За спиной Хавиша совершенно бесшумно появились три чудовищные человекоподобные фигуры. Они вышли с узкой лестницы, ведущей вниз в караульню, где должен был находиться Ратхиш. Фигуры отличались друг от друга — одна была черной, другая с плечами как у быка, а третья была маленькая и очертания ее скрывались серой хламидой.

Второй стражник перевернул бочонок.

— Вот… — сказал он и склонился над шестигранниками, желая взглянуть сколько ему выпало, но его желание так и не осуществилось, потому что ему отрубили голову.

Голова шлепнулась на стол, задев шлемы, и медные монеты рассыпались.

— Демоны! — заорал Матхур, пытаясь дрожащими руками дотянуться до алебарды, приставленной к стене.

Один из демонов встряхнул космами и проткнул Матхура. Стражник схватился за лезвие, из горла у него хлынула кровь и он упал макушкой в собственный шлем.

Дальше по коридору послышались торопливые шаги и на миг из открывшейся двери показалось улыбающееся лицо. Завидев троих демонов, лицо враз перестало улыбаться и попыталось скрыться, но у него во лбу вдруг вырос кинжал. Тело с громким стуком повалилось в коридор.

Раздался истошный женский крик.

— Он был не один, — пробормотал Серзак.

Конан уже несся вперед, вращая мечом.

Горкан перевернул лежащего у порога на спину. Лицо было молодое и даже красивое, если бы не кинжал во лбу.

— Не так уж я и не пригоден, — заметил Серзак, выдергивая кинжал. Старик тяжело дышал, но был полон рвения.

Конан выскочил за дверь и остановился перед крутой винтовой лестницей. Он заметил краешек зеленого платья, с шуршанием скрывающийся за поворотом. Остро и вкусно пахло жарящимся мясом.

Северянин обуздал желание прыгать по ступенькам как горный лев и стал подниматься осторожно, прислушиваясь к звукам сверху. Громкие голоса — мужские и женские — разом обрушились на него. Он понял, что убегающая женщина открыла дверь в помещение, где было полно народу.

— Ну что там? — осведомился подошедший Горкан.

— Тут нам придется попотеть, — ответил Конан и сделал знак прислушаться.

Горкан обнажил зубы в хищной ухмылке.

— Похоже на крики стервятников над павшим слоном, — заметил он.

— Слона они вряд ли дождутся, — без тени улыбки заявил Конан.

Серзак побледнел больше обычного.

— Не нравится мне все это, — сказал он. — Я, конечно, хочу попасть по ту сторону крепости, но зачем же с такими трудностями…

— Заткнись, — прорычал Конан.

Наверху раздались возмущенные яростные вопли. Все голоса перекрывал мощный бас, гудящий как труба, призывающая на последний бой. Для многих и многих это обещало быть не только сравнением.

— Вниз, за мной! — вещал бас. — Мы покажем этим ублюдкам! — Что именно хотел показать обладатель баса так и осталось невыясненным.

Он первым, следуя своему призыву, выскочил на лестницу и столкнулся налитым кровью взглядом с ледяным взглядом киммерийца.

Четыре удара сердца понадобилось Конану, чтобы преодолеть расстояние в десять ступеней. Жирный боров с гулким голосом действовал, не раздумывая. Скорее всего, не от избытка смелости и лихого безрассудства, а оттого, что думать не умел, ибо если бы он умел, то не составило бы особого труда понять, что бросаться с обглоданным окороком на человека, вооруженного двуручным мечом, по меньшей мере, равнозначно самоубийству. Конану было даже жаль беднягу, когда он раскроил ему череп. Серое мозговое вещество там все-таки было.

Другие воины тоже не блистали тактикой. Они теснились в узком проходе, где многочисленность вовсе не являлась достоинством.

Конан бросился на них со свирепостью дикого кабана.

Лестница в несколько мгновений покрылась кровью и вывалившимися внутренностями. Толпа слегка протрезвела и отхлынула назад, в освещенный факелами большой зал.

Северянин, ступая по трупам, последовал за толпой.

Тени прыгали по завешанным темными гобеленами стенам. Столы ломились под тяжестью зажаренных целиком свиней и горами различных фруктов. Кости и объедки валялись всюду, вперемешку с пьяными солдатами, которые, почуяв неладное, начали подниматься. Дым и жар валил из открытой кухни, где спиной к происходящему, продолжали орудовать голые по пояс потные повара.

— Руби его! — истошно завопила блондинка в зеленой одежде, стоявшая у дальней стены, запуская в киммерийца глиняным кувшином, который оказался наполнен вином и летел через зал, разбрызгивая животворящую жидкость. — Гинкуш, ради меня!

Бородач в рогатом шлеме с белым хвостом яка пробирался к незваному гостю, держа в руке тяжелый топор с двумя лезвиями, следя за варваром. Конан с неподвижным лицом ждал воина, у его ног смешались вино и кровь.

Гинкуш прыгнул вперед и ударил, с силой разрубив воздух. Северянин увернулся с легкостью, которой позавидовала бы голодная пантера, хватающая добычу, и нанес ответный удар. Солдат едва успел отпрыгнуть, но сделал это настолько неудачно, что подвернул ногу и со стоном повалился прямо на осколки кувшина. Они не добавили ему ни мужества, ни сил. Он попытался заползти под стол, но Конан милосердно ударил его сапогом в висок, отправив в черное беспамятство.

Другой воин, протрезвев лишь наполовину, попытался нанести киммерийцу удар ножом, и тотчас поплатился за это, извиваясь в луже крови, посреди собственных внутренностей, вывалившихся из распоротого живота.

— Берегись! — Кинжал Серзака сверкнул словно жало кобры, пролетев мимо лица киммерийца и воткнувшись в горло блондинке, которая выронила из поднятой для броска руки тонкий стилет.

Горкан, оказавшийся рядом, работал как жнец в поле. Он считал, что лучше иметь за спиной настоящих мертвецов, чем просто мертвецки пьяных.

Дородный темнокожий воин в шлеме с черным хвостом яка бросился на Конана с алебардой. Северянин отклонил удар в сторону и пока воин вытаскивал лезвие алебарды из стола, локтем вбил ему кадык в глотку.

Снова послышался крик Серзака.

Нечленораздельный, сдавленный крик человека, которого душат.

Конан огляделся и увидел, что рядом со входом на кухню двое здоровых солдат держат беднягу на весу за горло. Киммериец бросился на обидчиков Серзака. Они отпустили его, и с громкими воплями кинулись на Конана, вынимая из ножен свои широкие кривые мечи.

Голова одного из них сразу слетела с плеч, ливнем хлынула кровь, черты лица превратились в черты персонажа трагического театра масок. Стальной шлем под легкомысленной шапочкой спас череп второго от продолжающего свой смертоносный путь лезвия, которое скользнуло, срезав ему правое ухо.

Серзака, оставленного без присмотра, опять схватили.

