— Так я все еще жду ответа. Ты мне веришь? У тебя такой серьезный вид. О чем ты думаешь?

Мне нужно было ещё раз взглянуть на эту фотографию. Врач президента. Судья апелляционного суда из Аризоны. Идея о том, что эти двое могли оказаться в одном месте в одно время, в такой небольшой компании…

— Верю, — улыбнулась она в ответ. — А если ты хочешь знать, о чем думаю, то это — «О Боже, вот совершенно невероятный человек! Просто колдун какой-то!».

Оба они разразились смехом, сжимая одновременно друг друга в объятиях. Но вдруг он перестал смеяться и зарылся лицом в ее темных волосах.

Твоя сестра просто пытается восстановить хронологию событий, — вот, что сказала мне Вивви. — Как мой отец ввязался во всё это, когда это произошло, откуда он знает Пирса, если вообще знает.

— Андрианна! Андрианна? — пробормотал он. А затем: — Я люблю тебя, Андрианна де Арте.

Тогда и она перестала смеяться. Он произнес магические слова: «Я люблю тебя, Андрианна де Арте». Но все дело было в том, что Андрианна де Арте не существовала. Была только женщина, одна часть которой была Андрианна Дуарте, одна Энн Соммер и так много маленьких частиц разных женщин, что она и сама не могла понять, какой процент кому из них принадлежал.

Я хотела узнать, когда и где был сделан этот снимок. Хотела узнать, кем были другие люди, запечатленные на нём. А ещё я хотела знать, что там делал отец Адама.

«Целое иногда больше, чем сумма его частей», — вычитала она где-то, и хотя это звучало потрясающе, она в это не верила. Если бы кто-то спросил ее, она бы сказала иначе: «Целое часто уменьшается его различными частями».



А значит, я должна была ещё раз попасть в кабинет директора.

Когда все это началось — уменьшение целого? Тогда, когда она, все еще Андрианна, поцеловала Розу на прощание в аэропорту Сан-Франциско? Или первая ложь объявилась в момент, когда она вступила на порог Хелен Соммер как маленькая Энн Соммер? А может быть, в тот день, когда она впервые вычислила, что ее отцом был Эндрю Уайт? Или со времени, когда она начала подозревать, что Хелен презирала именно ее, а не факт ее вторжения во владения Соммеров? Может быть, это произошло, когда ее, еще не достигшую четырнадцати лет, изнасиловал Алекс? Или когда она рассказала Хелен об этом? После ее жестокого ответа Андрианна думала, что ничто уже не может вызвать у нее шок… или заставить ее плакать… или сделает ее более циничной, чем она уже была…

— Ты выглядишь, как человек, погруженный в глубокое раздумье, — за ланчем Ашер скользнул на соседнее со мной место. — Возможно, глубокое раздумье о том, что ты не рассказываешь мне вот уже два дня?

Но она ошибалась. Ей еще предстояло пройти по этому пути. И только со временем, когда она узнала, почему Хелен презирала ее, она решила быть такой же холодной, жестокой и бесчувственной, как ее «тетя».

Кота из мешка выпустила ее одноклассница из Сан-Франциско Патрисия Сизерс, иначе известная как Битси, когда вернулась в Хаксли после каникул в Штатах.

Кажется, Ашер не ожидал этого, но я ответила ему.

— О, Энн! — заверещала Битси. — Знаешь, моя мама знает твою тетю Хелен бог весть с какого времени? — Битси подмигнула кружку девчонок около нее, группке ее подруг, которую она собрала, чтобы они засвидетельствовали, как эта зазнайка Энн получит хорошенькую взбучку.

— Когда я позвонила по второму номеру, кто-то взял трубку. Я знаю, кто это был, и, возможно, я нашла зацепку, которая может рассказать нам о том, откуда этот человек и отец Вивви знают друг друга.

Уловив подмигивание и чувствуя: что бы ни сказала Битси — это будет неприятным (Битси все время, с тех пор как Андрианна отвергла ее попытки втянуть себя в группку ее подруг, старалась делать ей гадости), она решила, что просто не будет слушать, и бодро отвернулась, чтобы уйти. Причем сделала это так поспешно, что ее плиссированная юбка школьной формы задралась выше колен.

— Эта новая, общительная Тэсс — странная и чудесная, — заметил Ашер. — Мне стоит что-то заподозрить?

Но когда Битси заговорила вновь, круто остановилась.

Я ответила на его вопрос своим.

— Едва я упомянула маме имя Соммер и сказала, что твой дядя был на британской службе где-то в Цюрихе, она сразу же поняла, о ком идет речь. Да она же их всегда знала! Она помнит их с того времени, когда твой дядя был консулом в Сан-Франциско, — до того, как его отправили в ссылку или как там это называется, как поступают с людьми на иностранной службе, если они обесчестили себя.

— Как попасть в кабинет директора за что-то такое, из-за чего тебя не исключат? — Ашер блаженно улыбнулся, словно он ждал этого вопроса всю свою жизнь.

