваткой. - Вы сказали, ваша дама-агент была очень занята. Из-за кого же вы пропускали ужины?

- Ко мне приезжала жена.

Амер перечислил первоочередные потребности:

Я ответил спокойно, но в душе был несколько покороблен такой бесцеремонностью со стороны Павла Петровича.

- Я не понимаю! - Он театрально воздел вверх сухонькие ручонки, что, вероятно, должно было выражать крайнюю степень возмущения. - Когда к вам приезжает человек по делу и вы из-за этого не можете выйти к ужину - это разумно. Но как ваша жена могла спокойно смотреть на то, что вы остаетесь голодным? Она же не может не понимать, что она-то вернется домой и покушает, а вам придется ждать до утра. Поразительный эгоизм! Просто поразительный! Вы меня простите, Андрей, я знаю, что вас регулярно навещает ваша матушка, но из-за нее вы ни разу не пропустили ни обед, ни ужин. Она этого просто не допустила бы! Она - мать, и для нее на первом месте вы и ваши интересы, ваше здоровье.

— Наиболее уязвимой является наша противовоздушная оборона. Мы должны также иметь возможность принять на свои аэродромы самолеты, а в порты военные корабли. Мы не забыли, что в пятьдесят шестом году, когда большое количество добровольцев в вашей стране изъявило желание оказать Египту помощь, мы не были подготовлены использовать ее. Я прошу дать нам кредит, поставить вооружение по самым минимальным ценам, которые носили бы почти символический характер.

И в этот момент я рассвирепел. Что на меня нашло - не знаю, ведь выходил к завтраку я вполне благодушным. И вроде бы Чертополох ничего плохого мне не сделал, ничего обидного не сказал. Не могу объяснить, из-за чего я взорвался, но факт остается фактом.

— Прошу не обижаться, — ответил Хрущев, — если я скажу, что вы не должны жадничать, даже если вам бесплатно дадут оружие. Потому что, кроме оружия, нужно иметь солдат, одевать, обувать, кормить их, размещать в казармах.

- Павел Петрович, - негромко начал я, - вот уже сколько дней вы постоянно учите меня быть экономным в своих словах, не говорить очевидных, банальных и хорошо известных всем вещей. Позволю себе заметить, что сами вы нарушаете свои же собственные принципы и позволяете себе рассказывать мне о моей жене и моей матери вещи, которые, как вы сами должны понимать, мне прекрасно известны. Если бы я нуждался в ваших оценках поведения моих близких, я поставил бы вас в известность и с удовольствием выслушал бы ваши суждения. И последнее: я люблю свою жену, я люблю свою мать, и мне крайне неприятны любые критические замечания в их адрес. Мою матушку вы пока еще не критиковали, но я хотел бы, чтобы вы имели это в виду на будущее. Я ясно выразил свою мысль?

Никита Сергеевич попытался иносказательно убедить египтян умерить свои аппетиты:

Закончил свою тираду я так же тихо, как и начал. Более того, я, кажется, даже улыбался, пока произносил ее. Поэтому меня очень удивило, что Елена взглянула на меня полными слез глазами и внезапно сорвалась с места и выбежала из столовой, словно я на нее накричал. И не кричал я вовсе. И вообще, мои слова были адресованы не ей.

— У нас в России уже многие годы народ поет песнь о Ермаке, покорителе Сибири. Ермак покорил Сибирь и отдал ее под власть русскому царю. За это царь в награду подарил Ермаку хорошую кольчугу. Ермак был рад подарку, но, когда на его отряд напал противник, он бросился в кольчуге в Иртыш и утонул. Дар царя оказался для Ермака гирей, потянувшей его на дно…

Павел Петрович, видимо, не ожидал от меня такой прыти, привык, наверное, что все пригибаются под его натиском и боятся лишнее слово произнести. Во всяком случае, в открытую конфронтацию он решил не вставать.

Амер улыбался, благодарил Хрущева за ценные замечания, обещал следовать его словам и тут же просил вновь рассмотреть вопрос об увеличении помощи Египту.

- Ну вот, снова Леночка расстроилась, - огорченно пробормотал он. - Ей, бедненькой, и так тяжело, а тут еще мы с вами ее до слез доводим. Нехорошо получилось.

— Давайте пока на этом остановимся, — остановил его Хрущев. — Прошу вас учесть, что это не последняя встреча, а только начало.

Мне понравилось это \"мы с вами\". Неизвестно еще, кто именно или что конкретно заставляет нежную Мимозу впадать в рыдания. С одной стороны, вроде бы она болезненно отреагировала на мои последние слова, адресованные Колючкину, так что винить следует меня. Но с другой стороны, стоило мне пропустить ужин (а Лина приезжала ко мне четыре раза), как к завтраку Елена выходила вся сжавшаяся, какая-та забитая и несчастная. Из чего вполне закономерно можно сделать вывод, что за минувший вечер Чертополох ее по-настоящему доставал своими нравоучениями. А уж до какой степени неуместными и болезненно воспринимаемыми могут оказаться нравоучения, когда человек лечится от депрессии, я-то хорошо знаю. Ведь в моей жизни была сестра Верочка, которую депрессия довела до самоубийства.