Длинные рыжеволосые руки обхватили старца за грудь, сильно ограничив его свободу движений. Но не настолько, чтобы он не смог дотянуться правой рукой до глаза противника. Вендийский воин разразился пронзительным криком зарезанной свиньи, сжимая зияющую пустотой глазницу. Серзака, однако, не отпустил.

На помощь ему подоспел еще один рыжебородый вендийский солдат и приставил к горлу старца острый как бритва нож.

— Бросайте оружие! — заорал он под аккомпанемент продолжающего выть от боли соратника и для убедительности сделал на шее Серзака неглубокий разрез.

Сказитель отчаянно захрипел и забился, словно пойманная в силки птица. Он пытался что-то сказать, но не мог.

— Бросайте оружие! — повторил солдат.

Слезы лились по лицу старика, слезы боли и унижения.

Ни у Конана, ни у Горкана ни на миг не возникло сомнения, что произойдет, когда они сложат оружие. Смерть улыбалась всем троим своим извечным ироническим оскалом.

— А что это тут у нас происходит? — осведомился ласковый медоточивый голос, и в зале с видом отца семейства, заставшего своих чад за фривольными играми, появился тучный человек с круглым, улыбающимся как солнце лицом. На человеке был расшитый золотыми драконами шелковый халат, черная шелковая шапочка, завязанная под подбородком и сафьяновые сапоги с непомерно длинными носками, загнутыми вверх и вбок.

— Демоны, раджа Гириш! — доложил воин, выскочивший из-под стола и распростершийся ниц перед повелителем. — Да падет на них твой праведный гнев!

— Гнев мой скорее падет на тебя, ничтожный раб, — сказал Гириш, наступая ногой на спину воина.

Девушки с тонкими талиями, стайка которых находилась за спиной повелителя, рассмеялись как маленькие серебряные колокольчики, смущенно прикрывая рты хрупкими пальцами. Два огромных воина с закрытыми лицами, стоявшие по обе стороны от верховного стража, выступили вперед, и один из них молниеносно обнажил меч, ожидая приказа хозяина.

Гириш ленивым равнодушным взглядом провел по залу, остановившись на Конане лишь на мгновение, но когда взор его пал на Серзака, лицо повелителя преобразилось.

— Ты? — Губы раджи изобразили бутон тюльпана, а брови поднялись вверх, как крылья собирающейся взлететь птицы. — Что делает столь уважаемый мною человек в такой странной компании кровожадных демонов?

Солдат, державший нож у горла Серзака побледнел, рука его безвольно опустилась. Рука второго разжалась, и он тихо сполз по стене, как опорожненный бурдюк с вином.

— Вообще-то мы не собирались никого убивать, — заявил освободившийся старец.

Конан и Горкан с изумлением поглядели на него.

— Ну ладно, верю, что вы не демоны, — сказал Гириш, подняв к груди пухлые ручки и сложив их в приветственном жесте, и коротко мелко поклонился. — Пусть твои друзья отдохнут. Я предоставлю им лучшие условия. А нам нужно поговорить наедине.

25

Отдых в лучших условиях, по мнению Гириша, как выяснилось, состоял в том, что гостей приковали цепями в начисто лишенном света подвале, наполовину заполненном вонючей жижей, которую даже с некоторым преувеличением трудно было назвать теплой. При этом с гостей полностью сорвали одежду и слегка побили, в частности и по лицу, когда они никак не могли ответить.

Конан сразу понял все это, очнувшись. Тяжелый запах ударил в ноющий нос, замерзшие ноги с трудом чувствовались, вытянутые руки затекли. Вонючая жижа, хлюпая, медленно, но верно поднималась. Нестерпимо жутко болела голова, она напоминала расколовшийся камень для метательной машины. Конан провел языком по разбитым губам и сплюнул скопившуюся во рту кровь. Он отчетливо помнил, как стайка тонкостанных девушек окружила их с Горканом и они, разомлев от серебряных голосков и прикосновений хрупких пальцев, позволили себя уговорить убрать мечи в ножны. Гостей принялись щедро потчевать мясом и вином, пока вокруг молчаливо суетились наголо бритые рабы в черных одеждах, убиравшие трупы и приводившие корчму в порядок. Конану понравилось местное вино и девушки. После славной драки это было вдвойне приятно.

Девушки говорили на незнакомом языке, забавно растягивая гласные. Киммериец не понимал, о чем болтают красавицы, может быть они ругают его последними словами, но при этом они так улыбались и их глаза излучали такое нежное мерцание, что варвар ни на мгновение не мог стереть с лица дурацкую улыбку. Две девушки сидели у него на коленях, а одна забралась под стол и терлась о его ноги, изображая мурлыкающую кошечку.

— Пожалуй, мы не напрасно прогулялись, — расслабленно заметил Конан. — Даже если Серзак все наврал, я ему заранее прощаю. Только я бы здесь ненадолго задержался.

— Ты прав, — сказал Горкан, отрываясь от губ красавицы, чтобы протянуть руку к кувшину с янтарным вином. — Я бы тоже задержался. Ненадолго, разумеется.

Рабы принесли несколько музыкальных инструментов. Что-то вроде арфы, две свирели разной длины и две пары металлических тарелочек, связанных между собой голубыми шелковыми ленточками. Оставшиеся не у дел красавицы принялись ублажать гостей игрой и пением. Конан так расчувствовался, что попытался подыграть музыкантшам ударами могучего кулака по столу, но быстро убедился, что не совсем попадает в такт, и бросил это занятие.

Следующим ярким воспоминанием был долгий сводчатый коридор, где рабы в меру сил помогали гостям удержаться на ногах. Коридор качался, словно они находились не в каменной крепости на твердой земле, а на галере, попавшей в жестокий шторм.

Девушек уже почему-то не было.

— А где девушки? — взревел Конан, отбросив помощников к стенам. — Где мои красавицы? — продолжал вопрошать он, но ни рабы, ни Горкан, висевший на руках помощников, словно мешок с костями, не ответили киммерийцу. Смутное подозрение закралось в душу Конана. — В вине был яд! — заорал он и попытался приблизиться к соратнику, но тут на голову Конана обрушился сокрушительный удар, все сильно поплыло перед глазами и пропало в кромешной тьме.

— Ну и как мы здесь оказались? — спросил Горкан, слегка погремев цепями. Жижа заколыхалась. Где-то неподалеку запищали крысы.

— Нас вероломно отравили, — объяснил Конан. — В вине был яд.

— Я мог бы это предположить, — сокрушенно вздохнул кешанец.

— Только в таком гиблом месте, как это, понимаешь, что значит свобода, — сказал Конан. — И понимаешь, что хотели сказать древние мудрецы, говоря, что душа и тело взаимно сковывают друг друга. Сила души — это слабость тела, и наоборот. Многое я бы отдал, чтобы вновь ощутить воздух, не ограниченный в передвижении, тот воздух, что называют ветром. И я бы хотел хотя бы еще раз взглянуть в безграничное небо.