И пока подружки Битси хихикали, Андрианна лихорадочно думала. Она впервые услышала о том, что Соммеры действительно жили в Сан-Франциско, так близко от того места, где она родилась. Не желая показать Битси, насколько ее заинтересовало ее сообщение, Андрианна улыбнулась и сказала:

— Что думаешь о Ментосе с диетической колой?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. Но догадалась, почему тебя называют Битси. Они имеют в виду размер твоих мозгов.



— Правда? Хорошо, может, ты и не представляешь, о чем я говорю, зато мама прекрасно знает, о чем говорит. Она помнит о твоей тете все… все пикантные подробности. Ты знала, что тетечка Хелен была в Сан-Франциско общественным скандалом и путалась с женатым мужчиной по имени Эндрю Уайт?

Как оказалось, администрация Хардвика недолюбливает взрывы. Мы с Ашером сидели у двери кабинета директора, в ожидании нашего приговора.

Путалась с Эндрю Уайтом? У Андрианны отчаянно заколотилось сердце.

— Мама говорит, что с самого начала твоя милая тетушка кидалась на каждого, пока не подцепила Эндрю Уайта, который был из сливок сан-францисского общества, имел банки и все такое.

Ассистентка директора взглянула на нас и покачала головой.

Андрианна невольно подвинулась ближе.

— Мама говорит, что у Хелен и Эндрю Уайта все действительно было уже на мази, когда он наткнулся на маленькую мексиканскую потаскушку.

— Разве ты не была здесь всего пару часов назад? — спросила она у меня.

Маленькая мексиканская потаскушка? Елена! Битси говорит о ее матери! У Андрианны сжалось в груди и стеснилось дыхание.

— Можете себе представить? — обратилась Битси к аудитории. — Эта расфуфыренная тетушка нашей Энн была брошена ради какой-то мексиканской потаскушки, которая, вероятно, не говорила ни слова по-английски? — усердствовала она и была вознаграждена восторгами и хихиканьями.

Я, как могла, постаралсь выглядеть пристыженной — видимо, у меня ничего не получилось. Она перевела внимание на моего спутника.

Теперь Андрианна чувствовала, как к лицу прилила кровь и оно начало пылать. В тот момент, когда она узнала, что ее отец, человек, которого ее добрая, милая мама обожала и в которого она верила, как в божество, на самом деле был любовником Хелен, это вряд ли что-либо значило для нее. Все, о чем она могла думать, было то, что Битси назвала ее мать потаскухой! Проституткой! Ей казалось, что она может задушить Битси собственными руками, но она оставалась недвижимой.

— Ашер Роудс. Что нам с тобой делать?

— А затем, — жизнерадостно продолжала Битси, — Соммеров высмеяли и выслали в Багдад. По-видимому, ни одна другая страна не приняла их. И мама сказала, что потребовались годы, прежде чем они пробили свой путь к цивилизации, которая, как я полагаю, называется Швейцарией. Конечно же, мама разгневана на Хаксли за то, что она приняла тебя, Энн, в школу, которая считается привилегированной. Но я этот взгляд не разделяю, — заявила вдруг Битси фарисейским тоном. — Я сказала маме, что всякий, как бы низок он ни был, заслуживает право на хорошее образование — независимо от того, кем он является или от каких родителей происходит. Это по-американски, — ханжески пояснила она своим слушательницам.

— Склонить меня на свою сторону терпением и ласковыми поправками? — предложил Ашер.

Но Андрианна больше не слушала. Теперь она могла думать только о том дне, предпоследнем в слишком короткой жизни нежной и кроткой Елены, когда та, веря в красоту любви, которую разделяла со своим Энди, говорила Розе об этой любви… этих золотых моментах, украденных у вечности, не зная, что до нее была Хелен Соммер, которая также наслаждалась с Эндрю украденными моментами. Бедная, наивная Елена, не знавшая, что то, что блестело, как золото, было всего лишь бронзой, к тому же почерневшей.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мне стоило взять вину за этот взрыв на себя, но мне нужно было хорошенько рассмотреть фотографию на стене директора, а значит, кто-то должен был отвлечь его, пока я буду этим заниматься.

Неудивительно, что Хелен ненавидела ее! Она потеряла Эндрю Уайта из-за Елены. Ненавидела мою мать… ненавидит меня! И она согласилась взять ее из рук Эндрю Уайта ради денег и отвезти в Багдад. Все сходится. Почти сразу же, как они прибыли в Багдад, Соммеры переехали в Цюрих. Ее отец, видный миллионер, очевидно, купил новое назначение. Но тут до ее сознания дошел голос Битси, которая все еще громко разглагольствовала:

— Мистер Роудс? — в дверном проёме появился директор Рэлей. — Сначала я поговорю с вами.

— Я наконец уговорила маму не требовать, чтобы Энн выбросили из школы, — говорила она девочкам. — Не ее вина, что она племянница женщины tres declassee[7], в сущности, такой же шлюхи, как и мексиканочка, но только, конечно же, британской и с массой претензий. Как бы то ни было, я отговорила маму и даже не ожидаю благодарности…

Мы с Ашером переглянулись. По плану мы должны были пойти вместе.