Никита Сергеевич говорил очень откровенно, не стесняясь в выражениях, но в переводе колорит его речи, вероятно, пропадал:



— Народ вы молодой, силы у вас много, и вы хотите все сразу захапать. Теперь главное — поднять вашу экономику. Это, конечно, дело не легкое. Вы еще не приступили к строительству, а уже имеете большой аппетит. Аппетит, конечно, приходит во время еды, но пока надо было бы начать с необходимого. В медицине существует хорошее правило. Если человек долгое время недоедал, ему нельзя давать много пищи — это вредно. Вы можете сказать, что я рассказываю вам сказки, а вам нужно денег, больше денег…

Никиту Сергеевича, как обычно после серьезных переговоров, потянуло на воспоминания:

ГЛАВА 6

— Я вспомнил один эпизод из времен Гражданской войны, который рассказывал Микояну. Я находился в одной из частей 11-й армии, которая была расположена возле Кутаиси. Однажды пришлось поехать в политотдел. В гостинице было много клопов, поэтому решил заночевать на вокзале. Ночью во двор ввалилась рота армянских солдат. Я как агитатор поговорил с ними. Они слушали, но не верили в оценку положения в Турции. Когда закончили, один поблагодарил за беседу, но «турок надо резать». Я вновь стал рассказывать, что в Турции есть крестьяне, рабочие, помещики и капиталисты и нельзя подходить одинаково ко всем. Солдаты со всем соглашались, но «турок все же надо резать». Так и генерал Амер во всем соглашается с нами, но все-таки говорит, что денег надо давать больше…

Беседа продолжалась два часа. Потом Хрущев пригласил египетскую делегацию на обед.

Оставшаяся до дня рождения неделя была посвящена изучению и обдумыванию материалов, которые Муся скачала из моего домашнего компьютера. Оказалось, с февраля по конец апреля я неплохо поработал. Конечно, основную массу фактуры мне удалось собрать, как я теперь понимаю, пока я еще дописывал \"Треугольный метр\", но за три месяца, прошедших после сдачи романа о риэлтерах в издательство, я набросал фабулу и прорисовал портреты основных персонажей. Это мой обычный стиль работы: сперва придумывается костяк сюжета, главные линии и повороты, потом под этот сюжет конструируются действующие лица со своими характерами и биографиями. И только потом я начинаю писать собственно текст. Но до всего этого, до фабулы и характеров, я собираю фактуру. Вот этой самой фактуры в моем компьютере оказалось более чем достаточно, чтобы довести до широкой общественности неприглядную картину существования нашей родной милиции.

У меня, честно признаться, волосы на голове зашевелились от прочитанного. Конкретные имена, звания и должности, названия банков и фирм, денежные суммы (ох, немалые!), преступные группировки и их лидеры, известные политики, беспрестанно мелькающие на телевизионных экранах, - все это оказалось сплетенным в тесный клубок взаимных связей, услуг, обязательств, как выполненных, так и невыполненных, расчетов, конфликтов и разборок. Хотелось бы понимать, эти имена и названия - настоящие или у меня хватило ума при записи заменить их на вымышленные? Если настоящие, то я не уверен, что моя жизнь стоит хотя бы три доллара. Наверняка меньше. За этими сведениями должна идти охота сразу с двух сторон: одни наверняка захотят их уничтожить, а другие приобрести. Ну и что мне теперь со всем этим делать?

МЕЖДУ НАСЕРОМ И КОММУНИСТАМИ

Да нет же, нет, не мог я оказаться полным идиотом и записывать в стоящий дома, в неохраняемой квартире, незащищенный компьютер подлинные имена и названия. И вообще, чего я зря страх на себя нагоняю? Я попал в больницу в конце апреля, Лина вернулась из-за границы только спустя две недели, и все эти две недели квартира стояла, как девушка на панели, доступная и одинокая. Если бы кому-то понадобились собранные мою сведения, их за две недели мог бы получить даже ребенок. Однако ни мама, ни Лина, ни Муся, приезжавшая ко мне домой за записной книжкой, ни малейших следов взлома и пребывания посторонних не обнаружили. Стало быть, никакой катастрофы. Все материалы выглядят вполне невинно, как плод писательской фантазии. Никому они не нужны, и сам я никому не нужен, и ни у кого не возникла надобность в меня стрелять. Все это мне просто примерещилось на фоне травмы головы и общей ослабленности организма. Последней убедившей меня деталью была фамилия министра внутренних дел, фигурировавшая в моих набросках. Явно вымышленная, ибо у настоящего министра, как следовало из регулярно читаемых мною газет, фамилия была все-таки другой.

Советские дипломаты бдительно следили за тем, чтобы арабские страны ни в коем случае не сближались с западными державами, даже если те предлагали что-то разумное.

Что же касается фабулы, то она была, на мой взгляд, весьма ничего, хотя, конечно, сказалась усталость: я взялся за новую книгу практически сразу же после окончания \"Треугольного метра\", засохшие мозги не успели расправиться и посвежеть, и придуманному сюжету, вполне крепкому и складному, явно не хватало изюминки. Обычно после сдачи рукописи я уезжал отдыхать на две-три недели, после чего погружался в сбор новой фактуры, и к моменту лепки фабулы мозги успевали вновь обрести боевую готовность. Здесь же фактура была готова, а на отдых я почему-то не уехал... Впрочем, понятно, почему. Не люблю ездить зимой, я не спортсмен, лыжи меня не привлекают, а просто гулять, тупо передвигая ноги, можно и на даче. Вот там я и сидел в феврале, об этом в один голос заявили и мама, и Лина, и Муся.

Семнадцатого декабря пятьдесят седьмого года Хрущев принял заместителя премьер-министра Сирии Халеда аль-Азема.