Жижа заколыхалась сильнее и раздался оглушительный хруст костей. Цепь снова загремела и что-то громко плюхнулось в воду, обдав Конана фонтаном грязных вонючих брызг.

— Ты что там делаешь? — обеспокоено спросил он, отплевываясь.

— Освобождаюсь, что же еще, — сказал Горкан.

Снова раздался хруст костей, грохот цепи и новый фонтан брызг.

— А, так они и ноги нам сковали, — недовольно заметил кешанец.

— Честно говоря, я не чувствую, сковали ноги или нет. Я вообще ног не чувствую, — произнес Конан, вспомнив, как ему показалось, что червь обглодал руку Горкана по плечо. Теперь у него возникли сомнения относительно того, действительно ли ему показалось. Что-то с Горканом было определенно не так.

Раздался тяжелый всплеск и Конан перестал слышать дыхание кешанца.

— Что с тобой? — воскликнул северянин, но ответа не получил.

Крысиный писк становился все громче. Киммериец ждал. Прошло довольно много времени, прежде чем опять послышалось дыхание Горкана.

— Все, я освободился, — сказал он. — Теперь твой черед.

— Но я не могу вытащить руки из колец, — сказал Конан. — Я не могу даже как следует ими пошевелить. У меня нет твоего умения.

— Ерунда, — заявил Горкан. — Умение есть у всех, да и здесь оно не главное. Тут важнее всего забыть на время о боли. — Он вплотную подошел к киммерийцу. — Готов?

— Да, — ответил Конан, задержав дыхание и сжав зубы.

Он почувствовал, как его запястья зажали в стальные тиски и начали медленно закручивать винт. Затем раздался хруст, темнота сделалась огненно-красной, и в ней заплясали сотни маленьких смеющихся демонов с черными крыльями. Конану показалось, что у него больше нет кисти, что ее отрубили ударом тупого топора. Хруст повторился и темнота опять стала обыкновенной темнотой.

— В Кешане я считался лучшим костоправом, — без ложной скромности объявил Горкан. — Ко мне стремились попасть знатнейшие люди Алкменона и Кешлы. Но я не отказывал и бедным. Все страждущие обретали утешение, и никто не уходил со своей болью обратно. — Говоря, Горкан взялся за вторую руку киммерийца. Конан сделал глубокий вдох.

На этот раз он знал, чего ожидать и операция прошла легче. Демонов с черными крыльями уже не было. Только тиски, красная тьма и удар тупого топора.

— По-моему с тех пор утекло слишком много воды, — придя в себя, заметил Конан. — Ты уверен, что все сделал правильно?

Горкан не успел ответить на оскорбление.

Скрежет дверного засова заставил кешанца замолкнуть, даже еще не начав говорить. Заскрипела дверь, и на колышущуюся воду упал прямоугольник тусклого света, в котором стояла, опираясь на косяк, слегка пошатывающаяся тень стражника. Свет упал и на отверстие вентиляционной шахты, забранное железной решеткой. Любопытные дергающиеся мордочки и розовые лапки крыс просовывались сквозь решетку.

— Сейчас я прибавлю этим гнидам сладкой водички! — заявил стражник и покачнулся вперед, едва не свалившись внутрь темницы.

— Давай, давай, прибавь. Им не помешает, — подбодрил гнусный голос. — Будь моя воля, я бы их вообще убил. Жаль, меня тогда не было в корчме. Они бы узнали секиру могучего Кхандина! — Хохот был не менее гнусным.

— Сейчас. — Стражник все еще пытался добраться до своего мужского достоинства, заботливо скрытого в широких кожаных штанах. Глаза его блуждали по воде, стенам и крысам.

Мокрая голова, внезапно возникшая из воды, в первое мгновение ничуть не привлекла внимание стражника — настолько она была неуместна и некстати, но когда у этой головы оказались плечи, а главное — руки, стражник преобразился. Лицо его из довольно-иронического сделалось смертельно испуганным, напрочь перекосилось, так что он вряд ли узнал бы сейчас самого себя, и побледнело как лист пергамента, пролежавший в гробнице тысячу лет. Он даже не смог закричать.

Руки схватили его за щиколотки и сдернули в воду. Другие руки сразу свернули ему голову, чтобы он напрасно не барахтался.

— Да ты что, болван! — заорал гнусный голос и новая тень появилась на пороге с секирой, протянутой рукояткой внутрь темницы. Рукоятка, скорее всего, предназначалась для спасения незадачливых утопающих.

Могучий Кхандин соответствовал собственной характеристике и зычно заорал, завидев освободившегося пленника. Однако его крика никто не услышал и не мог услышать. Толстые каменные стены не пропустили бы и рыка десятка свирепых пещерных львов.

Горкан ухватился за рукоять секиры и дернул ее на себя вместе с орущим Кхандином. Стражник поднял волну, захлестнувшую отчаянно заверещавших крыс. Конан схватил вендийца за волосы и держал его голову под водой, пока он окончательно не успокоился.

— Схожу за ключами, — предложил оказавшийся без дела Горкан.

Он выбрался сквозь прямоугольник света и вскоре раздался его победный ликующий рев. Голова кешанца всунулась обратно в темницу. Он протянул Конану ключи от наножников. В другой его руке была пузатая тыква-горлянка, от которой исходил приятный сердцу винный дух.

26

Лунный свет падал на влагу бассейнов и отсвечивался в каплях на листьях цветов и деревьев. Низко склоненные звезды заглядывали сквозь витую каменную решетку. Стоял аромат мускуса, вендийских духов и юного девичьего тела. Вся закутанная в шелка, золотоволосая служанка, приставленная к Серзаку врачевать его телесные и душевные раны неподвижно сидела перед ним на ковре, освещенная ночным светом с одной стороны и мерцающим пламенем свечи — с другой.

Серзак возлежал на низком диване и потягивал редчайшее вино из драгоценного фарфорового сосуда. Гириш недолго беседовал с ним наедине.

— Много воды утекло с той поры, когда мы виделись в последний раз, — начал он, проведя гостя в комнату, сплошь отделанную ореховым деревом с инкрустациями из слоновой кости, и усадив на сандаловый стул, покрытый шелковыми подушками.

Сам он поместился в такое же сидение напротив.

— Да, много, — с трудом смог вымолвить Серзак, у которого от продолжающегося ощущения ножа у горла стоял зеленый туман перед глазами.

Тянуло свежей прохладой, сплетались в затейливый узор голоса перекликающихся стражей и ритуальные удары оружия по медным щитам. На темном небе звезды сияли, горели и трепетали чистым, холодным огнем, теряющемся в немой глубине. Полная луна стояла высоко, слабым сиянием светились ледяные шапки гор, а глубокие долины тонули в млечной мути облаков. Летал ветерок, прохладный, как прикосновение храмовой девы, не знавшей мужчину.

— Ты сильно изменился, Серзак, — добавил Гириш после продолжительного молчания.