Теперь уже Андрианна налетела на Битси: била руками, ногами, хватала за волосы, царапала и даже кусала. Золотистые кудряшки Битси превратились в месиво, а сама Андрианна истекала потом и совершенно обессилела…

— Дамы вперед, — произнес Ашер. — Я настаиваю.

Руководство школы сочло обеих девочек виновными в том, что они сами называли «разногласием». Но поскольку ни та ни другая ничего не сказали в свое оправдание, было решено спустить это дело на тормозах и не посылать писем домой при условии, что такое не повторится.

Директор вздохнул.

После этого Битси всячески избегала ее. И все-таки Андрианна в чем-то была ей благодарна. По крайней мере, она поняла массу вещей гораздо лучше.

— Хорошо, — сдался он. — Мисс Кендрик, вы будете первой.

Да, весь этот инцидент был еще одним звеном в уменьшении целого, но, оглядываясь назад, она поняла, что он не изменил общего положения вещей.

— Вам не кажется, что это сексизм? — спросила я у секретарши. Она замерла.



— Уверенна, это не так, — совсем не уверенно произнесла она.

Именно сейчас были только Джонатан Вест и она, не Андрианна Дуарте или Энн Соммер, но Андрианна де Арте, и у них есть два дня, ровно сорок восемь часов. Независимо от того, что сулит им будущее, ничто и никто не сможет отобрать у них эти часы. Это великое богатство, которое она будет бережно хранить всю жизнь и которое является ее единственным достоянием в бренном мире.

— Рыцарство — это не сексизм, — сказал мне Ашер.



— Если ты считаешь, что женщины заслуживают особого отношения только потому, что они женщины, — ответила я, — это вроде как сексизм.

Директор Рэлей всё ещё не отошел от обвинений в сексизме.

8. Суббота



— Ашер, — начал он. Потом он передумал. — Тэсс, — он нахмурился. — Вы оба, в мой кабинет, сейчас же.

В ту ночь Андрианна так и не вернулась к себе в каюту. Только к рассвету сон наконец одолел их. Первым уснул он, а она еще несколько минут смотрела на него, спящего, и невольно любовалась — каким юным и трогательным выглядел он во сне.

В эти минуты ей стало ясно, что она бесконечно сожалеет о каждом пролетевшем мгновении, с трудом расстается с ним и с радостной горечью встречает следующее. Может, это и есть цена настоящей любви? Неутолимое желание, страсть, бесконечные требования, мольбы, просьбы — и все об одном и том же?

Директор развернулся на каблуках. Ашер подмигнул мне и последовал за ним по пятам. Я зашла в комнату последней и закрыла за собой дверь. Мои глаза тут же нашли на стене фотографию.

Наконец, когда ее глаза стали слипаться и она почувствовала, что проваливается в сон, она приказала своим внутренним часам разбудить ее, пока не станет слишком поздно, и тайно надеялась, что хоть этот механизм не подведет ее.



Уильям Кейс. Судья Пирс. Майор Бхарани. Из-за блика на стекле фоторамки я почти их не видела.

Он склонился над ней, и она медленно начала просыпаться. Он разбудил ее чувственность, целуя ей плечи и грудь, и она теснее прижалась к его губам, наслаждаясь роскошью этих минут. Но увидев льющийся через иллюминаторы солнечный свет, она резко села в постели.

— Который час? — спросила она тревожно.

— Мисс Кендрик, вы меня слушаете? — спросил директор Рэлей.

— Не знаю. Не интересовался. Девять… может, десять. А что? Разве не все равно? Мы ведь никуда не опаздываем? — Он рассмеялся, наклонил голову и провел языком по ее шее. — Или я не прав? Может, тебя ждут на партию в шафлборд[8] или что-нибудь в этом роде?

Нисколечко.

— Нет, — призналась она, чувствуя себя очень глупо. Она откинулась на подушки и улыбнулась ему, стараясь выглядеть как можно более спокойной. — Никто меня не ждет. Но мне обязательно надо знать, сколько сейчас времени. Ну, скажи мне, пожалуйста. Это у меня пунктик. Я непременно должна знать время, иначе я теряю чувство ориентации.

— Да, сер, — кажется, слово «сер» его немного успокоило.

— О\'кей. Больше всего мне не хотелось бы, чтобы ты потеряла чувство ориентации. Мне необходимо твое полное внимание. — Он взглянул на свои наручные часы, лежавшие на ночном столике. — Девять сорок две, ровно. Довольна? Я и представить себе не мог, что у такой леди, как ты, может быть хозяин по имени «время», — поддразнил он ее.

— Мы в Хардвике не терпим оружия, — продолжил мужчина.

Время не хозяин — время мой враг.

— Разве что-то можно считать оружием, если ты можешь это съесть? — спросила я.

— А как ты думаешь, какая я леди?

— Или выпить, — добавил Ашер.

Вопрос пустой, банальный, но не без значения. Это вопрос той, которая любит и, следовательно, задан по существу. Тем более что она знала, что он скажет ей. Прекрасные слова, удивительные слова… и он их сказал, все до единого.

