Она улыбнулась:

– А ты здорово умеешь отмалчиваться. Я думала, здесь этому не учат, а? Выходит, учат.

Глава шестая

В гостиной у Корделии, у высокого и узкого окна возле двери, стоял антикварный столик, сиречь столик, немного побитый временем, но вознагражденный за это темным колером и отменной полировкой. Корделия обычно говорила, что это столик эпохи Вильгельма IV, иногда сбиваясь и выговаривая «Вильгельма и Марии», – возможно, имея в виду некую малоизвестную морганатическую шалость Короля-мореплавателя.[2] В любом случае она, Корделия, обожала такие очаровательные вещички, к какой бы эпохе они ни относились. Иногда она говорила, что это единственная роскошь, которую она может себе позволить.

Значительную часть столешницы занимала большая, наполовину сложенная головоломка. Когда все части встанут на свое место или задача будет признана неразрешимой, головоломка будет рассыпана, засунута обратно в коробку и вручена поденщице, чтобы та ее кому-нибудь отдала, а на столике появится новая. Столик совершенно не случайно был поставлен при входе – хозяйка шуточным предупреждением или немым неодобрением удерживала здесь всех входящих, пока они не добавят хотя бы один кусочек к готовому фрагменту. Процедура могла затянуться на минуту-другую, потому что Корделия, разумеется, сама складывала все интересные и незамысловатые части, оставляя гостям небеса и водную гладь.

Рядом с головоломкой стояла шахматная доска – судя по положению фигур, игра была примерно в середине. Фигурки, выточенные на станке из какого-то плебейского дерева году примерно в шестидесятом, не могли тягаться с остальными предметами обстановки, однако безошибочно наводили на нужную мысль. Эти старые Ричардовы шахматы уже давно не использовались для нормальной игры, однако до недавнего времени Корделия расставляла на доске шахматные задачи из «Ивнинг стандарт» или из специального сборника, который держала под рукой для этой цели. Решить задачу ей удавалось редко, вернее, не удавалось никогда, но шахматы со стола не исчезали. С ними соседствовал свежий номер «Тайме», свернутый таким образом, чтобы выставить на обозрение кроссворд – еще один намек на интеллектуальные занятия, – и приходящие гости иногда брали его в руки, хотя вид анаграммы из четырнадцати букв, из которых угадана была лишь пара гласных, обычно заставлял их тут же положить его на место. Впрочем, в конце концов, должна же паскудная газета где-то лежать, как однажды сформулировал это про себя Ричард.

Большую часть дня Корделия проводила не в гостиной, а в своем кабинете на втором этаже. Она сидела лицом к окну за своим рабочим столом, вернее, за письменным столом из совершенно определенной породы дерева, относящимся к совершенно определенному царствованию. За окном – кстати, единственным в доме, которое можно было открыть и закрыть без всякого усилия, – она видела просторы парка, усеянного человеческими фигурками. Случалось, она вдруг начинала пристально следить за передвижениями той или иной фигурки, иногда даже с улыбкой, однако интерес ее угасал так же быстро, как если бы она следила за рыбкой в аквариуме. У нее была привычка бормотать себе под нос, когда она оставалась одна или на чем-то сосредоточивалась; бормотание состояло из пояснений к тому, что она делает, или соображений о том, что станет делать в ближайшее время.

Прямо перед ней были аккуратно разложены и расставлены ежедневник, записная книжка с телефонами, телефонный аппарат, снабженный всеми новейшими выдумками, и картонная доска, к которой крепились всякие нужные бумаги, вроде открыток, проспектов, писем, страничек из блокнота. Больше, как и обычно, ничего. Годфри в свое время обратил внимание Криспина на эту относительную пустоту, заметив, что у деятельных людей на столе всегда чисто, а Криспин ответил, что любопытным образом тот же самый принцип действует и в противоположном случае, а Годфри, судя по всему, не понял, – как, впрочем, и Ричард, который, когда настал его черед, притворился, что не слышит.

Бормоча себе под нос и хмуря брови, Корделия отыскала в записной книжке телефон, поразглядывала его с сокрушенным видом, а потом одну за другой придавила нужные кнопки кончиком полупрозрачной ручки – это было не так удобно, как пальцем, зато выглядело куда более профессионально, по-деловому. Когда после шести-семи гудков затребованный персонаж не откликнулся, она дала отбой, – это был ее коронный жест. Она набрала еще два номера, с тем же самым результатом, заставив в общей сложности двоих своих знакомых замереть на полном ходу, с рукой, протянутой с двухметрового расстояния к внезапно умолкшему аппарату. Первый знакомый, который примчался из уборной, натягивая на плечи подтяжки, проревел: «Опять эта сука Корделия! Чтоб ей сдохнуть!», вторая знакомая, дама за сорок, которую звонок оторвал от кухни и от приготовления сметанного соуса, только улыбнулась, возвела очи горе и проговорила: «Слава Богу, на свете только одна Корделия», на что ее супруг хмыкнул: «Ты в этом уверена?» Впрочем, хмыкнул он, так и не вынырнув из-под «Дейли телеграф».