— У меня были на то веские причины, — ответствовал Серзак, которому с каждым мгновением делалось все хуже и хуже. Лицо раджи поплыло и стало раскачиваться как колыбель, которую старик качал в незапамятные времена, когда сидящий перед ним раджа еще помещался в колыбели. — Самые веские — годы. Они забрали у меня цвет моих волос, мои надежды, мои печали и мои возможности… — Серзак закрыл глаза.

— Ты устал, — заметил Гириш. — Поговорим наедине завтра утром. Времени у нас достаточно.

— Не скажи, — сквозь полусон пробормотал Серзак и уход раджи соединился у него с приходом девы, завернутой в шелк, девы-врачевательницы. Увы, не все недуги были подвластны ее исцеляющему искусству.

Утро застало Серзака на ногах. Он не вытерпел. Слишком сильные запахи, доносившиеся из сада, в котором стояло его временное пристанище, никого не могли оставить равнодушным.

Сад поражал воображение. Дивные плоды зрели здесь на раскидистых, пышных деревьях — абрикосы, сливы, инжир и много других плодов. Розы, фиалки, левкои и гиацинты с анемонами росли купами, наполняя воздух райским благоуханием. Смеялись тюльпаны и маки, плескались фонтаны, золотые рыбки стаями гуляли в двух мраморных бассейнах, белом и черном, всюду висели серебряные клетки и в них звенели и щебетали на разные лады удивительные птицы. На цветах, на траве, на листьях блестела и дрожала утренняя роса.

Гириш появился около полудня, когда Серзаку уже окончательно наскучило одному любоваться садом. Он пригласил гостя пройти в беседку, оплетенную густой и темной листвой базилика.

Серзак сразу же убедился в том, что привычки его давнего приятеля, которого он когда-то держал на руках и который любил при случае оросить рукава сказителя золотым дождем, ничуть не изменились. Он нисколько не стеснялся портить воздух, рыгать и плеваться, не глядя куда, хотя бы и на собеседника. Серзак все время с дрожью ждал, когда Гириш пустит изо рта струйку слюны или заплачет, сморщив лицо, превратившись в жуткого маленького уродца.

Речь его, правда, развилась и стала намного более утонченной. Теперь он не употреблял грубых выражений, держался манерно и с достоинством, и правильно составлял сложные силлогизмы.

— Спутаны страницы книги судеб и никто не знает, какими путями придет к своей гибели, — глубокомысленно заметил Гириш, с поджатыми губами глядя на то, как юные служанки, в почтении избегая взглянуть на своего повелителя, подают на стол.

Медные, серебряные, деревянные и глиняные блюда различных размеров — с украшениями и без — имелись здесь. На каждом лежал свой особый вид пищи. Фрукты, овощи, мясо, сласти — все лучшее, что не без борьбы отдавала человеку природа. Длинные серебряные кувшины возвышались среди великолепия как дозорные башни. Пузатые кувшины из черной глины стояли как приготовленные к битве слоны. Глаза не могли нарадоваться, зубы ныли от предвкушения, язык трепетал, словно муж, впервые приближающийся к жене.

Одна из служанок случайно задела ногу Гириша и князь с нескрываемым удовольствием пнул ее в маленький аккуратный зад. Служанка вылетела из беседки, успев поблагодарить господина за урок.

— Надо их все время учить! — сказал Гириш. — Они совершенно не знают приличий и глупы, как коровы.

Беседовали на этот раз долго и со вкусом. Гириш теперь не качался перед взглядом Серзака. Целительница сделала свое дело. Раджа поведал о том, как достиг сегодняшнего положения, какими путями пробирался сквозь лабиринты власти. Он говорил о своих воинах из скрытого гарнизона, лучших из лучших, которых с детства обучают приемам ведения боя.

— Сто двадцать богов войны в моей власти! — с непомерной кичливостью заявлял Гириш.

Серзаку гордиться было особенно нечем, сначала он вздыхал, покачивал головой, от души насыщался едой, которую умел ценить по достоинству, а потом долго и витиевато жаловался на несправедливость судьбы.

— Лучших она унижает, — подвел он итог и горестно уткнулся носом в чашку. Напиток был не простой.

Легкая пелена возникла вокруг Серзака. Ему нестерпимо захотелось рассказать племяннику обо всем, что он знал. Расписать сокровища города Хорто в самых ярких красках, доступных его хорошо подвешенному языку, отточенному на десятках базаров и в десятках долговых ям и тюрем для бродяг, уклоняющихся от податей.

Он мысленно набросал основной план повествования и уже подбирал начальные слова, как вдруг его грубо прервали — в благоухающем саду появились жуткие существа. Темные, злые, в окропленных кровью одеждах, со сталью во взглядах и руках. Сталь в руках вертелась с ослепительной скоростью, разя вскрикивающих воинов в шлемах с хвостами яков.

— Серзак! — заорало одно из существ. — Держи его!

— Сокровища, несметные сокровища сами просятся нам в руки и рыдают в безутешном горе, не в силах вынести с нами разлуки… — все же начал Серзак по инерции.

Гириш изменился в лице. Он приблизил свои глаза к глазам дяди и зловещим шепотом сказал:

— Мы еще встретимся.

— Куда же ты? — спросил Серзак.

Демоны пробирались сквозь стражников, словно через заросли бамбука. Кровь хлестала из разрубленных тел. Вендийские мужи падали с отсеченными головами, руками, ногами, разрубленные пополам. Ярость двоих чудовищ не знала пределов. Словно сама смерть, смеясь, витала над садом и казалось все цветы и листья стали красными. Вода в двух бассейнах превратилась в кровь. Рыбы в ужасе выбрасывались на берег и умирали, корчась среди когда-то благоуханной листвы.

Раджа захохотал, нажимая на подлокотник своего сидения, сделанный в виде греющейся на солнце змеи, и в тот же миг сидение провалилось под пол вместе с ним.

Конан вырос на пороге беседки, как видение ночного кошмара.

Серзак сполз со своего сидения и стал на колени над отверстием в полу.

— Ушел как червь, — объяснил он.

— Теперь и нам не мешает уйти, — заметил Горкан, вытирая меч о подвернувшийся кстати ковер. Они только что убили десятерых, но в крепости сотни воинов, и кешанец справедливо опасался, что со всеми им не справиться.

— Ушел как червь, — тупо повторил Серзак, раскачиваясь над отверстием. Оно захлопнулось с глухим стуком, но старец ничуть не обратил на это внимания.

Горкан поднес его чашку к носу и принюхался.

— А напиток с секретом, — улыбнулся он.

27

Серзак никак не желал приходить в себя. Он впал в невменяемое состояние, никого не узнавал, а главное — не хотел уходить. Он снова бормотал слова на незнакомом языке.

Конан сокрушенно покачал головой, но задерживаться из-за старика не собирался. Он взвалил его себе на плечо и оглянулся на Горкана.