— Если что-то взрывается, значит, это оружие, — заявил директор. — Боюсь, вы двое поставили меня в сложное положение.

— Ты голодна? — спросил он.

— Ну, вчера мы так и не поужинали.

— Могу только представить, — с сочувствием произнёс Ашер. — Наверное, вам придется исключить меня из команды по лакроссу.

— Верно. Но я не желаю об этом, учитывая… — Он усмехнулся. — А ты?

Она рассмеялась в ответ:

Директор заколебался.

— Нисколько. Но нам нужно что-нибудь поесть, чтобы поддерживать силы. Так ведь принято говорить? Кроме того, мне просто необходим кофе, я бы выпила целый кофейник.

— И, — добавила я, — уверена, вы захотите обсудить это происшествие с моей сестрой.

— Тогда решено. Мы пойдем завтракать.

— Наверное, вам придется переосмыслить содержание торговых автоматов Хардвика, — мрачно продолжил Ашер. — Нам стоило подумать о последствиях, прежде чем мы решили, что за это мы получим стипендию имени Йейтса.

— Нет, пожалуйста, не проси меня растрачивать драгоценные часы так безрассудно!

— Стипендия имени Йейтса? — переспросил директор.

— А разве обязательно идти? Мне здесь так хорошо, что я не хочу уходить отсюда. Почему бы нам не позавтракать прямо здесь, в этой прекрасной постели? Так ведь гораздо уютнее. Гораздо… интимнее, если можно так сказать. — Она ласкала голосом это слово, и он сразу же все понял, почувствовав тонкий оттенок ее интонации.

— Мы действительно можем так сказать, — торжественно согласился он.

— В прошлом году я был вторым кандидатом, — ответил Ашер. — Они ценят талант ходить по грани между научными открытиями и исполнительным искусством — но это было просто непросительно. Я думал, что выполнив эксперимент на улице, мы не рассердим администрацию, но мне явно стоило уточнить это у кого-нибудь.

Когда после завтрака она собралась пойти к себе, чтобы почистить зубы, принять душ и взять себе что-нибудь из вещей, хотя бы пеньюар, он запротестовал.

— Да, — строго произнес директор, — вам стоило уточнить.

— Даже не хочу слышать об этом. Ты можешь вообще не уходить отсюда.

Несколько секунд мы с Ашером сидели в тишине.

— Боже мой, как ты любишь командовать, — сказала она с игривостью шестнадцатилетней девочки. — А что ты сделаешь, если я не послушаюсь?

— Думаете, придется пересмотреть протоколы школьной безопасности? — робко произнесла я. — Если вы считаете Ментос оружием…

— Попробуй, тогда узнаешь.

— О боже, — Ашер обернулся ко мне с широко открытыми глазами. — Что, если об этом узнают в СМИ?

— Ты накажешь меня?

Внезапно, директор поднялся на ноги, словно ему стало очень неудобно сидеть. Он подошел к окну и выглянул наружу, явно в расстроенных чувствах. Ашер жестами подсказал мне действовать, и я кивнула, доставая из сумки телефон. Я сфотографировала стену. Мельком взглянув на его экран, я поняла, что блики оказались проблемой. Я перевела взгляд на директора.

— Обязательно.

— Я — адекватный человек, — всё ещё глядя в окно, произнёс директор Рэлей. — Надеюсь, вы понимаете, насколько это серьезно…

— Обещаешь? — Обещаю.

Пока директор бубнил что-то себе под нос, я наклонилась в сторону, пытаясь сделать фотографию с другого ракурса. Блики всё ещё мешали мне. Я слегка приподнялась на носочки, отрываясь от стула, и склонилась вперед.

— Ах, я согласна! Накажи меня! Накажи своими поцелуями…

Всего через миг после того, как я сделала фото, директор обернулся к нам. Я бросила мобильник в карман и попыталась вернуться на свой стул. Ашер соображал быстро и тут же попытался отвлечь его: он отклонился на стуле назад и опрокинул его, падая на пол с воплем кота, которого бросили в ванную с ледяной водой.

В его белой кафельной ванной она почистила зубы его зубной щеткой. Она была совсем без всякой одежды, а он стоял за ней и обнимал ее за талию, встречаясь с ней в зеркале взглядом и улыбаясь ей, и она думала, какой это прекрасный способ чистки зубов. И когда она почувствовала его эрекцию, толчки и нетерпеливые, ищущие прикосновения, она подумала: «О да, это самый лучший, самый прекрасный способ».

Директор Рэлей был ошарашен. Я бросилась к Ашеру.

Он настоял на том, чтобы они вместе помылись под душем. Сначала она сопротивлялась, говорила, что за ширмой нет места двоим. Но потом, когда она медленно и тщательно намылила его, а потом он намылил ее точно так же — медленно и старательно, и они стояли обнявшись, и вода нескончаемые минуты лилась на их поднятые вверх лица и на их тела, — тогда она поняла ритуал совместного мытья в душе как новый любовный опыт.

— Только не подавай в суд! — воскликнула я.