На четвертой попытке трубку подняли так стремительно, словно абонентка специально дожидалась у телефона, – нельзя исключить, что так оно и было. – Здравствуй, милочка, – проговорила Корделия жизнерадостным голосом. – Послушай-ка… – На несколько секунд повисла пауза. – Ты заглянешь ко мне сегодня? Что? Ну конечно, заглянешь. Милочка, какие глупости, милочка, конечно, ты можешь. Послушать тебя – прямо кто-то умирает. Уй… ооу… кх… мф… пуф… гм… – Эти односложные реплики, методически вторгавшиеся в то, что пыталась сказать собеседница Корделии, видимо, в конце концов ее доконали. – Замечательно. В четыре – нет – нет – в пятнадцать минут пятого. Ох, да, милочка, по дороге сюда, я как раз подумала, может быть, ты как-нибудь сможешь захватить для меня кое-что из этого замечательного рыбного магазина на Болито-сгрит. Ну милочка, это же почти совсем по дороге. Тебе только придется… Ну, выйди немножко пораньше, подумаешь, проблема. Ну, вот и хорошо. Э-э… им сегодня должны привезти скатов, так что, пожалуйста, двух скатов, средненьких, так по фунту каждый. Что? Нет, боюсь, что не помню, но это практически единственный рыбный магазин на всей улице. Третья или четвертая дверь от этого ресторанчика, или кафе, или чего-то там такого. Да, правильно. Увидимся… Милочка! Черт тебя дери, – проговорила Корделия и в свою очередь повесила трубку.

Она поставила галочку на какой-то бумажке, и тут зазвонил телефон.

– Да, слушаю.

После некоторого колебания мужской голос осведомился:

– Служба доставки, да, пожалуйста? Голос был невыразимо плебейский.

– Простите, боюсь, по этому номеру нет ничего даже отдаленно похожего.

– А, ну очень хорошо. – Опять пауза. – Простите, пожалуйста, можно вас спросить?

– Можно, только быстро. – Корделия опять трудилась над своей картонной доской.

– Ты, душечка, пакистанка?

– Простите, что?

– Ой, простите и все такое, мадам, я просто подумал, как вы говорите. Значит, из Европы? Я говорю, из Европы?

– Иди в жуобу, грен зобадчий, – ни на йоту не изменившимся голосом посоветовала Корделия, дала отбой и набрала следующий номер. Ответила женщина, у которой Корделия спросила, не сможет ли та совершенно случайно прихватить марок на почте тут совсем рядом – ну, почти рядом, и она ведь все равно поедет на такси – после чего подробно растолковала, сколько и каких. Прежде чем картонка была на сегодня отставлена в сторону, пожилой джентльмен из Финчли, никогда не относившийся к числу горячих поклонников Корделии, был вынужден прослушать избранные места из театральной программки полуторамесячной давности, хотя в театре он последний раз был в 1979 году, а кембриджская однокурсница из Челтнема – выдержки из прейскуранта вин с Сейнт-Джеймс-стрит, с особым упором на малоизвестные сорта молодого кларета, хотя вина к ее столу всегда покупал муж, причем исключительно в соседнем магазине. Интересной подробностью этого последнего разговора было то, что на самом деле он состоял из двух звонков: короткого звонка Корделии с просьбой ей перезвонить, без объяснений, зачем именно, и потом куда более длинного звонка входящего. Это тоже было ее испытанным приемом, хотя сегодня разговор затянулся даже дольше обычного, в основном из-за того, что муж приятельницы находился в комнате и мог с большой вероятностью устроить скандал, если бы до него дошло, что ему придется платить за двадцать минут Корделиной болтовни, причем по дневному тарифу. Мужья ее приятельниц составляли обширное общенациональное, точнее, даже интернациональное братство: не будучи, за редким исключением, знакомы друг с другом, они были едины в помыслах и суждениях по крайней мере по одному предмету.

Все еще хмурясь и бормоча под нос, – полуденное солнце, лившееся в окно, посверкивало на ее браслетах и подсвечивало чуть заметный пушок на верхней губе, – она набрала еще два-три, очевидно, не столь важных номера из сегодняшнего списка, а потом решительным взмахом карандаша перечеркнула все остальное. В завершение дневных трудов она совершила еще один звонок в стиле coitus interruptus.[3] Этот звонок предназначался старушке, которая как раз ковыляла по садовой дорожке к дому, согнувшись под тяжестью двух толстопузых пакетов с продуктами. Она успела шмякнуть их на крыльцо и судорожно схватиться за ключ, но тут телефон умолк на полузвоне.

Корделия посмотрела на наручные часики – это требовало немалой ловкости, учитывая все ее браслеты. Она с выражением смутного неудовольствия на лице стояла перед зеркалом, когда у входной двери позвонили. Услышав звонок, Корделия открыла крошечную круглую коробочку и аккуратно оттенила правую щеку чем-то чуть-чуть розоватым – на это ушло добрых полминуты. Потом она размеренным шагом направилась вниз, неспешно напевая в такт шагам:

– Доп… доп… доп… вод идет здрашила…

Эту песенку она обнаружила на старой пластинке на семьдесят восемь оборотов, еще времен ее детства Криспин, помнится, не на шутку расстроился, когда установил с абсолютной бесспорностью, что как минимум некоторая часть молодых лет Корделии прошла в определенном подобии детской, да еще и под присмотром особы, которую без особой натяжки можно было назвать няней.

– А ды бобруобуй… бриврадидьзя в гро-го-дила Песенка, по-своему очень трогательная, напирала на то, что страшилу можно и не бояться, предлагая детишкам несколько хитроумных способов его обмануть, но вряд ли хоть одно дитя воодушевилось бы услышав ее в исполнении Корделии.

– У дебя в гроватке… збрядан бистоулет…

А ждо он игружежный, здрашиле дела нет…

Куплетов Корделии хватило до самой входной двери – звонок к этому времени прозвенел второй раз, дав ей возможность истошно выкрикнуть «Иду!» на расстоянии тридцати – сорока сантиметров от замочной скважины и в ту же секунду настежь распахнуть дверь. К некоторому ее прискорбию, моложавая и миловидная женщина, стоявшая на пороге, была поглощена созерцанием двух хорошо одетых негров, которые как раз собирались затеять поблизости драку. Убедившись, что драка не состоится, она повернулась к Корделии. В руке у нее был полиэтиленовый мешочек на несколько размеров мельче упомянутых ранее полномасштабных пакетов.