— Как будем выбираться? — спросил он у кешанца, без особой надежды на определенный ответ. Оставалось уповать на случай, который до сих пор был к ним милостив и позволил почти сразу обнаружить свое оружие и одежду, а потом и выйти наверх, в сад, где оказался Серзак собственной персоной. Правда при этом, они постоянно вынуждены были прокладывать себе путь среди защитников крепости и, к тому же, в конце концов упустили самого главного, но нельзя же требовать от случая слишком много.

Горкан пожал плечами, подтверждая все невысказанные мысли Конана.

Серзак вдруг перестал бормотать.

— А там какая-то большая птица, — спокойно и ясно сказал он, удивляя быстрой сменой состояний. — Смотрите, прямо позади черного бассейна. — уточнил он, чем поверг Конана и Горкана в неописуемое изумление.

Они одновременно взглянули в указанном направлении. Ветви персикового дерева шевелились. Несколько листьев закружились в воздухе.

— Очень большая и странная птица, — продолжал Серзак. — Я только что видел, как она высунулась из листвы. У нее голова крупная, как у человека, нет клюва, нет перьев, и, похоже, нет даже крыльев. Такая совершенно голая птица. Хотя нет, во что-то она одета.

Горкан направился к дереву, обнажая меч с самым решительным видом. Послышался человеческий вскрик и жалобный голос взмолился:

— Не надо, я сам выйду. — Из ветвей показалось лицо вендийского воина. Самого маленького воина из всех, кого прежде довелось встретить в крепости Гириша. — Не убивайте меня…

— Мы тебя не убьем, — почти ласково обратился к нему Конан. Вот, кто им нужен! Вот, кто выведет их из крепости без лишних хлопот! Слава Крому, он догадался спрятаться и они его не пришибли в пылу боя, этого безобидного человека, годного разве что охранять листья от гусениц. — Иди сюда!

— Я выведу вас из крепости, — сказал маленький воин. Он оказался весьма догадлив, и получил за это добродушную улыбку Горкана, при виде которой покрылся красными пятнами.

— Не мешкай, — пожурил Горкан.

Человек устремился к выходу из сада. Серзак предпочел снова впасть в невменяемое состояние, на этот раз — молча.

Они переступили через два трупа, поверженных один на другой, лежащих на пороге с открытыми глазами. Белые хвосты яков были буры от запекшейся крови.

— Учти, — не преминул напомнить Горкан. — Если что…

Но человек и без того дрожал как осиновый лист и вряд ли осмелился бы на обратное предательство. Он видел, что произошло с его соратниками, видел, как эти двое демонов в человеческом обличье расправляются с людьми. Он думал только о том, чтобы поскорее выполнить обещанное, и вел демонов самыми глухими коридорами, заброшенными казармами, полуразрушенными лестницами и пустыми тюрьмами, останавливаясь иногда, чтобы переждать проходящие патрули. В таких случаях меч недоверчивого Горкана оказывался у его горла и давил, пока опасность не миновала.

Тревога, как ни странно, не поднималась. Похоже, все были уверены, что пленники висят в темнице, надежно прикованные к стене цепями, если вообще знали о существовании пленников.

Гириш словно провалился в преисподнюю. Иначе, как считал Конан, крепость уже превратилась бы в растревоженное осиное гнездо и им снова пришлось бы проливать чужую кровь, а может быть и пролить свою.

По лестнице, где пахло лошадиным навозом и было темно как в аду, добровольный проводник привел их в конюшню.

Лошади беспокойно заржали.

28

Сингх, главный конюший Гириша, повинуясь его воле приказал заложить две боевые колесницы. Одну в личной конюшне, другую — в общей. Все было готово. Сингх закончил осмотр в личной конюшне и направился в общую. Он знал, что вчера прибыли странные гости, и воины шептались между собой, что гости эти — не люди, они чудовища в человеческом облике и питаются только человечиной и вином. Главный над ними — карлик с желтыми глазами. Он великий колдун, раз заставил служить себе таких могучих демонов. Раджа тоже оказался околдован и принял черного колдуна за своего большого друга, и всячески старался ублажить его. Сингх не сомневался, что воины преувеличивают, но слухи не возникают на пустом месте.

Рабы встретили Сингха лежа животами на земле, смешанной с соломой и навозом. Лошади ржали в своих стойлах и громко фыркали. Чадящие факелы не способны были полностью разогнать мрак у стойл и стен. Главный конюший кивнул, поднимая на ноги рабов и пожелал осмотреть приготовленную колесницу.

Колеса в шесть спиц поддерживали легкий кузов, покрытый кожей с металлическими накладками. К спицам были прикреплены ножи с зазубринами — вторгаясь в толпу вражеских воинов такая колесница молола их как мясорубка, кромсала их тела с усердием хищной птицы. По бокам кузова были прикреплены два колчана с длинными стрелами. Тугие луки и большой прямоугольный щит находились в подставках из сверкающей меди.

Колесница была запряжена двумя рослыми мощногрудыми конями черной масти. Они нетерпеливо перебирали сильными ногами. Острые, прямо поставленные уши выделялись над длинной гривой. Кони скалили зубы и сверкали огненными глазами.

Сингх с удовлетворением провел ладонью по статной шее одного из животных. Конь яро, нервно дернулся, ударив в землю копытом, и угрожающе оскалил зубы.

— Хорошо. Я доволен вами, — сказал Сингх, обращаясь к рабам.

— Благодарим вас, господин, — заголосили рабы, целуя конюшему обувь. Он с раздражением отдернул ноги от их грязных ртов.

Оставалось последнее, самое важное. Такую работу Сингх всегда выполнял сам. Он вытащил из-за пазухи кожаный мешочек, развязал его и извлек белый, подобный облаку, кусочек хекену. который тотчас стал таять в его руках. Аромат распространился по конюшне.

— Зажмите носы! — приказал Сингх и рабы повиновались.

Главный конюший принялся наносить на колеса, кожаный покров и дно колесницы мазки хекену. Кусочек кончился. Сингх вытер пальцы об одежду и смилостивился.

— Ладно, дышите через нос, — добродушно сказал он.

— Благодарим вас, господин, — снова заголосили рабы.

Лошади в стойлах беспокойно заржали.

— Что такое? — испуганно вскинулся Сингх. — Волки? — Перед его глазами мысленно возник грозящий толстым пальцем Гириш, спрашивающий «Ну что же, как там мои кони?», а рядом с ним обнаженный по пояс палач с жутким инструментом в руках — щипцами для отрезания маленьких кусочков кожи.

— Ловите! — сразу взвизгнул Сингх.

Рабы поднялись на ноги и, схватив палки, забегали по конюшне. Раздался звук разрубаемого мяса и из темноты на свет упал безголовый раб. Следом выкатилась его голова с выпученными глазами. Сингх завопил как свинья на бойне.