Это было так же прекрасно, как и раньше… Но когда они опустились на кафельный пол и сели, и она почувствовала, как он входит в нее, это было уже нечто совсем другое. Она и представить себе не могла, что это могло быть настолько утонченным и одновременно эротическим.

— Суд? — в ужасе повторил Рэлей.

Еще раньше, когда Джонатан отправился к стюарду, чтобы взять у него поднос с завтраком, он обнаружил под дверью целую кучу телефонограмм — следствие того, что накануне вечером он не снимал телефонную трубку. Сейчас он быстро пробежал их глазами. Каждое послание представляло собой панический вопль из его офиса, казалось, служащие впали в истерику от невозможности связаться с ним.

— Где я? — простонал Ашер.

— Черт, — пробормотал он.

Миссия выполнена.

— Что такое? Что-нибудь случилось?



— Ничего особенного. Просто ни с того ни с сего люди, зарабатывающие больше двухсот тысяч, растерялись только оттого, что я выпал из пределов их досягаемости на… Неужели всего на сутки? Можно подумать, что я не кто иной, как президент Соединенных Штатов, который вдруг снялся с места и пропал из вида.

— А раньше тебе приходилось исчезать на сутки?

ГЛАВА 35

— Кажется, нет.



Она улыбнулась:

— В таком случае ты сам виноват.

Айви забрала меня после школы — плохой знак. Хуже того — она сама вела машину.

— Пожалуй, ты права. Может, мне следует взять тебя к себе работать, если ты такая смышленая. Ты бы навела там порядок. Как насчет должности исполнительного помощника? Подумай. Хорошая зарплата, баснословные льготы.

Она рассмеялась:

— Испытательный срок? — спросила она, стоило мне сесть в машину. — Ты пробыла в школе меньше двух недель, и успела заработать испытательный срок?

— Льготы очень соблазняют, но боюсь, такая работа не придется мне по душе.

Конечно, это была шутка, но вдруг он отчетливо осознал тот факт, что, обсуждая тысячу всяких вещей, они никогда не говорили о ней — вообще не касались ее планов, — а ему ради своего собственного благополучия надо было знать о них все.

Она начала выезжать со стоянки, и я поспешно пристегнула ремень безопасности, вспомнив, что Адам рассказал мне об её навыках вождения.

В последние несколько часов он постоянно занимался с ней любовью и сейчас наизусть знал ее тело. Он знал любое выражение ее лица, изучил подробно каждую черточку в нем, так что с закрытыми глазами мог точно воспроизвести в воображении ее облик, вплоть до самых мелочей. И все же он ничего не знал о ней. Он без конца говорил о своем детстве, но о ее детстве ничего не узнал. Он даже не знал, почему она едет в Штаты. Намеревалась ли она остаться в Нью-Йорке или, как и он, собиралась сразу же лететь на побережье. Она актриса, у нее, вполне понятно, могли быть дела в Голливуде.

— О чём ты только думала? — спросила она.

Но ему придется начинать с самого начала. Спросить ее, чем она занималась. На этой стадии их отношений ему было неловко признаться, что он пытался расследовать ее прошлое, несмотря на то что почти сразу же прекратил расследование. Некоторым женщинам могла бы польстить такая реакция на первое произведенное ими впечатление, но он был уверен, что Андрианна к ним не относится. Скорее всего, она страшно возмутится, и будет права. С его стороны это был невероятно наглый, даже подлый поступок.

Почему-то слова «я собирала информацию о политическом заговоре, от которого ты просила меня держаться подальше» не хотели слетать с моего языка.

Но потом он во всем ей откровенно признается. Тогда, когда они смогут посмеяться над этим вместе. Это могло бы превратиться в одну из смешных историй, которые люди рассказывают о самих себе — как они встретились и какие творили глупости.

Он уселся в большом удобном кресле, напротив кровати.

— Ты же знаешь, что сейчас происходит, Тэсс. Знаешь, над чем я работаю. Ты правда думаешь, что у меня есть время на то, чтобы разбираться с подростковыми проблемами с поведением?

— Итак, чем же ты занимаешься?

— Занимаюсь? — Она провела языком по губам, выигрывая время, не желая развивать эту тему.

«Богатая девушка, бедная девушка, нищий, вор…»

Её слова ранили меня сильнее, чем я ожидала.

— Я актриса. Не знаменитая, может быть, даже посредственная. Но это и есть мое занятие, более менее.

На секунду он забыл, что в действительности хотел спросить у нее — куда она поедет, когда они прибудут в порт.

— Я не пыталась быть проблемой.

— Что за странное выражение, — упрекнул он ее, — «более менее»?

— Ты можешь хотя бы сказать мне, почему? — хрипло спросила Айви. — Ты думаешь, что я тебя игнорирую? Ты злишься из-за того, что я позаботилась о ситуации Вивви?

Она пожала плечами, ей не хотелось обсуждать отсутствие у нее интереса к изображению чужих страстей или отсутствие честолюбия вообще.

— Дело не в тебе.

— Оно тебе не нравится? — спросила она, чуть улыбнувшись.