Кстати, на мой вопрос о том, кто из министерских чиновников поставлял мне информацию, Муся назвала фамилию - Маслов. Фамилия ни о чем мне не говорила, среди моих знакомых из МВД никакого Маслова не было. Видимо, я успел с ним познакомиться уже после восемнадцатого июля девяносто девятого года, а вот когда и где - теперь уже не вспомнить. Но это ничего, попрошу Мусю разыскать этого деятеля и уточню все, что меня интересует.

Никита Сергеевич запугивал гостя происками врагов, бесхитростно объясняя, что у сирийцев есть только один друг — Советский Союз. Хрущев сказал, что в Москве следили за тем, как турки замышляли агрессию против Сирии:

Ну что ж, начнем работать. Условия есть, тишина, покой, переносной компьютер, все материалы под руками, вполне можно, прикидываясь больным, писать книгу. Домой я пока не хочу, и в свет выходить побаиваюсь. Да и со Светкой и ее музыкальным гением вопрос не решен, а пока я не узнаю, почему не дал ей денег, лучше считаться больным. Здесь, в клинике, я чувствую себя защищенным, а как только сяду в машину и поеду по Москве, со мной может случиться все, что угодно. Жить в одиночестве на даче тоже боязно, по тем же соображениям. А жить дома... Да, кобелем я был - кобелем и помру. И что бы ни говорила мне Лина о нашей возродившейся из пепла нежной близости, я этого не помню и не знаю, в душе (вернее - в голове) я все тот же, каким был в июле девяносто девятого, и мое отношение к жене замерло именно на той точке. Лина - прекрасная жена, замечательная мать и отличная хозяйка, я ценю ее, уважаю, я к ней привязан и не хочу ее потерять. Но это и все. И после четырех пламенных свиданий в клинике, во время которых Лина поразила мое воображение и тело сексуальными изысками, я вновь вернулся в свое прежнее состояние, когда близость называется \"супружеским долгом\" и выполняется по обязанности. Может быть, еще в апреле я безумно хотел Лину и набрасывался на нее при каждом удобном случае, вполне это допускаю. Но я не помню апрель, как не помню март, февраль, январь и весь прошлый год, я не помню себя прошлогодним, а стало быть - не знаю. Я помню и знаю себя таким, каким был два года назад. А два года назад я, при всем своем добром и уважительном отношении к жене, совершенно не хотел с ней спать, хотя и делал это примерно раз в полтора-два месяца, чтобы не обижать ее. К слову сказать, такой режим вполне устраивал и Лину, во всяком случае, никакого неудовольствия или сексуального голода она не выказывала. Если же я теперь вернусь домой, то конфликт телесных потребностей неизбежен: Лина вновь обрела интерес к моему телу, а я этому интересу соответствовать не могу.

— Американцы будут удивлены тем, что нам известны их точные планы. Нам известны все решения турецкого генерального штаба о подготовке нападения на Сирию. Опасность была большая… Нам известно, что когда Соединенные Штаты отказались от военного выступления против Сирии, то Ливан, Саудовская Аравия, Иордания и Ирак договорились устранить нынешнее сирийское правительство. Они ассигновали большую сумму денег для борьбы против Сирии. Намечались террористические акты против руководителей вашей страны…

Да еще эти мысли, будоражащие мое воображение... Мысли о женщине, живущей во Франкфурте. Муся рассказала мне о ней все, что знала. Зовут Вероникой, тридцать два года, волосы темно-русые, глаза серые, фигура точь-в-точь как мне всегда нравилось. Замужем, детей нет. Ее телефон дал мне тот самый Маслов, Вероника же, в свою очередь, должна была к моему приезду во Франкфурт на книжную ярмарку разыскать адрес человека, живущего в Кельне и обладающего небезынтересной информацией о злоупотреблениях одного из заместителей министра внутренних дел. Мы встретились, поговорили о делах, потом я пригласил ее пообедать, и в тот же вечер наши провода заискрили с такой силой, что Вероника пришла вместе со мной в гостиницу.

- В какой гостинице мы остановились? - спросил я Мусю.

Аль-Азем вскоре стал премьер-министром, и его активно поддержали сирийские коммунисты.

- Там же, где всегда. \"Штайгенбергер Франкфуртс Хоф\". Я представил себе антикварную мебель в длинных коридорах, покрытые гобеленами стены, старинные портреты. Просторный номер с кроватью \"кинг-сайз\" и тяжелыми шторами, закрывающими огромные окна.

- Она пробыла у меня до утра? - задал я очередной вопрос, мысленно готовясь к следующему витку полета воображения. Муся пожала плечами, улыбнулась.

Особенно сложные игры велись с Насером.

- Ты мне не докладывал. Мы расстались в холле гостиницы, у меня была назначена встреча, а ты с ней поднялся в свой номер. Мы с тобой увиделись только утром, уже после завтрака. Но ты был очень доволен и даже не пытался это скрыть.

Еще в пятьдесят шестом году Издательство иностранной литературы выпустило тоненькую брошюрку Насера под названием «Философия революции». Это был перевод с английского.

- А в Кельн я ездил один или с ней? - Снова улыбка и легкое движение плечами.

- Мне ты сказал, что ездил один. Но ведь ты мог и обмануть.

Брошюра предназначалась для узкого круга партийных и идеологических чиновников и рассылалась по специальному списку, утвержденному в ЦК.

- Зачем? - недоуменно спросил я. - С какой стати мне тебя обманывать, если я не скрывал, что приводил ее к себе в номер?