– Здравствуй, милочка, – проговорила Корделия голосом, сходившим у нее за монотонный, и, закончив на этом приветствия, зашагала прочь через прихожую.

Милочка, именуемая также Пэт Добс, сообщила ей вдогонку:

– К сожалению, скатов не оказалось.

Корделия остановилась как вкопанная.

– Что? Извини, милочка, я не расслышала. Что ты сказала?

– Скатов сегодня в рыбном магазине не было, продавец сказал, их привозят только по средам, и я вместо этого купила двух отличных камбал.

– Они совсем не похожи на скатов, милочка.

– Ну, раз уж на то пошло, наверное, медузы тебе подошли бы больше.

– А у них были медузы? Удивительно.

– Не было. Точнее, я не видела. И не спрашивала.

– Что ж, – проговорила Корделия, – тогда будь добра, положи эту… рыбу в холодильник. – Голос ее звучал тускло.

– Хорошо.

– Только, разумеется, не в морозильник.

Убирая камбал в холодильник, Пэт Добс тоже бормотала себе под нос, но куда более связно, чем Корделия. Когда-то они были соседками, но потом Пэт и Гарри поняли, что этот район для них дороговат, а кроме того, тут живет Корделия. Тем не менее бывшие соседки поддерживали довольно тесные отношения: Корделия – чтобы гонять Пэт по поручениям, брюзжать и говорить ей гадости, Пэт – из угрюмого любопытства. Вернее, так это называл Гарри, когда не употреблял слова «мазохизм», «чертово женское самоотречение» и тому подобное. Впрочем, весь этот набор слов был в общем-то не вполне по делу, если только не считать «мазохизм» синонимом «развлечения». Так уж случилось, что Пэт была сегодня совершенно свободна и даже подумывала, что пора полюбопытствовать, чем там занимается старая кляча Корделия, а ее жалобы на то, что ей сегодня некогда, были лишь одним из способов исторгнуть из этой дурищи очередную порцию хамских словечек. Так, к примеру, Пэт отлично знала, где находится пресловутый рыбный магазин, собственно, она сама же и показала его Корделии пару лет назад. Ох и позабавит она сегодня вечером Гарри, причем рассказ будет украшен периодическими вспышками праведного негодования и проигрыванием на «бис» самых выдающихся фрагментов.

Один из этих будущих фрагментов, причем далеко не новый по сюжету, ожидал Пэт в гостиной. Впрочем, прежде ей пришлось стерпеть зрелище, о котором она как-то всегда забывала между посещениями, – головоломку, шахматы и кроссворд из «Таймс». Когда-то ее немного задевало, что Корделия ни разу не предложила ей поучаствовать ни в одном из этих занятий, и даже сейчас у нее зачесались руки, когда она увидела, что в кроссворд вписаны всего два слова, да и те коротенькие и в нижнем углу. Корделия, тошнотворно хорошенькая и моложавая со своими браслетами и голубыми глазами, делала вид, что поглощена какой-то книжкой с фотографиями.

– С тебя четыре пятьдесят, – напомнила Пэт. – За рыбу.

– За… ах да, конечно. Ты не могла бы мне это написать, милочка?

– Здесь, как видишь, и так написано.

Как увидел бы всякий, на протянутом чеке действительно все было написано, однако Корделия лишь промурлыкала:

– Знаешь, настолько проще, если счета присылают в конце месяца и я плачу по всем сразу.

Знаю, хмыкнула про себя Пэт, вернее, догадываюсь. Ну, давай, поехали дальше – это такой адский труд, это вам не шуточки…

Скарлетт Томас

– Это вам не шуточки – совсем одной вести хозяйство в таком огромном доме, ты уж мне поверь, Патрисия. Послушай-ка… Ты это читала? – Корделия приподняла книгу с колен, но недостаточно высоко и недостаточно надолго.

– Что это? – поинтересовалась Пэт, неосторожно усаживаясь на кушетку такой пухлости и податливости, что ее колени одним стремительным движением взмыли к подбородку.

Наша трагическая вселенная

– Такой замечательный автор. Тебе там удобно, милочка? Знает Афины вдоль и поперек. Парфенон Зрехтей, – проговорила Корделия, по-своему расставляя ударения. – М-м?


Вокруг героя все становится трагедией, вокруг полубога все становится драмой сатиров, а вокруг Бога все становится — как? быть может, «миром»?
Ницше, «По ту сторону добра и зла»[1]


– Если тебя интересует, знаю ли я Афины, я там никогда не бывала.

– Так великолепно написано, и такие дивные фотографии. Тебе страшно понравится.


Если же человек, обладающий умением перевоплощаться и подражать чему угодно, сам прибудет в наше государство, желая показать нам свои творения, мы преклонимся перед ним как перед чем-то священным, удивительным и приятным, но скажем, что такого человека у нас в государстве не существует и что не дозволено здесь таким становиться, да и отошлем его в другое государство, умастив ему главу благовониями и увенчав шерстяной повязкой, а сами удовольствуемся, по соображениям пользы, более суровым, хотя бы и менее приятным поэтом и творцом сказаний, который подражал бы у нас способу выражения человека порядочного и то, о чем он говорит, излагал бы согласно образцам, установленным нами вначале, когда мы разубирали воспитание воинов.
Платон, «Государство»[2]


– Корделия, боюсь, для тебя это будет ударом, но меня Афины совершенно не интересуют.