— Я так сильно стараюсь, Тэсс, — голос Айви смягчился. — И я думала… — она запнулась, затем подрезала чью-то машину. Нам вслед прозвучал звук клаксона. — Я думала, что мы справляемся. Думала, что ты начинаешь мне доверять. Думала…

— Черт побери, совсем не нравится. Если ты актриса, тогда ты должна быть самой лучшей актрисой или, по крайней мере, думать, что ты самая лучшая. А если ты так не думаешь, ты никогда не станешь ею.

Мои глаза обожгли слёзы. Я не была уверенна в том, почему я плакала. Потому что Айви вела себя так, словно я пересекла какую-то черту или потому что большая часть меня хотела, чтобы наши отношения изменились, хотела, чтобы всё стало как раньше.

Она решила обратить это в шутку:

Хотела, чтобы наши отношения улучшились.

— Я открою тебе тайну, если ты пообещаешь не удивляться и не сердиться на меня. У меня нет ни малейшего желания стать самой лучшей, даже если это было бы в моих силах.

— Прости, что я усложняю тебе жизнь, — я смотрела на дорогу сквозь лобовое стекло.

С одной стороны, он все-таки был поражен. Он не мог себе представить, как это можно не стремиться быть лучше всех. Такой взгляд ему был абсолютно чужд. С другой стороны, его невольно впечатлило такое равнодушие. Возможно, именно этим она и отличалась от других.

Будет больно, только если я позволю. Я дала отпор зарождающимся во мне эмоциям.

Он так и не смог спросить о ее планах в Нью-Йорке. Но он надеялся, что разговор об этом зайдет до того, как они сойдут на берег. Кроме того, ему надо было все обдумать. На тот случай, если она не собиралась лететь на побережье, он должен иметь наготове предложение — заманчивое предложение. Такое, от которого она не сможет отказаться.

— Тэсси, — произнесла Айви.

Было уже девять вечера, когда они вспомнили про ужин. Просматривая последние сообщения из своего офиса, он попросил ее сделать заказ.

Я уставилась на свои колени, заставляя себя не волноваться об этом. Меня зовут Тэсс.

— Хорошо. — Она подняла трубку телефона, который стоял на кофейном столике перед серо-голубой софой. — Что тебе хотелось бы поесть?

Айви сильнее сжала руль.

Широким шагом он пересек комнату по мягкому ковру, подошел к ней:

— В мире нет ничего важнее нас с тобой.

— Тебя!..

Я почувствовала себя так, словно она вонзила мне в живот нож. Я прижала к нему руки. Я не могу это сделать. Не с ней. Мы тонули в тишине, как утопающий тонет в воде. Ни у одной из нас не было возможности остановиться.

— Думаю, у меня возражений не будет, — шепнула она и нежно положила трубку на место.

— Я люблю тебя, — Айви нарушила тишину тремя словами. — Веришь ты в это или нет, слышишь ты это или нет, я люблю тебя. Ты моя…



Сестра, — подумала я, чувствуя, как сжимается моё горло. Уж очень долго это слово имело для меня запутанное значение.

Когда они снова подумали о еде, было уже очень поздно. Он сказал:

— Ты — моя семья, Тэсс. А я никогда не было хороша в семейных отношениях. Я не была хорошей дочерью. Не была хорошей внучкой. Но я стараюсь быть сестрой, которую ты заслуживаешь.

— Ты знаешь, чего мне сейчас хочется? Устроить пир. Настоящий праздник.

Айви свернула на свою улицу и замедлила ход.

— Считай, что ты наказана.

Ее так и подмывало спросить: «А что мы будем праздновать?» Но передумала. Она прекрасно знала, что он собирается праздновать, и даже лучше, что слова не были произнесены. Может, наступило время дать ему понять, что то, что он собрался праздновать, было достойно разве что самой скромной вечеринки. Но у них был еще один день и она еще не была готова…

— Наказана? — не веря своим ушам, переспросила я.

Айви свернула на подъездную дорогу к своему дому.

— Как ты думаешь, что заказать для такого праздника? Толстый сочный гамбургер, много жареного лука и двойную порцию жареной картошки? И ни в коем случае не телятину с грибами. Я-то знаю! Бутерброд с сосиской, густо намазанный горчицей и острой приправой! — дразнила она.

— Не планируй куда-нибудь пойти в ближайшие две недели, — к концу предложения она явно думала о чём-то другом. Я проследила за её взглядом к темному седану на другой стороне улицы.

— Оставайся в машине, — отстегнув ремень, сказала она мне.

— Ты смеешься надо мной и моим пристрастием к уличной американской еде, но я тебя прощаю. Я знаю, какие снобы вы, европейцы, по части кулинарии. Для меня это все не имеет значения. Более того, я могу тебе точно сказать, что бы мне хотелось видеть из еды на нашем празднике.

Через какой-то миг она уже стояла на подъездной дороге, а Уильям Кейс направлялся к ней так, будто этот дом принадлежал ему, а она была всего лишь гостьей.

— Расскажи, — кающимся голосом попросила она.