Насера еще мало знали, поэтому издательство сочло необходимым представить его:

«Автор брошюры — премьер-министр Египта и глава Руководящего революционного совета. Он являлся одним из основателей подпольной патриотической организации „Офицеры свободы“, которая 23 июля 1953 года осуществила государственный переворот в Египте и провозгласила республику».

- Она мне не понравилась, и ты об этом знал. Может быть, тебе проще было сказать, что ездил один, чем признаваться, что ты ездил с человеком, который мне не понравился. Ты всегда так поступал, Корин, это твой обычный стиль.

На почве борьбы с общим врагом — Израилем — Насер пытался объединить все арабские страны под своим руководством. Он видел себя во главе огромного арабского государства, протянувшегося от Нила до Евфрата. Другие арабские народы почему-то не спешили перейти под управление Насера, что его неприятно удивляло.

- А чем она тебе не понравилась?

В книге Насер часто жаловался на то, что ему не удается сплотить египтян:

- Ну... - Муся слегка помялась. - Не она сама, нет, она очень славная девушка. Но тот факт, что ее знает этот твой Маслов, с одной стороны, и она знает человека, связанного с криминалом, с другой стороны, меня насторожил. Нельзя быть доверенным лицом, которое много знает и при этом ни в чем не участвует. Понимаешь? Так просто не бывает. Либо человеку доверяют, потому что он замазан, либо он просто ничего существенного не знает и вся его якобы ценная информация - на самом деле полная туфта. Ты - мой автор номер один, Корин, я должна тебя оберегать, а твоя Вероника показалась мне пороховой бочкой, на которой ты сидишь с зажженной сигаретой. Вот и все.

«Если бы меня спросили, чего я хочу больше всего, я бы немедленно ответил: „Услышать хотя бы одного египтянина, который справедливо отзывается о другом; увидеть хотя бы одного египтянина, который не посвящает все свое время тенденциозной критике идей, высказываемых другим; поверить, что есть хотя бы один египтянин, готовый открыть свое сердце для прощения, терпимости и любви к своим братьям-египтянам“.


- Ты говорила мне о своих соображениях тогда, во Франкфурте?

В Москве боялись упустить Насера, опасались, что он в любой момент может переметнуться на сторону Запада.

- Естественно. Я же должна была тебя предостеречь.

В декабре пятьдесят седьмого года в ЦК была направлена записка «О мерах, направленных на укрепление нашего влияния в Египте и предотвращение попыток президента Насера сблизиться с американцами на базе усиления позиций реакционных кругов в арабских странах, в частности в Сирии»:

В записке говорилось:

- А я что?

«Насер пытается продолжать линию использования противоречий между двумя мировыми лагерями, получая экономическую и военную помощь от СССР и других социалистических стран, и в то же время добивается изменения отношения к нему со стороны США и других западных держав, подчеркивая в переговорах с Западом свою враждебность к коммунизму и готовность услужить Западу в борьбе против коммунистов на Арабском Востоке.
Для внутренней политики Насера в последнее время характерны усилившаяся спекуляция лозунгами строительства «демократического социализма» и «кооперативного общества» в Египте и одновременное усиление преследований коммунистов и левых элементов, а также усиление полицейской цензуры и мер, направленных против роста влияния СССР среди египетского населения.
В последнее время Насер стал сам искать контакта с американцами и не поддерживает, как прежде, близких связей с советским посольством в Каире…»


Советские руководители не знали, как реагировать на аресты коммунистов в Египте. Формально следовало протестовать и добиваться их освобождения. По-существу Насер был для Москвы значительно важнее слабой египетской компартии. Когда надо советские руководители умели не быть догматиками и закрывали глаза на уничтожение товарищей по международному коммунистическому движению.

- Как всегда, ничего. У тебя уже горели глаза, и ты весь, с позволения сказать, дымился. Ты меня слушал и принимал к сведению мое мнение, но не слышал. Ты продолжал с ней встречаться, но насчет поездки в Кельн вполне мог и соврать, с тебя станется.

В октябре сорок первого года вместо Коммунистической партии Ирана, запрещенной властями за десять лет до этого, была образована Народная партия Ирана, Туде. Она действовала в подполье и пользовалась полной поддержкой ЦК КПСС. Но в середине пятидесятых Туде практически перестали давать деньги, потому что советские руководители наладили отношения с правительством Ирана.

Вот, стало быть, как! Я хотел задать Мусе еще массу вопросов о женщине, в которую влюбился в октябре минувшего года, но после таких слов стал испытывать неловкость. Ладно, придет время - сам все узнаю, либо память вернется, либо встречусь с Вероникой осенью во Франкфурте, куда поеду вместе с Мусей на очередную ярмарку. Может быть, именно эта незнакомка с серыми глазами и станет тем детонатором, при помощи которого взорвется и рухнет стена, намертво отгородившая от меня целый кусок моей жизни. Если мне не помогает знание о фактах, то, возможно, мою память встряхнут чувства?



В пятьдесят шестом году в Москву приехал шах Ирана Мохаммед Реза Пехлеви с шахиней Сорейей.

* * *



Шах, как он пишет в своих воспоминаниях, говорил достаточно резко: «Я напомнил гостеприимным хозяевам о том, что русские на протяжении нескольких веков беспрестанно пытались продвинуться через Иран к югу. В 1907 году они вступили в Иран. Во время первой мировой войны они вновь попытались захватить нашу страну. В 1946 году создали марионеточное правительство, чтобы отторгнуть от Ирана богатейшую провинцию — Азербайджан».