Нет худа без добра. В клинике был у меня Лев Николаевич, с которым вели мы преинтересный разговор, преинтересный для меня, потому что я больше слушал, чем говорил. Говорили о бессмертии. Он признает бессмертие в кантовском виде; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну. Мне же это начало или сила представляется в виде бесформенной студенистой массы, мое я — моя индивидуальность, мое сознание сольются с этой массой, — такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивлялся, что я не понимаю.
Антон Чехов, письмо М. О. Меньшикову от 16 апреля 1897 года


– Я убеждена, что ты будешь в полном восторге. Возьмешь с собой, когда будешь уходить.

– А я убеждена, что мне это ни к чему, но все равно спасибо.

– Тебе будет не оторваться. Ты могла бы задержаться ненадолго?

Да, Пэт, безусловно, могла бы, и вообще ей казалось, что ее приглашали на чай. Конечно, у нее были все основания уйти прямо сейчас, однако это окончательно свело бы ее к положению девочки на побегушках: принесла что просили и проваливай, и никакого тебе чаю. Собственно, Корделия и держала всех примерно на таком положении. Однако теперь нужда принимать твердое решение отпала, поскольку мысль о чае уже мелькнула в воздухе, и Пэт была удостоена намека, что ей надо бы остаться и сказать «привет» Ричарду.

Собственно, кроме как «привет», сказать мужу Корделии ей было нечего, да и не особенно хотелось. Если бы он хотя бы раз хотя бы намеком показал, как должен относиться к этой женщине любой мужчина, если только он не безнадежный идиот и не бесчувственный чурбан, – и что должен испытывать тот, кого угораздило стать ее мужем, – вот тогда бы у Пэт было что ему сказать. Она ведь не просила ни о каких приличествующих случаю действиях – вроде того, чтобы сжечь Корделию заживо, – и даже о проявлениях солидарности, но пусть бы он время от времени хотя бы подергивал губой, или морщился, или хоть как-то выражал свои чувства. Ни намека. Может, именно поэтому Корделия его и выбрала? Единственный мужчина на свете, который считает, что она хороша такая, какая есть. Собственно, он не лишен определенного шарма, такой неброский, интеллигентный. Может быть, оставшись вдвоем… Чем представлять, что секс и Корделия могут сосуществовать в пределах одного и того же мира, Пэт вскочила, бросилась к столу с головоломкой и принялась перебирать непристроенные кусочки, поначалу – с интересом, потом – вяло и даже со смутным чувством униженности. Этим-то и было тошно всякое соприкосновение с Корделией – поначалу просыпалось любопытство, подогретое настороженностью: вот сейчас всплывут любимые темы, возможно, с новыми интересными вариациями, но проходило совсем немного времени – и накатывала тоска, и вы начинали удивляться про себя, зачем вообще вас сюда понесло, если все, что можно здесь увидеть, прекрасно известно заранее.

Впрочем, тоскливая фаза быстро прошла. Пэт услышала, как на кухне рывком, будто нажав на спусковой крючок, врубили музыкальную радиопередачу – некая пьеса из современных, скорее всего американских и мгновенно произведенных в шедевры, исполнялась с отменным размахом и ретивостью. Если в чем от Корделии и был прок, так это в заваривании чая, а раскаты музыки свидетельствовали, что она в очередной раз благополучно управилась с основной стадией процесса. Возможно, в душе она и недолюбливала музыку, однако считала, что ее надо слушать время от времени, вот и теперь оставила ее бухать и завывать там, где она создавала минимум неудобств.

Как сказал бы вам любой специалист в области корделиеведения, чай она заваривала в мгновение ока, а вот разливала и подавала его с удручающей неспешностью. Однако сегодня крошечная плосковатая чашка попала к Пэт полной почти до краев и довольно быстро, а с ней тарелка роскошного печенья, явно из какого-то особого магазина. Видимо, Корделия что-то хотела сказать, хотя начала она с обычного приказания слушать и затяжного периода хмурого молчания. Наконец она произнесла:

– Да, пока Ричарда нет… у него появилась девица.

– Не может быть!

Интонация откровенного и обескураженного недоверия была встречена без всякого восторга.

– Милочка, ты хочешь сказать, что это совершенно невозможно; так вот, ты очень и очень ошибаешься. – В этот момент полагалось бы противно закатить глаза, но Корделия почему-то этого не сделала, даже не попыталась. По крайней мере, Пэт не удалось ее на этом поймать.

– Ах, вот как И кто она?

– Я уверена, когда Гарри начинает проявлять к кому-то интерес, ты сразу все понимаешь без всяких слов.

– Не знаю, такого еще не было, – холодно вымолвила Пэт.

– Что-что? А, это какая-то русская, с которой он познакомился в своем институте. Кажется, она поэтесса, и он говорит, что хорошая. Ну, уж кому знать, как не ему. Так вот, она, вернее, они… вроде как собираются подговорить разных поэтов и других людей вызволить кого-то из тюрьмы где-то в России. Э-э… как ты думаешь, такое может быть?

– По-моему, нет, да я вообще ничего не понимаю. Как это – подговорить поэтов вызволить кого-то из русской тюрьмы? Они что, на парашютах туда полетят? А тогда почему – поэтов? Уж кто-кто, а они…

– Так вот, по-моему, такого тоже не может быть, – сказала Корделия. Многие ошибочно полагали, что если она молчит, значит, слушает. – Он из кожи вон лезет, чтобы не дать мне встретиться с этой… барышней Анной. Видите ли, нам с ней не о чем говорить.