Другие рабы, выдернув из стоек факелы, бросились разгонять мрак. Лучше бы они этого не делали. Сингх с ужасом увидел демонов, о которых говорили солдаты. Теперь они околдовали еще и вендийца. Воин показывал на конюшего пальцем и что-то говорил. Ледяной холод охватил все существо Сингха, начавшись в щиколотках, он быстро поднялся к плечам и в следующее мгновение уже сжал голову железным обручем.

Конюший не мог сделать и шага.

Он с замершим сердцем смотрел на то, как жуткие демоны шутя расправляются с рабами. Солдаты не присочинили ничего. Настал день последнего суда, не иначе.

Сквозь полузабытье Сингх почувствовал, как его правая рука из каких-то глупых побуждений и надежд вытягивает из ножен меч, и начинает нелепо им размахивать.

Черноволосый гигант приблизился к Сингху и легко выбив меч у него из рук, провел глубокую черту на его животе. Главный конюший схватился за края кожи, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности, но — тщетно. Силы окончательно оставили его и он упал на землю, уткнувшись лицом в конский помет.

— Я никак не пойму, что это за запах, — осведомился пришедший в себя Серзак.

Конан пожал плечами и указал кончиком меча на поверженного у его ног конюшего, дрожащего в смертном ознобе.

— Не знаю чем, но пахнет от него, — объяснил он.

— Им тут все пропахло, этим роскошным господином, — проворчал Серзак. — Не удивлюсь, если он был любовником нашего гостеприимного сверх меры хозяина. Но колесница его великолепна, — добавил он. — А кони просто безупречны.

Серзак вскочил в колесницу и взялся за плетеные из жил поводья. Кони, почувствовав колесничего, встрепенулись и медленно пошли.

— Ворота! — воскликнул Серзак. — Нужно открыть ворота. Скорее!

Вендийский предатель бросился к подъемному механизму и попытался провернуть рычаг тяжелого барабана. Конан и Горкан устремились ему на помощь. С громким скрежетом тяжелые, окованные металлом, ворота разошлись, уйдя в стенные пазы.

Серая лента дороги вилась вниз по бурому, выжженному солнцу взгорью. Далеко внизу блестела серебром река с множеством притоков и зеленели луга. Серзак не обманул. Серый камень все-таки переходил в цветущую долину со звонкими прозрачными ручьями.

Черные кони пошли быстрее. Простор манил их, заставлял вдыхать полной грудью и двигать крепкими ногами. Левый конь неистово заржал и ударил передними ногами в землю.

— Скорее! — повторил Серзак.

Его спутников не пришлось долго упрашивать. Они вскочили в колесницу. Горкан тотчас схватил лук и вложил стрелу.

— Думаю и это понадобится тоже, — сказал Конан, поднимая тяжелый, в рост среднего человека щит.

Колесница выехала из ворот. С внутренней стороны крепость представляла собой многотеррасное сооружение. Нижняя терраса начиналась чуть выше уровня ворот. До нее при желании можно было легко добраться с помощью обыкновенного копья. Строители явно не думали о возможных внутренних врагах. На всех террасах росли деревья и били фонтаны. В стенах время от времени встречались бойницы.

За колесницей бежал вендийский предатель с обезумевшим лицом и глазами, готовыми окончательно вылезти из орбит.

— Подождите меня! — истошно заорал он. — Я не хочу умирать!

И столько силы было в его отчаянном вопле, что Конан даже протянул к нему руку. Вендиец тоже вытянул вперед руки и пальцы готовы были уже соединиться с пальцами, как вдруг вендийца подбросило, он запрокинул назад голову и из шеи его вышел окровавленный наконечник стрелы.

Конан сразу поднял щит и стрелы забарабанили по нему, словно дождь по туго натянутой крыше шатра. Щит заметно потяжелел и рука киммерийца стала опускаться. Горкан выпустил несколько ответных стрел.

Кони неслись стремительно как ветер, и вскоре стрелы уже не достигали колесницы, а впивались в землю позади нее. Увидев, что опасность миновала, Конан опустил щит. Внешняя поверхность щита походила на спину дикобраза.

29

Целый день и еще одну ночь мчались резвые сильные кони. Ноги Конана дрожали от усталости. Серзак был непривычно молчалив. Только Горкан выглядел как всегда. Он вообще, кажется, был не способен устать. Промчавшись цветущую долину с прозрачными ручьями насквозь — она оказалась весьма невелика — они снова выехали на серую пыльную дорогу. Время от времени попадались купы деревьев и заросли кустов. Ветер причесывал высокие травы, в бледном небе не виднелось ни облачка. Солнце здесь было белое, как лицо внешне холодной северной красавицы.

Серзак стал все чаще оглядываться.

— Пора отдохнуть, — сказал он. — Кони устали. Да и покормить их надо. Нам самим, кстати, тоже не мешало бы покормиться. Еда — это вообще штука очень приятная. Когда ее нет — нет и всего остального. Разве можно захотеть даже самую красивую женщину, если в желудке пусто? Нет, что бы ни говорили, а пища — самое прекрасное, что существует на свете. Я не знаю, чем бы мы вообще занимались, если бы не имели такого удовольствия. Представьте себе, как скучно живет какое-нибудь растение, которое питается исключительно солнцем и водою. От смертной скуки, оно даже не передвигается!

— Я бы так не сказал, — заявил Горкан. — Лично мне известны растения, которые очень даже передвигаются…

— Да ведь это только потому, что они питаются еще чем-то, кроме солнца и воды! — воскликнул Серзак. — Ну разве я не прав?

— Вообще-то, прав, — подумав, ответил Горкан.

Заметив в стороне ручеек, Серзак потянул поводья и заставил коней остановиться.

Конан спрыгнул с колесницы первым. Идти по твердой, не качающейся и не дрожащей земле с отвычки было тяжело. Конан опустился к ручью и зачерпнул воды. В ней плавали какие-то мелкие организмы, но киммерийца это ничуть не смутило. Бывало и хуже.

— Только не вздумай распрягать их, — посоветовал Горкан. — Сдается мне, эти кони не прочь поразмяться.

— Ты считаешь, что я похож на человека, который может позволить коням гулять, где им вздумается? — с видом оскорбленной добродетели отозвался Серзак. — За кого ты вообще меня принимаешь?

Горкан присоединился к Конану, не обращая внимания на дальнейшие рассуждения сказителя. Кешанцу вода не понравилась. Он не стал пить и тщательно вытер руки об одежду. Конан побледнел.

— Вода ядовита? — спросил он, представив себе, что может сейчас твориться у него в желудке. Колодец с осьминогом и жутким змееобразным растением ясно предстал перед его глазами. Еще более ясно вспомнились пояснения — и киммериец мгновенно покрылся холодным потом от ужаса.

— Нет, — ответил Горкан. — Просто мне не нравится пить грязную воду. Неприятно. Уж как-нибудь обойдусь.