К своему дню рождения я пришел с хорошим настроением и доработанной фабулой нового романа. Правда, обилие систематизирование изложенного и, судя по наличию фабулы, хорошо обдуманного материала свидетельствовало о том, что всю весну до момента аварии работал я очень плотно. Зачем же я дал матушке обещание начать книгу о Верочке? Ответов могло быть только два, один из них устраивал меня больше, другой - меньше. Тот ответ, который мне нравился, состоял в том, что маман меня банально обманула, воспользовавшись тем, что я все равно ничего не помню и на этом благодатном фоне мне можно внушить все, что угодно. Я имею в виду: что ЕЙ угодно. А ей, с тех пор, как похоронили Верочку, было угодно только одно, и об этом своем желании она мне неоднократно заявляла то в форме просьбы, то в форме требования, порой переходящего в прямой шантаж с угрозами наложить на себя руки или впасть в тяжелую нервно-психическую болезнь. И ничего такого особенного в моей жизни не происходило, что заставило бы меня поддаться на ее уговоры, я напрасно ищу подводные камни в своем недавнем прошлом, там все тихо, мирно и спокойно.

Хрущев и Шепилов отвечали, что они не несут ответственности за то, что делалось до того, как они приняли на себя руководство страной. Хрущев хотел подвести черту под старым. И иранские коммунисты лишились поддержки…

Второй же вариант ответа, если принять его за основу, меня весьма и весьма тревожил. Если матушка сказала правду, то почему при такой интенсивной работе над новым романом я пообещал, что немедленно возьмусь за книгу о Верочке? Ведь я же понимал, что не могу этого сделать, я не умею работать над двумя вещами одновременно. Я что же, передумал делать книгу о милиционерах? Решил бросить начатое дело, в которое уже вложено немало труда? Возможно. Но для этого нужны были веские основания. Какие? Я чего-то испугался? Мне угрожали? Требовали, чтобы я не писал этот роман? Такое могло случиться, и я, совершенно точно, никому не сказал бы об этом, даже Мусе. Не стал бы признаваться, что я чего-то испугался, струсил. Просто солгал бы, что передумал, что мне это перестало быть интересным, что не чувствую куража, который мне необходим, чтобы написать книгу на одном дыхании. Я точно знаю, что любая книга читается именно так, как пишется. И на одном дыхании, взахлеб читаются только те книги, которые так и создавались.

В феврале пятьдесят восьмого года Сирия и Египет объединились и образовали Объединенную Арабскую Республику. Это было сделано с далекоидущими целями. Насер провозгласил, что в новое государство могут вступить все арабские страны.

Однако мысль о том, что матушка меня обманула, казалась мне более правильной, ведь я уже сказал, что материалы выглядели как плод писательской фантазии и не содержали никаких конкретных разоблачений. Ай да матушка, ай да Ольга Андреевна! Не мытьем - так катаньем решила заставить меня сделать то, от чего я все время уворачиваюсь.

В Советском Союзе объединению двух стран не порадовались. В Сирии набирала силу коммунистическая партия по главе с Халедом Багдашем, поэтому открывались возможности для влияния на политику Сирии.

У меня даже на секунду не возник вопрос: а что теперь с этим делать? Разумеется, ничего. Не устраивать же разборки с маман, тем более что у меня нет в руках никаких конкретных аргументов, подтверждающих, что она лжет. Что бы я ни сказал, она ответит, что это было, но я этого не помню, а она помнит. И весь разговор. Я не смогу доказать ей свою правоту, а ее позицию мне опровергать нечем. Так что оставим все как есть, будем любящим и послушным (в меру разумного, конечно) сыном, и никаких выяснений отношений. И потом, надо иметь в виду, что остается пусть крохотная, но все-таки вероятность второго варианта, о котором мне даже думать не хочется.

«Мы в объединении не видели прогресса, — вспоминал Хрущев, — Сирия была буржуазно-демократической страной с легальной компартией, в ней установился парламентский строй французского типа. Там для прогрессивных группировок условия были лучше, чем в Египте. В Египте же никакой демократии не существовало. Правили полковники, возглавляемые Насером…

Не хочется - и не буду. Буду лучше думать о приятном, например, о том, что к дню рождения пришел еще с одним достижением, касающимся моей физической формы. Страшно люблю я это славное маленькое слово \"чуть\"! С каждым днем весы показывают чуть меньше, пульс во время занятий чуть ниже, скорость чуть выше, время работы на каждом тренажере - чуть больше. А в результате мышцы стали осязаемо крепче, с талии и живота слезли нахально пустившие корни два килограмма рыхлого отвратительного жира, а выражение лица стало чуть другим. Сперва я на этот последний факт внимания не обратил, точнее - вовсе и не заметил его, и только после сцены в столовой, когда я позволил себе наглость дать отпор Чертополоху, я спохватился. Никогда я так не вел себя, никогда так не разговаривал с людьми. Что же это со мной такое? Не переставая удивляться самому себе, я в очередной раз подошел к зеркалу в ванной, чтобы полюбоваться ставшим слишком свободным поясом джинсов, и вот тут-то и заметил это \"нечто\".

В печати советские руководители не выступали против политики Насера, не желая отталкивать его, но и не поддерживали. Зато поддерживали Багдаша, а Багдаш вел, насколько хватало сил у сирийской компартии, борьбу против объединения с Египтом… Наша позиция обижала Насера и не располагала его к нам».