– Ну, это, может быть, и правда. Хотя вы всегда сможете сравнить впечатления о нем – вот потеха-то выйдет, честное слово! Только уж если на то пошло, как же вы будете разговаривать? На каком языке?

– Ты, кажется, забыла, что несколько лет назад я довольно серьезно занималась русским. Да и она, скорее всего, худо-бедно научилась говорить по-английски. Русские, знаешь, теперь все это делают. Мне просто не терпится посмотреть, как она выглядит. Ричард говорит, ничего особенного. Ну…

– Так, значит, ты решила с ней встретиться. Ну конечно.

– И одевается, по его словам, как настоящее пугало. Впрочем, чего еще от нее ждать. Должна тебе сказать, мне до страсти любопытно, как ей понравится «Хэрродз»,[4] а тебе бы разве не было, милочка?

– Я чего-то не совсем понимаю… – начала было Пэт, но осеклась. Она очень многое не совсем понимала, а то и совсем не понимала, когда Корделия, в своей типичной манере, проговаривала вслух только избранные подробности ситуации, выбрасывая все, о чем говорить было скучно. – Да, было бы, конечно. Хотя, пожалуй, не до страсти. А как давно…

– Не может же бедненькая Анна появиться перед всеми этими важными и знаменитыми людьми в таком виде, словно только что слезла со своего колхозного трактора.

– Ну конечно, нет. Только вряд ли русская сможет позволить себе даже пачку булавок в «Хэрродзе». Я и сама, знаешь ли, не очень-то могу.

Корделия улыбнулась Пэт над заново наполненной чашкой, которую держала обеими руками, но не за ручку.

– Но я-то могу себе позволить гораздо больше, милочка. И думаю, я могу сказать о себе, что не отличаюсь особым эгоизмом, когда речь идет о такой мелочи, как деньги.

«Во-первых, – Пэт услышала голос Гарри совсем рядом, прямо у себя за плечом, – беда не только в том, что ты считаешь себя вправе говорить любые гадости, но еще и в том, что ты говоришь их, ни на секунду не допуская, что кто-то станет тебе возражать, милочка. Во-вторых, если ты действительно считаешь себя на это вправе, неважно, с возражениями или без, тогда, видимо, придется мне тебе сказать, что ты очень сильно ошибаешься. Потому что, в-третьих, если ты чем и прославилась, так это тем, что ты самая эгоистичная, самая беспардонная сука из всех, живущих к северу от Парка. Кстати, да будет тебе известно, ты и еще кое-чем отличаешься от других. Причем, будь покойна, далеко не в лучшую сторону, милочка».

Этот монолог, слышимый только на очень отдаленном плане бытия, продолжался уже давно и до и во время, и после того, как Пэт попыталась разрешить вопросы, представлявшиеся ей куда более интересными и неотложными.

– Насколько серьезно ты к этому относиться? – спросила она обыкновенным, человеческим тоном. – То есть для Ричарда это серьезно? И как давно это началось?

– Не знаю, милочка, – откликнулась Корделия, предоставив Пэт самой решать, на какой именно вопрос, или вопросы, она отвечает. Впрочем, поперечные морщинки, появившиеся на ее пухловатой верхней губе, вроде бы свидетельствовали, что к каким-то аспектам проблемы она относится достаточно серьезно. – Ричард, конечно, ужасно замкнутый, и всегда таким был. Иногда мне даже кажется, что я не всегда знаю, о чем он думает в данный момент. Но я совершенно уверена, что он уже давно не интересовался никакими другими женщинами. Уже много лет, милочка. А сейчас он ведет себя так странно, ни за что не хочет, чтобы я с ней познакомилась, кто бы она ни была. Весь на нервах. Ты видела жену этого преподавателя? Ну, помнишь, которую.

– Которую?

– Вот тебе еще печенье. Разве когда ты тут была последний раз, вы с ней не встречались?

– Я понятия не имею, о ком ты говоришь, Корделия.

– Да, конечно, он преподает агрофобию, нет, кажется, не совсем так, да, агрономию или что-то в этом духе. – Это сопровождалось беглым укоряющим взглядом голубых глаз, словно от нее требовали никому не нужной точности. – Зачесанные волосы и сережки и еще… Нет, это не она, у нее были… Да, правильно, Барбара как-ее-там…

Это было чересчур даже для Корделии. Не знай Пэт ее так хорошо, она решила бы, что Корделия не то расстроена, не то встревожена.

– Да-да, конечно, – проговорила Пэт едва ли не увещевающим тоном.

– Она пообещала купить мне марок по дороге. Так неудобно тащиться на эту почту на Кармартен-роуд, и вообще, там работают сплошные азиаты и вечно очередь. Вот тебе еще печенье, милочка. Постой-ка, постой-ка, а вот и она.

В окне мелькнул человеческий силуэт, и у входной двери раздался какой-то звук, – вскоре стало понятно, что это вставляют ключ в замочную скважину. Корделия выпрямилась и принялась стремительно изъясняться жестами – сначала прищуренные, потом плотно закрытые глаза, мотание головой, воздетый указательный палец, плечи, вздернутые до ушей, – хотя кричи она в полный голос, это было бы столь же безопасно и, возможно, более содержательно. Пэт наблюдала, тщетно пытаясь держаться позиции стороннего зрителя, как и всегда во время подобных спектаклей. Последний, закругляющий жест Корделии – и ее супруг вошел в комнату походкой человека, находящегося под обстрелом, совсем не похожей на его обычный, раздражающе-самоуверенный шаг и свидетельствующей о том, что он действительно не в себе. Его улыбка, обращенная к Пэт, которую он уже видел здесь раза три-четыре всегда на одном и том же стуле и, разумеется, в одной и той же роли не выражала ни презрения, ни приязни. Это, по крайней мере, было как всегда.