Моя рука рванула к дверной ручке. Айви сказала мне оставаться в машине. Я потянула за ручку и приоткрыла дверь. Она не говорила, что я не могу слушать, оставаясь на месте.

— Конфеты «фадж»[9], шоколадный слоеный торт, пирожные с малиной и мороженое с сиропом, фруктами. Мороженое обязательно, всех сортов — с шоколадной стружкой, орехами, политым ромом, арахисовым маслом, не говоря уже о фисташках… — Он поднял трубку и вызвал службу заказов. — Ты так разожгла мой аппетит, что у меня слюнки потекли. Какое мороженое тебе хочется? Только назови, и оно твое, — сказал он с таким видом, будто предлагал ей выбор из бриллиантов, изумрудов, рубинов или на худой конец луну со звездами.

Голос Уильяма Кейса был довольно звучным.

Она рассмеялась и покачала головой:

— Нам нужно поговорить.

— Ты похож на маленького мальчика на своем дне рождения, который уже получил свои подарки и предвкушает мороженое и торт. Ты и к жизни так относишься? Как к одному большому дню рождения?

— Вам нужно уйти, — на последнем слове Айви повысила голос.

Он удивился, посмотрел на нее и положил трубку на место.

— Я думал, мы достигли согласия. Когда президент пришел к тебе со своими мыслями об Эдмунде Пирсе, ты должна была поддержать его.

— Да. По крайней мере, мне бы хотелось этого — день рождения с подарками, перевязанными шелковыми лентами.

Кейс хотел, чтобы кандидатуру Пирса выдвинули на эту должность. Мой мозг работал на максимальной скорости. Я подумала о фотографии на моём телефоне. Уильям Кейс был там — где бы это «там» не находилось — вместе с Пирсом и отцом Вивви. Моя рука сильнее сжалась на дверной ручке.

— И воздушные шарики?

— Я ни на что не соглашалась, — спокойно сказала мужчине Айви. Я гадала о том, считает ли она, что он как-то замешан в это дело. Гадала о том, подозревал ли его Адам.

— Воздушные шарики, и специальные шляпы, и поздравительные плакаты. Черт побери, почему бы и нет? А по-твоему, какая должна быть жизнь?

— Ты должна держать своего президента в узде, — слова Кейса прозвучали как обвинение.

Бог мой, что я думаю о том, какая должна быть жизнь?

— Он и ваш президент, — ответила Айви.

— Я думаю, что мне бы хотелось, чтобы жизнь была, как… как… секс пополудни…

— Нет, — рявкнул Кейс. — Он не мой президент и никогда им не будет. Это ты помогла ему оказаться в этом офисе.

Хотя он и не мог предугадать, что ответит она на его вопрос, ее ответ настолько поразил его, что невольно он перевел глаза на указатель времени, светящийся на видеомагнитофоне, который стоял перед кроватью. Без пятнадцати двенадцать. Потом он посмотрел на иллюминаторы, через которые в комнату проникал лунный, а не солнечный свет. Он сел на кровати и посмотрел в ее потемневшие янтарные глаза.

— Он победил как во время голосования избирательной коллегии, так и на выборах.

— Как это, секс пополудни? — повторил он. — Как это понять?

Кейс нахмурился.

Она слабо улыбнулась:

— Это ты выиграла для него голосование избирательной коллегии и выборы! — он сжал руки в кулаки. Затем он навел указательный палец на Айви. — Я научил тебя всему, что знал, поднял тебя из ничего. Я обращался с тобой, как с дочерью, а ты отблагодарила меня, усадив в Белый Дом человека, которого я презираю.

— Знаешь, это как удивительный сюрприз… неожиданный и искренний. Ты занимаешься любовью и видишь в окно — весь мир купается в теплом, мягком, золотом сиянии, и… это так прекрасно, как если бы ты похитил золотые мгновения у жизни… — у вечности.

Айви переняла его ледяное спокойствие.

Ее глаза блестели, а он сидел неподвижно, захваченный ее словами.

— Во время выборов мы оказались по разные стороны баррикад, Уильям. Это вы сказали мне не возвращаться. Вы не имеете права приходить сюда и просить меня об услугах.

— Ещё как имею! — Кейс потряс кулаком, словно ударяя по воображаемому столу.

— А дальше?

Неподалеку хлопнула дверь машины, и они оба обернулись.

— И ты понимаешь… Глубоко в душе ты понимаешь, что испытываешь большее, чем просто сексуальное наслаждение, что это и есть любовь, в ее самом необыкновенном, возвышенном смысле. Это как будто ты занимаешься любовью на нежно-розовых шелковых простынях или на белой меховой шкуре. Это все равно что ходить по алому бархату, и пить искристое вино, и чувствовать, как оно взрывается у тебя в голове и льется прямо к тебе в душу; это значит слушать удивительную музыку, которую могут услышать только двое. Это значит вдыхать ароматы самых изысканных в мире духов — в комнате, полной цветов, и все время смеяться…

— Прямо перед домом? — в нескольких шагах от них остановилась окруженная личной охраной президента Джорджия Нолан. — Вы решили обсудить это прямо перед домом? Серьезно, Уильям?