Будучи закоренелым материалистом, взращенным на воинствующем атеизме времен развитого социализма, я был и остаюсь убежден в том, что выражение глаз человека не является отражением состояния его души, которая через эти самые глаза выпускает наружу некие нематериальные флюиды. Вся эта поэтическая чушь мне претит. То, что мы называем выражением глаз, есть всего лишь наше восприятие верхней части лица человека, на которой расположены глазные яблоки в окружении век и морщин, как мимических, так и естественных. Веки, морщины и светотени образуют некоторый рисунок, который в нашем забитом вложенными с детства стереотипами мозгу ассоциируется с понятиями \"добрый\", \"хитрый\", \"твердый\", \"веселый\" и прочее. Вот и все, и никаких мистических флюидов. И что-то такое малюсенькое, совсем почти незаметное произошло со светотенями на моем лице. Что именно - не знаю, но после довольно жестких слов, произнесенных в адрес Павла Петровича, я понял, что что-то во мне изменилось. Пока чуть-чуть. Интересно, что будет дальше? Мои изменения на этом закончатся или это лишь начало бурного и необратимого процесса?

Говорят, что человеческие эмбрионы воспринимают эмоции вынашивающих их матерей, и поэтому нежеланные дети, от которых хотели избавиться, впоследствии (если им, конечно, удается все-таки родиться) не любят свой день рождения. Если верить этой теории, то нет никаких сомнений: я был желанным ребенком. Ну не зря же я так люблю свой праздник!

Верным сторонником египетского президента был глава Югославии Иосип Броз Тито. Когда он приехал в Москву, то завел разговор о положении в Египте и очень высоко оценил Насера. Хрущев выразил свое недоумение:

Первой, как и следовало ожидать, меня поздравила матушка, примчавшаяся аж в восемь утра, чтобы поцеловать меня, вручить подарок и успеть к себе в клинику, где с десяти часов у нее прием. Сразу после завтрака появились Лина и Женька, которого в честь моего дня рождения все-таки привезли, отпросив в школе с уроков. Сын порадовал меня тем, что сильно изменился в сторону взрослости (получается, что я два года с ним не общался!), но и огорчил своей неожиданной скованностью и будто бы робостью. Понятное дело, Лина на пару с матушкой до такой степени заполоскали парню мозги папиной потерянной памятью, что мальчишка не понимает, как себя вести, что говорить и что делать. Милый мой, доверчивый и послушный Женька, он так привык полагаться на авторитет старших, которые внушили ему, что папа болен на всю голову целиком и его ни в коем случае нельзя волновать! С другой стороны, может, это и к лучшему, пусть думает, что я и в самом деле тяжело болен, иначе возникнет вопрос, почему я валяюсь здесь, а не живу дома. И если Лина, мама и Муся прекрасно понимают мои аргументы и мой страх перед не до конца освоенной реальностью, то двенадцатилетнему мальчику подобные резоны пока еще не доступны.

— Мне непонятны его выступления, трудно разобраться, чего он хочет. Выступает за то, чтобы создать прогрессивный строй. Но как? Буржуазию он не трогает, банки не трогает. Нам пока трудно оценить, что это за политика, какие цели ставятся перед страной.

Где-то в середине дня позвонил Борька Викулов с поздравлениями, и это был единственный подобного рода звонок. Так странно! В день рождения у меня обычно телефон разрывался, я едва успевал поднимать и класть трубку, а тут... Конечно, никто не знал ни номера моего телефона в клинике, ни нового номера мобильника, это все понятно, но все-таки было непривычно и царапало душу абсолютно безосновательной обидой и каким-то детским недоумением. Нет, не так привык я отмечать день своего рождения!

— Насер еще очень молодой человек, политически неопытный, — великодушно объяснял его действия Тито. — К тому же военный человек. У него хорошие намерения, но он пока не нашел твердой точки опоры. Надо его где-то сдерживать, а где-то поддерживать. С ним можно договариваться…

Муся приехала в восемь вечера, позвонила из машины и попросила выйти к воротам.

«У нас с Насером, — вспоминал Хрущев, — были довольно сложные отношения. Мы оказывали Египту помощь как народу, борющемуся за свою независимость, за освобождение от колонизаторов. Мы продавали им вооружение и всемерно содействовали их продвижению вперед. Но были у нас и большие разногласия в вопросах политической и идеологической линии…

- Прости, что так поздно, - лукаво улыбнулась она, когда я подошел к ней, - но это не моя вина. Я-то готова была ехать часов в двенадцать, но тут как начались звонки! Ой, подождите, не уезжайте, мы сейчас подвезем подарок для нашего любимого Андрея Михайловича! Жду. Привозят. Только я дверь открою, чтобы уходить, - снова звонок: а как бы мне Андрея Михайловича поздравить и подарок ему передать? А вы не подождете минут двадцать, я сейчас вам в офис подвезу? Снова жду. И так до конца рабочего дня. Принимай товар, Корин, мне это и в пять приемов не перетаскать.

Муся распахнула заднюю дверцу и открыла багажник. Волна дурманяще-сладких запахов вырвалась из салона, все сиденье оказалось завалено роскошными букетами цветов, на полу громоздились одна на другой коробки, коробочки и пакеты, а в багажнике стояла внушительных размеров коробка с разнообразными бутылками как простых, так и самых затейливых форм. Н-да, приятно, конечно, ничего не скажешь, но вот куда все это девать?

Коммунисты, которые выявлялись Насером, все сидели в тюрьме. Коммунистическая партия была в подполье. С точки зрения нашей коммунистической идеологии он проводил антикоммунистическую, реакционную политику. Нельзя сказать, что мы в Насере видели того, в ком, по нашему мнению, нуждался египетский народ, но мы считали, что в то время более прогрессивного человека там не было…»

Муся тут же уловила растерянность на моем лице и включилась в организационный процесс.