Словно тяжелый камень свалился с плеч Конана. Он даже собрался встать и с помощью кулаков объяснить кешанцу, что не стоит делать такие вещи, не стоит смущать человеческие умы и сердца, но подумав, что чернокожий все равно не поймет, решил не делать этого.

Серзак подвел к ручью коней и животные с фырканьем стали пить. Серзак пил тихо и благородно.

— Грязь и вода — это то, из чего мы состоим, — сказал он. — Так что же нам брезговать грязной водой?

Конан, сидя на корточках, осматривался в надежде обнаружить что-нибудь съестное: ягоды, рыбу или хотя бы насекомое пожирнее. На змей и теплокровных животных он даже не рассчитывал.

— Жаль того беднягу, — сказал Серзак. — Он ведь так хотел жить. Только вот цену заплатил слишком большую. Тем обиднее ему было умирать. Но ничего — в аду его соратники сторицей возместят ему ущерб, который он нанес своим предательством! — Серзак встал и повел коней пастись.

Конан все еще тщетно занимался обеденными проблемами, когда истошный крик Серзака слился с тревожным ржанием коней. Северянин мгновенно оказался на ногах, вытянув из ножен меч.

Жуткое существо, словно выпрыгнувшее из снов безумца, мчалось к мятущимся коням. Размером с крупного широкогрудого буйвола, оно обладало гладкой белой кожей и одним толстым в основании, сужающимся к концу рогом. Спина поросла бурой жесткой шерстью. Длинный черный хвост качался из стороны в сторону, из широкой пасти торчали клыки как у тигра, лапы тоже были тигриные, только когти мощнее и длиннее.

Зверь рычал как самец крокодила в верховьях Стикса.

Серзак держал в руках лук и посылал стрелы в стремительно приближающееся чудовище. Он выпустил уже три стрелы и все они попали в цель, но зверь будто и не заметил этого.

Не веря в то, что успеет, Конан все же бросился на помощь. Расстояние между чудовищем и конями сокращалось гораздо быстрее, чем между ним и киммерийцем. С потерей коней еще можно было как-нибудь примириться, но без Серзака все путешествие теряло смысл, а ограничиваться конями чудовище, судя по нему, не собиралось.

Конан во всю мочь орал боевой клич и это возымело действие. Заметив новую жертву, которая сама спешила к нему на обед, чудовище остановилось, пораженное необыкновенным поведением дичи. Сразу было видно, что прежде ничего подобного ему не доводилось видеть.

Дождавшись, когда высокий мускулистый человек с черными космами, окажется на расстоянии прыжка, чудовище прыгнуло, раскрыв пасть и вытянув когти. Оно хотело сразу разодрать неизвестное ему двуногое животное, чтобы потом ни о чем не жалеть. Игру лучше затеять с привычными конями и маленьким человеком со сморщенным лицом, а этого дикаря нужно уничтожить немедленно.

Зверь не учел одного — что дичь будет сопротивляться с упорством камня, противостоящего бурному потоку. Конан поднырнул под чудовище и провел мечом по его животу. Кожа была невероятно прочной. Меч киммерийца оставил на ней лишь царапину.

Яростно рыча, чудовище развернулось. В пылу атаки оно не заметило еще одного двуногого и было неприятно изумлено, когда выяснилось, что его напрочь лишили хвоста. Здесь было одно из слабых мест чудовища, и Горкан даже не ожидал, что с одного удара отрубит хвост.

Тупая морда чудовища с тремя торчащими в ней стрелами болезненно сморщилась. Из уха выросла еще одна стрела. В глазах зверя появилось недоумение. Он попытался снова развернуться, чтобы расправиться с тем, кто отсек ему хвост, но в это время первый из двуногих, черноволосый гигант, срубил ему ухо вместе со стрелой. Чудовище взревело и подпрыгнуло на месте, высоко взлетев в воздух и мотая большой головой. Рог его угрожающе уставился на Конана, и как только чудовище очутилось на земле, то сразу бросилось на варвара. Северянин едва успел увернуться. Рог все же слегка задел его и в кровь разодрал кожу на руке. Задние ноги зверя провели в земле глубокие борозды рядом с ногами Конана. Он быстро откатился в сторону.

Чудовище пронеслось по инерции несколько десятков шагов и бросилось обратно. Горкан перепрыгнул через валяющегося киммерийца и сам кинулся на рог зверя. Его подбросило, брызнувшая кровь окрасила морду зверя. Горкан ухватился за жесткую шерсть на спине чудовища. Зверь завертелся на месте, пытаясь сбросить надоедливое двуногое.

Горкан выхватил длинный тонкий нож и всадил его зверю в ухо по самую рукоятку. Затем еще раз. Из уха потекла темная густая жидкость. Горкан попробовал всадить нож зверю в глаз, но веки реагировали слишком быстро и были прочными. Чудовище замерло на месте, присев на задние лапы и вытянув передние.

Оно подняло тупую морду к бледному пустому небу и издало столь жуткий рев, что у Конана по телу пробежала судорога. Он только один раз слышал подобный звук, и это было в море, когда корабль, на котором он плыл, попал в густой холодный туман между северными островами. Моряки считали, что так плачет детеныш морского змея.

Горкан скатился с чудовища и побежал к колеснице.

— Уезжаем отсюда! — закричал он.

Серзак мгновенно оказался внутри кузова и схватился за поводья. Конан и Горкан были в колеснице мгновением позже. Кони были рады поскорее убраться подальше от ужасного зверя и сразу понеслись во весь опор. Слышался стук копыт, гул ветра, да еще долго — рев раненого чудовища.

30

Три страшных недели прошло с того дня, когда из города Хорто изгнали белого тигра, возложив на него грехи горожан. Луна превратилась из серпа в медный круг, и снова начала худеть. Царь Воледир был безутешен. Ни танцовщицы с полными бедрами и тонкими талиями, ни женщины-ящерицы с извивающимися телами, ни акробаты с огненными палицами, ни глотатели ножей, ни заклинатели змей не радовали его, не разгоняли ни на йоту мрачных туч его мыслей. Целыми днями неподвижно сидел он на железном троне, в благородном жесте опустив лоб на ладонь правой руки.

Сбывалось немедийское пророчество и бессилен был царь. Толпы людские поднялись как звери из глубин морских и пожирали все на своем пути. Брат дрался с братом, друг восставал на друга, и не было покоя и мира нигде. Всюду свирепствовала смеющаяся над людскими пороками смерть. Убить могли за кусок хлеба, за невинную улыбку, за то, что ты — чужой. Или, наоборот, убивали самых родных и близких, желая избавить от мучений. Погибшим не было счета. Крысы и воронье поедали людей прямо на улицах и шпионы царя с ужасом рассказывали об этом, каждый день принося все более и более страшные новости, но каждый день шпионов становилось все меньше и меньше.