– Ты ведь помнишь Пэт Добс, Ричард, – проговорила Корделия. Из ее тона следовало, что она то ли относит мужа к разряду безнадежных склеротиков то ли упрекает за недостаточно сердечное отношение к старой доброй знакомой, – но в любом случае ей это крайне прискорбно.

Продолжая двигаться и стоять все с той же неестественностью, Ричард дождался, пока Корделия со своей всегдашней дотошностью наполнит чайник и обдумает, какую именно чашку выбрать для него из единственной имеющейся. Ричард тем временем рассказал, что машину пришлось оставить в мастерской – забарахлило рулевое управление, однако голос его звучал не слишком убедительно. Наконец ему вручили чашку, в которой, на самом донышке, плескалась жидкость цвета очень сухого шерри, – Пэт увидела это, когда он подошел и сел рядом с ней.

Дав ему примерно секунду на то, чтобы устроиться, Корделия сообщила:

– А я, путик, как раз рассказывала Пэт об этой твоей русской.

Тут Пэт поняла, что ее позвали не только и не столько ради доставки скатов из магазина.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

– Я не думал, что это может быть интересно вообще кому бы то ни было.

– А вот тут он не прав, правда, милочка? – на этот раз обращаясь к Пэт, которой, по счастью, не пришлось придумывать никакого ответа, поскольку прежде, чем она успела раскрыть рот, Корделия продолжала: – Я имею в виду, просто уморительно, что нам с этой Анной Павловой никак не дают познакомиться; даже, я бы сказала, самую капельку подозрительно.

– Я охотно верю, что по-твоему это, как ты выражаешься, уморительно, – проговорил Ричард ровным голосом, – а может, даже и более того, но мне в любом случае представляется, что такие вещи не пристало обсуждать при посторонних.


Организуйте фальшивое ограбление. Убедитесь в том, что оружие ваше никому не причинит вреда, и выберите себе заложника понадежнее, чтобы ни одна человеческая жизнь не подверглась опасности (вы же не хотите превратиться в преступника). Потребуйте выкуп и сделайте так, чтобы операция получила как можно большую огласку, — словом, все должно выглядеть правдоподобно, ведь вы испытываете реакцию машины на идеальный симулякр. У вас ничего не получится: сеть искусственных знаков безнадежно перепутается с элементами реальности (полицейский по-настоящему откроет огонь; посетитель банка потеряет сознание и умрет от сердечного приступа; кто-нибудь и в самом деле отдаст вам липовый мешок с деньгами) — короче говоря, вы снова, сами того не желая, окажетесь в реальном, которое для того и существует, чтобы уничтожать попытку симуляции и сводить все к реальности…
Жан Бодрийяр, «Симулякры и симуляция»[3]


– Тебе представляется! Не пристало! При посторонних! Путик, а может, ты немножко слишком все утрируешь?

– Вполне возможно. И тем не менее не стоит, прости за выражение, обсуждать такие вещи в присутствии чужого человека, кто бы это ни был, с какой бы любовью и доверием ты к нему ни относилась. Прости, Пэт, я понимаю, что ты чувствуешь себя лишней при этом разговоре.

Я читала о том, как пережить гибель вселенной, и в этот момент пришло сообщение от Либби: «Встретимся на набережной через пятнадцать минут? Катастрофа». Было воскресенье, на дворе начало февраля, холод страшный, и я почти весь день провалялась в постели в нашем сыром полуразвалившемся домишке в Дартмуте. Оскар, литературный редактор газеты, для которой я писала, прислал мне книгу Келси Ньюмана «Искусство жить вечно», и я должна была ее отрецензировать; между страниц лежала бумажка с дедлайном. В то время я готова была писать рецензии на все что угодно, очень нужны были деньги. Книга оказалась не такой уж и плохой: я уже заработала себе кое-какую репутацию в области рецензирования научной фантастики, и Оскар присылал мне все самое лучшее. Мой парень Кристофер работал волонтером на исторических объектах, денег за это ему не платили, поэтому квартиру мы снимали на мои деньги. Я не отказывалась ни от одного заказа, но на этот раз очень слабо представляла себе, что бы такое написать о книге Келси Ньюмана и этой его затее с вечной жизнью.

Пэт чувствовала себя тут лишней уже довольно давно, фактически с самого прихода, а в последнюю минуту приняла твердое решение уйти, впрочем, все еще недостаточно твердое, чтобы подняться с жуткого, поддельно-георгианского стула, на котором она сидела, Удерживало ее на месте ощущение, что эти двое еще никогда или почти никогда так не говорили друг с дружкой, вот она и медлила, бормоча, что да, уже пора, поглядывала на часы и т. д. Все это, впрочем, не значило, что она станет пересказывать эту сцену Гарри в меньших подробностях, чем обычно.

В каком-то смысле я уже и так жила вечно: я переживала все сроки, все лимиты кредитования и ультимативные письма от банковского менеджера. Я сдавала тексты в срок, чтобы получить деньги, но редко заботилась о том, чтобы возвращать долги. В ту зиму дела шли так плохо, что мне приходилось обналичивать чеки в одном местечке в Пейнтоне, где брали огромную комиссию, зато не задавали лишних вопросов, а коммунальные счета я оплачивала наличными на почте. Ну а что тут удивительного? Знаменитой писательницей я не была, хотя все еще рассчитывала ею стать. Каждый раз, когда из банка приходил белый конверт, Кристофер клал его на стопку с другими письмами, скопившимися у меня на рабочем столе на втором этаже. Я ни разу не открыла ни один из этих конвертов. На телефоне денег у меня тоже было мало, поэтому я не стала писать Либби ответ — вместо этого отложила книгу в сторону, вылезла из постели и надела кроссовки. Как-то раз я дала себе клятву не выходить из дому в Дартмуте воскресными вечерами, у меня были на то свои трудные для понимания причины. Но отказать Либби я не могла.