Единая коммунистическая партия была создана в Египте только в январе пятьдесят восьмого года, но находилась на нелегальном положении. Насер закрыл глаза на ее существование с условием, что коммунисты поддержат правящий режим. Но через несколько месяцев все кончилось.

Объединение Египта и Сирии вызвало сопротивление сирийских коммунистов. Насер приказал разделаться с коммунистами. Руководство партии посадили, лишь немногие успели убежать за границу. Как выразился один историк, организованная коммунистическая деятельность в Египте в те годы велась только в тюрьмах и концлагерях.

Хрущев намекнул Насеру, что при всем своем желании не может приехать в Египет, пока так много коммунистов томятся в заключении. Насер распорядился их освободить.

- Так, Корин, цветы сложим в ванну, нальешь воды, и до утра они прекрасно проживут, а завтра раздаришь их врачам и медсестрам. Бутылки рассортируешь, какие понравятся - оставишь себе, хочешь - я увезу их в офис или закину к тебе домой. Остальные раздашь мужской части персонала. У вас же наверняка есть и мужчины-врачи, и слесари там всякие, электрики, сантехники. Конфеты рекомендую оставить здесь, ты их любишь, будет с чем чаю попить. Остальные подарки посмотри, а завтра я их увезу, если они тебе не нужны. Получишь обратно, когда выйдешь из клиники.

Мохаммед Хасанейн Хейкал, друг и наперсник президента, опубликовал статью, в которой говорилось, что коммунизм в Египте потерпел поражение, поскольку был изолирован от национального движения.

Вот насчет сантехника Муся правильно сказала, я ведь обещал востроглазому Фомичу поделиться спиртным, но если бы не Мусины слова, то мог бы и не вспомнить. А дедок-то небось ждет.

Гамаль Абд-аль Насер впервые приехал в Советский Союз в апреле пятьдесят восьмого года. Хрущев хотел познакомиться с человеком, о котором столько слышал, и повез египетского президента в Ново-Огарево, взяв с собой только переводчика. Беседовали один на один.

«Насер произвел на меня хорошее впечатение: молодой человек, собранный, умный, с располагающей улыбкой, — рассказывал потом Никита Сергеевич. — Он понравился мне, если говорить о сугубо личном впечатлении».

От Чертополоха и Мимозы я получил свою порцию поздравлений и добрых пожеланий еще утром и за ужином пригласил их обоих к себе в комнату на вечерний чай с пирожными, которые привезла Лина. Условились собраться часов в десять, благо за соблюдением режима здесь никто не следил. Перетащив с Мусиной помощью подарки из машины в корпус, я поболтал со своим агентом, не спеша прогуливаясь по аллеям парка, помахал рукой вслед отъезжающей машине и направился туда, где вернее всего можно было найти Фомича.

По оценке Хрущева, Насер вел себя во время беседы уверенно, а порою проявлял даже агрессивность. Он обижался на то, что для Москвы мнение вождя сирийских коммунистов Багдаша важнее мнения президента Египта:

— Что же вы поддерживаете Багдаша? Вы хотите, чтобы Багдаш руководил нами? Этого мы не потерпим, это просто невозможно…

Там он и был, сидел, покуривая, на лавочке, неподалеку от входа в трехэтажный домик, где в крошечных квартирках жили отдельные представители персонала. Как мне объяснил всеведущий Еж Ежович, испокон веку так повелось, что здесь селили в основном тех, кто занят в техническом обслуживании, ведь мало ли что может случиться, канализацию прорвет, или там, к примеру, со светом неполадки какие, или кровать сломается. А ежели ночью - кто будет чинить? Публика же в этом санатории была не простая, она неудобства дольше трех секунд терпеть не приучена, так что техперсонал должен быть на посту круглосуточно, и куда удобнее предоставлять им жилье прямо рядом с местом работы, нежели вводить графики ночных дежурств, потому как за работу в ночную смену надо платить больше, а потребность возникает два - от силы три раза в год. Глупо же ради трех вызовов электрика платить за триста шестьдесят пять ночных смен. При новых порядках старое правило менять не стали, потому как люди, готовые выкладывать бешеные бабки за санаторно-курортное лечение, тоже не очень-то хотят и умеют мириться с неудобствами.

Говорил, что советские руководители не разбираются в арабских вопросах и стоят на ложном пути, смотрят на объединение не собственными глазами, а глазами Багдаша, который исходит из узко политических позиций.

Насер дал понять, что объединение Египта и Сирии — это только начало. К ним присоединятся и другие арабские страны, которые должны стать единым целым.

- Я пришел обещание выполнять, - торжественно заявил я. - Любые три бутылки на ваш выбор.

Хрущев стоял на своем:

Фомич проявил недюжинную сдержанность, хотя и не сумел скрыть плотоядного блеска вмиг умаслившихся глаз.

— Вы потом пожалеете об объединении, Объединенная Арабская Республика развалится.

- Спасибо, что не забыли, - с достоинством произнес он и тут же принялся оглядываться в поисках скатерти-самобранки с изобилием алкогольных напитков.

Переговоры шли весь день. Они обедали на свежем воздухе на берегу. Весь день стояла хорошая летняя погода. Эта встреча заложила основу для хороших личных отношений.

Скатерти, однако, в пределах видимости не обнаружил и как-то поскучнел. Вероятно, принял мои слова за неуместную и потому обидную шутку.