Она откинулась на пуховые подушки, темные волосы рассыпались по обнаженным атласным плечам, глаза полуприкрыты, она как будто была где-то далеко от него, погруженная в собственные видения.

Несколько секунд Уильям Кейс молчал. Его взгляд замер на Джорджии. Я выгнула шею, стараясь рассмотреть выражение её лица.

— Да… — сказала она хрипловатым шепотом. — Вот какая должна быть жизнь. Как секс пополудни, удивительный подарок перед заходом солнца.

Они друг друга знают. Это читалось в его взгляде. Они очень хорошо друг друга знают.

Он был зачарован. Она нарисовала перед ним картину, которую, доживи он до ста лет, никогда не сможет изгладить из своего воображения. Во рту у него пересохло, ему показалось, что ему трудно дышать. Он не мог ни о чем думать. Он знал только одно, что он должен овладеть ею снова, немедленно, сейчас же, но он также знал и то, что он хотел бы сделать это так, как она описала, — не мороженое и шоколадный торт, а поцелуи шампанского, любовь на шелковых простынях, в комнате, залитой золотым светом… Любовь, похищенная у вечности.

— Мы оба знаем, что юридический комитет отнесется к Пирсу куда мягче, чем некоторые из его сверстников, — Кейс восстановил свой голос. На этот раз его голос звучал тише, чем прежде, но настолько же авторитарно.

— Благодарю, — ласково произнесла Джорджия, — за ваш совет. Мы его учтем.

Он достал из шкафа ее меховое манто и бросил его на пол, подошел к иллюминаторам и закрыл их, чтобы не мешал лунный свет. Они оставались в полной темноте, пока он не включил по очереди все лампы, осветившие комнату ярким желтым светом.

Джорджия явно не нуждалась в его услугах. С таким же успехом она могла приказать ему убираться отсюда.

— Вот… — Он поднял ее с кровати, бережно уложил на мех и опустился на колени рядом с ней. — Я превратил ночь в день, поменял свет луны на свет солнца…

Кейс поправил свой галстук и бросил последнее слово на прощанье:

— Так жаль доктора, — произнес он. — Человек покончил с собой, потому что его уволили из Белого Дома. Это выглядит не слишком-то хорошо.

— Ты это сделал, — прошептала она, глядя на его красивое бронзовое тело, сиявшее в золотом искусственном солнце, которое он только что создал, в его сияющие глаза. Она знала, что даже если солнечный свет не настоящий, все остальное было настоящее. Такое настоящее… такое совершенное… каким не будет никогда.

— Это трагедия, — кратко ответила Джорджия. — Наши мысли с семьей майора Бхарани.

Она протянула ему руки, и он взял ее и овладел ею с грубостью, порожденной похотью. Но даже полностью поглощенный своей горячей страстью, он знал, что она родилась из любви — любви к этой красивой, экзотичной женщине. И еще он знал, что хотел этого так, как никогда ничего не желал…

Я почувствовала, как к моей голове притекает кровь. Мои руки онемели. Так жаль доктора.

Она смеялась, думая о том, как ей удалось обмануть вечность, украсть у нее намного больше, чем несколько золотых мгновений, но когда он спросил, почему она смеется — внезапно приревновав ее ко всему вокруг нее, что не включало его самого, — она сказала ему, что смеется просто от счастья. Он остался доволен этим ответом, потому что и сам чувствовал, как взрывается от счастья.

— Майор Бхарани мертв? — спросила Айви. — Когда это произошло?

— Утром мы поженимся.

Ни Первая Леди, ни отец Адама не ответили. Они переглянулись.

— Что? — Она перестала смеяться. — Что ты сказал?


Отец Вивви мертв. Он убил судью Маркетта, а теперь он мертв.


— Ты слышала. Утром мы поженимся. Так поется в одной песне, ну, ты знаешь… — и он пропел несколько строк для нее, забыв о том, что его слух оставлял желать много лучшего.

Кейс наконец-то оторвал взгляд от Джорджии и обернулся к Айви.

— Тебе всегда не хватало решительности для этой работы, — сказал ей он.

— Поженимся! — Она уставилась на него, как будто он сошел с ума.

Затем он ушел — прочь от неё, от Джорджии, мимо машины.

Зачем ему это надо? Почему он не хочет понять, что это всего лишь роман на пароходе, который и не рассчитан на то, чтобы продолжаться вечно? В отчаянии она жестом обвела рукой ярко освещенную каюту.

Я толкнула дверь и распахнула её. В один миг я ещё находилась в машине, а в следующий уже стояла рядом с ней. Нас с Уильямом Кейсом разделял один лишь седан. Он заметил меня и его глаза широко распахнулись.

— Весь этот солнечный свет подействовал на твою голову. Разве ты не знаешь, что слишком много солнца тебе вредно?

Он не знал, что я была здесь.

Он рассмеялся:

Как и Первая Леди.

— Я рос в Калифорнии, у меня с солнцем прекрасные отношения. Мы там знаем, как с ним обращаться.