– Боюсь, – продолжала в это время Корделия, – что я не совсем до конца понимаю, о чем именно мы с тобой говорим, путик.

– Нет, ты прекрасно все понимаешь, Корделия, – все так же ровно отозвался Ричард. – Это если посмотреть с одной стороны. А с другой, мы с тобой говорим ни о чем. Просто ни о чем.

– Хорошо, если мы говорим ни о чем, брямо уж даг ни о чем, дай мне телефон этой девушки, мы с ней договоримся, я свожу ее в «Хэрродз», пусть порадуется.

Серый день сворачивался в вечер напуганной мокрицей. Мне оставалось добить еще пятьдесят страниц «Искусства жить вечно», а дедлайн был уже завтра. Придется дочитать книгу позже и сделать все возможное, чтобы сварганить рецензию вовремя, иначе в воскресный номер она уже не попадет. А если ее отложат еще на неделю, я не получу гонорар за этот месяц. Внизу на диване сидел Кристофер и пилил доски для нового ящика для инструментов. Сада, в котором он мог бы работать, у нас не было, был только крошечный, огороженный с четырех сторон высоченной стеной бетонный дворик, где иногда вдруг откуда ни возьмись появлялись лягушки и прочая мелкая живность — они будто падали сюда с неба. Войдя в гостиную, я увидела, как древесная стружка разлетается по всей комнате, но не стала ничего говорить по этому поводу. У камина стояла моя гитара. Каждый раз, когда Кристофер водил пилой взад-вперед, вибрация передавалась всем предметам в комнате и заставляла дрожать толстую струну «ми». Звук был таким низким, печальным и монотонным, что его почти не было слышно. Кристофер пилил довольно ожесточенно: вчера к нам на обед приезжал его брат Джош, и после этого Кристофер никак не мог прийти в себя. Джош считал, что беседы о смерти матери оказывали на них обоих терапевтическое воздействие; Кристоферу так не казалось. Джош от души радовался, что у их отца роман с двадцатипятилетней официанткой; Кристофер же полагал, что это отвратительно. Наверное, мне бы следовало вмешаться и прервать их разговор, но в тот момент я была крайне обеспокоена тем, что до сих пор так и не посмотрела книгу, которую мне предстояло рецензировать, и еще тем, что хлеб на столе кончается, а больше у нас нет. И к тому же я понятия не имела, как его прервать — этот их разговор.

– Она не говорит по-английски. И ты это знаешь.

Иногда, спускаясь вниз, я собиралась что-нибудь сказать, но всякий раз с такой точностью предугадывала ответ Кристофера, что в итоге так ничего и не говорила.

– Да уж поймет как-нибудь, если я ей скажу: идем большой-пребольшой дорогой магазин, продает красивые дорогие вещи, ты выбирать, забирать с собой, я платить деньги.

— Представляешь!.. — начала я на этот раз.

Это свежее дополнение к знаменитой серии перлов корделианского вкуса и интеллекта, возможно и не попало бы в разряд шедевров, не распахни она так широко свои миндалевидные глаза и не произнеси всю фразу глуховатым, отрывистым басо-баритоном, – по всему можно было подумать, что она пытается пошутить, хотя уж кто-кто, а ее муж был никак не способен оценить эту шутку. Пэт же почувствовала, что у нее раскаляется загривок.

И Кристофер, продолжая пилить с таким остервенением, будто представлял себе, что пила ходит по затылку его братца или, может, по голове Милли, откликнулся:

Она не могла понять одного: почему Ричард, если только он не набирается храбрости, чтобы прикончить жену на месте, хотя бы не выйдет из комнаты. Однако, звучно переглотнув, – Пэт подумала, что такое вряд ли возможно без долгой практики, – он проговорил все так же ровно:

– Анна Данилова – не дикарка, а русская интеллигентка. Как и почти все русские, она небогата, а если бы и была богата, то не смогла бы привезти с собой много денег и поэтому не может тратиться на одежду. Она невероятно независима и не станет принимать подачки. Было бы жестоко совать ей под нос то, что она не может себе позволить. Это было бы просто…

— Малыш, ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты вот так начинаешь разговор.

Ричард осекся, все-таки не выговорив, как именно называется такое поведение.

Я извинилась, но, когда он попросил меня подержать доску, сказала, что не могу, потому что должна выгулять собаку.

Воспитанно выждав, пока он не выскажет все до последнего слова, Корделия проговорила:

— Она уже сто лет не была на улице, — объяснила я. — А скоро стемнеет.

– Как, однако, много ты успел узнать об этой девушке, путик, хотя вы знакомы-то – сколько там? Пару дней? Впрочем, ты же непревзойденный специалист по русским, как глупо с моей стороны об этом забывать.

Бесс в коридоре катала по полу кусок кожи в виде косточки — такие продаются в зоомагазинах.

– Мне вообще приходилось иногда общаться с существами, достойными называться людьми.

— Разве ты с ней сегодня не гуляла?