Тридцатого апреля египетскую делегацию приняли Хрущев, его первый заместитель в правительстве Микоян, председатель президиума Верховного Совета СССР маршал Ворошилов, секретарь ЦК, отвечавший за связи со странами третьего мира, Нуриддин Акрамович Мухитдинов и министр Громыко.

- Пойдемте ко мне в комнату, сами выберете.

Насер сказал, что члены делегации сразу хотели бы выяснить главный вопрос. От первой встречи с Хрущевым у них остались противоречивые мнения. Египтянам показалось, что Хрущев упрекал их за непоследовательность. Насер жаждал объяснений:

- Не положено, - Фомич грустно покачал головой. - Если б у вас бачок потек - тогда другое дело, а так не положено.

— Одни поняли ваши слова так, что мы якобы идем на сотрудничество с Советским Союзом лишь для того, чтобы выторговать у американцев какую-то помощь. Другие утверждают, что вы хотели сказать, что мы идем на сотрудничество с Советским Союзом, не преследуя при этом каких-либо корыстных интересов, исходя из стремления развивать настоящую дружбу между Советским Союзом и Объединенной Аарабской Республикой. Для того, чтобы не было различных мнений в этом вопросе, мы хотели бы вернуться к нему и уточнить вашу точку зрения.

- Глупости, - решительно ответил я, - никто не узнает. Здесь же никто ни за кем не следит, все ходят куда хотят и когда хотят.

Хрущев отвечал цветисто:

- Да? - он хитро прищурился и хмыкнул. - Это вам только так кажется. Больным ничего не запрещают - это другое дело. Но все всё видят и знают. Особенно про персонал.

— Если бы вы не были мусульманами, то того, кто неправильно истолковал наши слова относительно дружбы, надо было бы наказать по грузинскому обычаю. В Армении и Грузии есть обычай, что тот, кто нарушает порядок стола, подвергается наказанию, ему наливают большой рог вина, и он должен выпить это вино… Советский Союз идет на бескорыстную дружбу с арабами. Он не заинтересован в том, чтобы что-либо получить от этих стран. Советский Союз имеет все необходимое. Может быть, мы нуждаемся только в кофе и цитрусовых, но и без них мы можем обойтись: кофе можно заменить чаем, а цитрусовые яблоками.

- Ладно, пойдемте. В крайнем случае скажем, что у меня действительно бачок подтекает.

— У нас и кофе нет, — на всякий случай заметил Насер.

Фомич радостно вскочил и потрусил рядом. Он оказался прав, первая же медсестра, попавшаяся нам на пути, вперила в моего спутника злобный и подозрительный взгляд, и мне пришлось, мило улыбаясь, пропеть ей балладу о печальной участи, постигшей мой горячо любимый унитаз. Она милостиво кивнула, но почему-то некоторое время смотрела нам вслед. Да, порядочки тут... Не забалуешь.

— Зато есть хороший кофе в Йемене, — мгновенно реагировал Хрущев, обладавший изумительной памятью.

При виде бутылочно-спиртового изобилия, парадным строем выставленного на столе, у Фомича аж дух перехватило.

Он намекал на то, что Йемен находился под египетским контролем.

- Три? - нерешительно переспросил он.

— У нас есть апельсины, — сказал Насер, — но в небольшом количестве.

- Как договорились, - подтвердил я.

На переговорах чувствовалась осторожность Насера. Он никак не мог решиться объявить себя союзником Москвы, понимая, что тем самым отрезает возможность деловых контактов с Западом. А советские дипломаты больше всего боялись, что Насер задумал нормализовать отношения с Соединенными Штатами.

- Любые? - решил на всякий случай уточнить сантехник.

Насер просил реактивные бомбардировщики и ракеты среднего радиуса действия. Хрущев отказал, заявив, что на советской территории они более надежно служат интересам Египта и других арабских стран.

- Любые.

- А если я чего дорогое выберу?

Первого мая Насер вместе с советскими руководителями стоял на трибуне мавзолея. Проходившие по Красной площади демонстранты с любопытством разглядывали новое лицо.

- Я же сказал - выбирайте любые.

Проблемы с Египтом из-за преследования коммунистов возникали часто.

Фомич пригорюнился. Он привык выбирать между тремя категориями: очень плохим, просто плохим и сносным. Когда же пришлось делать выбор между двумя десятками напитков, каждый из которых по определению не мог оказаться плохим, мужичок явно растерялся. Я постарался ему помочь.

Тридцать первого июля пятьдесят девятого года посол Объединенной Арабской Республики Мохаммед Авад аль-Куни пришел к заместителю министра иностранных дел Семенову.

Посол был недоволен заметкой в «Правде» от тридцатого июля, в которой сообщалось о том, что в Дамаске арестован видный ливанский коммунист.

- Вот это коньяки, это - водки и виски, а вот с этого края вина. Вы что предпочитаете?

Если сообщение об аресте соответствует действительности, заметил посол, то ему неясно, каким образом ливанский коммунист оказался в Дамаске и зачем подобного рода сообщения помещаются в советской прессе.

Он снова призадумался, потом обреченно махнул рукой.

Аль-Куни выразил мнение, что это не помогает укреплению дружественных отношений между ОАР и Советским Союзом, тем более, что это событие не является настолько важным, чтобы заслужить внимание советской печати.

- Можно я каждого по одной бутылке возьму?

Семенов отделал посла на высшем уровне дипломатической демагогии.

- Ну конечно.