Безумие охватило город и первый отряд солдат-усмирителей полностью погиб. Второй отряд вышел из крепости и сражался с усердием, истребив большую часть взбунтовавшейся толпы, и когда уже казалось, что все пришло в норму и ярость человеческая улеглась, новые повстанцы — в основном женщины и дети — напали на миротворцев. Царь Воледир, наблюдавший за ходом битвы, приказал трубить отбой. Силы были сохранены. Воины заняли круговую оборону внутри дворца.

Три дня прошли относительно спокойно, а на четвертый в полдень была дочиста вырезана стража городских стен. В увлечении толпа даже не заметила, что уничтожила всех и только спустя некоторое время, до людей дошло, что открыть городские ворота они не смогут. Не осталось никого, кто смог бы подсказать как это сделать. Пытались выломать ворота, но это было то же самое, что ломать стены. Неимущие люди сбежали из города, спустившись со стен, но другие никак не могли оставить свое добро.

Дворцовая стража бдительно несла круглосуточную службу, ни на мгновение не опуская оружия. Глаза воинов вглядывались в прилегающие ко дворцу узкие улочки, по которым особым указом было запрещено ходить после захода солнца. Сотни факелов освещали улочки, и все же каждый день приносил новые беды. Каждый день находился безумец, пытающийся прорваться во дворец.

Многие доблестные солдаты погибли от рук ночных лазутчиков. Царь оплакивал павших воинов, и щедро одаривал их семьи.

Нефритовые покои были в эти дни непривычно пусты и холодны. Слышался плач наложниц и тихие молитвы храмовых дев, просящих богов, чтобы царь вновь пришел к ним. Они хотели видеть его божественный лик, подобный солнцу, хотели вновь ласкать его тело, подобное благоухающему цветку, и плакали, не в силах противостоять желанию ощутить царя внутри себя, ощутить хоть на одно мгновение.

Царь Воледир ждал, когда горожане смирятся и придут к нему на поклон за прощением, но во дворец проникали лишь убийцы и воры. Дни проходили за днями, и никаких изменений не было.

Воледир продолжал пребывать в отрешении и отчаянии, когда за стенами дворца послышался гул, подобный гулу народа в счастливый день избавления от грехов. День, когда ушел белый тигр.

— Что это там? — с рождающейся надеждой спросил Воледир, поднимая голову и глядя на главного визиря, стоявшего перед троном на коленях с веткой криптомерии в руках.

— Народ хочет видеть своего царя, — ответил визирь.

— Я хочу выйти к нему! — воскликнул Воледир и порывисто поднялся с трона, высоко вскинув подбородок и сияя глазами. — Да, да, я хочу выйти к нему!

Визирь протянул к царю ветвь криптомерии. Иголки, ткнувшиеся царю в ногу, заставили его подскочить. Взор Воледира сделался темен, как грозовая туча.

— Ты осмеливаешься перечить мне? — спросил он, ища глазами главного придворного палача. — Где палач?

— Позволь напомнить тебе, царь, что ты не имеешь права убивать себя, и это единственное ограничение твоей божественной воли, — сказал визирь.

— Ты прав, — смягчился Воледир. — Что это у тебя в руках? Я вижу это ветвь священного дерева. Почему ты ее держишь? Что случилось со священным деревом?

— Об этом я и хотел сказать тебе, да будешь ты, царь, жив, здоров и могуч, — склонился визирь, подавая Воледиру ветвь в руки. — Ночью злоумышленник прокрался во дворец, проник через старый подземный ход, тайны которого никто не знал, и срубил священное дерево. Срубив его, злоумышленник громко и радостно закричал. Стражники с факелами бросились во двор священного дерева и увидели, что с ним сталось. Злоумышленник прыгал вокруг дерева, кричал, его глаза сверкали безумием, а изо рта текла бурая пена. Четырнадцать стрел вонзилось в его плоть, прежде чем он умер.

Воледир смотрел на ветвь и по лицу его текли слезы.

— Значит, в городе Хорто не осталось ни одного доброго человека, ни одного преданного своему царю и почитающего верховного бога Ангираса, ни одного — ни женщины, ни мужчины, ни старика, ни ребенка — все грешны, белый тигр ушел, но они вернули все грехи назад, они призвали черные силы, и им не может быть даровано прощение. — Лицо Воледира стало твердым. Капельки слез блестели на нем как драгоценные камни. При виде такого великолепия печали придворные все пали на свои лица с глубоким стоном. — Где мой верный повелитель мира, мой оплот безопасности? — вскричал Воледир.

— Я здесь, царь, — поднял лицо вельможа с лиловым шрамом и глубоко запавшими темными глазами.

— Прикажи моим воинам выйти из дворца и покарать неверных, — твердо сказал Воледир, повернулся и быстрым шагом покинул тронный зал. Все было сказано.

Царя Воледира ждали храмовые девы, ждали, не зная, какой великий сюрприз и милость он приготовил для них. По дороге в нефритовые покои «Цветы и птицы» Воледир заглянул в личную оружейную и захватил тонкий длинный нож.

31

Сторожевой сурок, стоявший столбиком на холмике над своей норой, вглядывался поочередно то в пустое бледное небо с одиноко кружившей птицей, то на дорогу, где только раз, да и то не так давно, кого-то видел. Жуткое существо с двумя головами и восемью ногами тащило за собой другое — еще более ужасное: о трех головах с развевающимися за спинами разорванными шкурами. Самое ужасное, что у этого второго существа даже не было ног, что-то смутное, круглое мелькало под ним, что-то похожее на солнце или луну, ясно разглядеть не удалось. Чудовища умчались так же внезапно, как и появились, и только легкий утренний ветерок хлопотал на пыльной дороге, заботливо заметая следы.

Сторожевой сурок чутко вслушивался в привычные звуки: писк сородичей, шуршание растущих трав, скрип камней и вкрадчивые шорохи ветра.

Звуки оставались привычными долго, очень долго, и поэтому, когда появились другие звуки, сурок не сразу поднял тревогу. Один звук он уже слышал — мерный стук бега восьминогого существа, а к нему приплетались другие: и все они, кроме одного, были звуками ударяющихся о землю ног. Только ног, принадлежащих большим животным, а самое главное — ног было невероятно много. Но все перекрывал этот последний оставшийся звук. Сурок не смог определить его.

Другие сурки, заслышав сигнал тревоги, кинулись в норы. Он ушел с поста последним и увидел, как по дороге несется кошмарная стая из разных жутких тварей.

Уже виденное им восьминогое чудовище окружали звери, чем-то похожие на сурков, но в десятки раз больше. Они имели белую шкуру с черными пятнами. И именно от них исходил перекрывающий остальное отрывистый звук. Они иногда пригибали вытянутые морды к земле и что-то вынюхивали. Длинные хвосты метались из стороны в сторону. За ними бежали, нелепо подпрыгивая, звери, подобные расчлененным половинкам восьминогого чудовища, только из спин у них торчали дополнительные шеи со сверкающими головами.

Сурок отчаянно завизжал и без чувств сполз в нору, на лапы сородичей, подхвативших его и унесших в спасительную глубину тайных ходов.