– Да что ты говоришь? Гаг дибе буовезло, однако. Мне такие почти никогда не попадаются. Но, не хочу тебя обидеть, путик, ты не так уж хорошо разбираешься в существах, называемых женщинами. Если бы разбирался, ты бы знал, что любой женщине, русской, сиамке, эскимоске, за глаза хватит для счастья уже и того, чтобы просто прийти в такое место и посмотреть на все эти вещи, без всякой мысли о том, чтобы их купить.

– Может, так и есть, – ответил Ричард. – Об этом я ничего не знаю. Но мне не нравится эта затея. Анна совсем не такой человек.

Я надела куртку и красный шерстяной шарф и вышла, ничего ему не ответив. Я не оглянулась, даже когда услышала, как Кристофер уронил на пол банку с гвоздями, хотя и понимала, что оглянуться в этот момент все же следовало.

– Ну вот, опять все сначала. Не такой человек, чтобы любоваться на всякие изящные финтифлюшки, продукты прогнившего капитализма. Боишься, что это ранит или оскорбит ее бедную коммунистическую душу?

– Люди вроде Анны не мыслят больше такими категориями, если вообще когда-либо мыслили.

Как пережить конец света? Это довольно просто. К тому времени, когда наша вселенная окончательно состарится и износится, люди смогут сделать с ней все что захотят. За миллиарды лет они многому научатся, и тогда уже ничто не сможет их остановить — в мире не будет ни злобных мамаш, ни либеральных плакатов, ни предвещающих гибель мрачных гимнов. К этому времени нам останется лишь толкать инвалидное кресло нашей дряхлой планеты до одного конца вселенной, в то время как где-то на противоположном конце другая такая же дряхлая планета будет грустно писать в штаны. Нам останется лишь дождаться финального хруста, под звуки которого все превратится во что-нибудь еще и вселенная начнет свое прекрасное крушение, пыхтя и обливаясь потом, пока наконец из нее не улетучится вся жизнь — и тогда материя сожмется до размеров крошечной точки и исчезнет без следа. В едва различимом последнем вздохе погибающей вселенной, в ее последнем сладостном стоне слизь, гной и все ее прогорклые соки обернутся чистой энергией, которая на одно мгновение обретет безграничное могущество. Я и сама не понимала, с чего мне вздумалось попытаться объяснить все это Кристоферу. Он уже однажды довел меня до слез, когда отказался признать существование пространственных измерений, а еще мы как-то раз крупно повздорили, потому что он не захотел взглянуть на мою диаграмму, доказывающую теорему Пифагора. Книги, которые я рецензировала, Кристофер называл «нереально занудными». Интересно, что он скажет про эту — ведь тут-то уже вообще не книга, а просто вынос мозга.

– Послушай, Ричард, – заговорила Корделия, и голос ее напоминал голос нормального человека больше, чем когда бы то ни было, – я не могу понять, почему тебя так раздражает мысль о том, что молодую русскую женщину отведет в большой лондонский универмаг другая женщина, которая там уже бывала, которая, возможно, не говорит на ее языке, но хочет доставить ей радость, и прочее, и прочее. Она ведь не слепая, правда? Зачем поднимать такой шум?

– Потому что речь идет не просто о другой женщине, а о конкретной женщине.

Келси Ньюман утверждал, что вселенная, которая всегда представляла собой компьютер, на одно мгновение — точнее, даже меньше, чем на мгновение — окажется перенасыщена энергией и сможет смоделировать все что угодно. Так почему же просто-напросто не запрограммировать ее на то, чтобы она создала копию себя самой, новую вселенную — бесконечную и такую, в которой все смогут жить вечно и счастливо? Это мгновение будет называться точкой Омега — точкой, вмещающей в себя все, а следовательно, мало чем отличающейся от Бога. Единственная разница между ними в том, что точка Омега работает на базе процессора «Энергия». Когда вселенная приготовится к краху, никто не станет писать об этом стихов, или заниматься любовью в последний раз, или, обкурившись и погрузившись в апатию, шататься без дела и представлять себе, что по ту сторону нас ожидает нечто прекрасное и непостижимое. Все будто по команде устремятся к высшей цели — выжить. Опираясь лишь на познания в области физики, люди своими руками создадут всемогущую точку Омега, и она, благодаря бесконечной силе, сможет, и — более того — по той или иной причине обязательно решит вернуть к жизни всех — да-да, в том числе и вас — спустя миллиарды лет после смерти, и будет любить каждого без исключения, и подарит людям идеальный рай. В конце вселенной может случиться все, кроме одной-единственной вещи.

Ричард снова осекся, а Пэт закончила за него разумеется не размыкая губ: «То есть о тебе, милочка а в тебе нельзя не сомневаться, вернее, можно даже не сомневаться, что ты выжмешь из этой щекотливой ситуации все до последней капли, в смысле возможности смутить и унизить человека, оказавшегося в чертовски непривычном для него положении, милочка». Потом, по-прежнему беззвучно, она добавила, но уже от себя: «И, сколько я помню, пока Ричард не вошел в комнату, ты прекрасно говорила по-русски?»

Снова умереть не получится. Никогда.

– Ты хочешь сказать, речь идет о богатой женщине, – изрекла Корделия, вернувшись к своему обычному тону.

– И это тоже, но…

Эта книга не была похожа на те, что обычно присылал мне Оскар. Мы рецензировали разную научно-популярную литературу — порой довольно безумную, но до полнейшего нью-эйджа обычно все-таки не опускались. А эта книга — нью-эйдж или нет? Трудно сказать. На обложке было сказано, что Ньюман — известный психоаналитик из Нью-Йорка, который однажды консультировал президента (правда, не было сказано, какого именно). На написание этой книги его вдохновила работа не менее известного физика Фрэнка Типлера,[4] который придумал всю эту историю с точкой Омега и произвел ряд вычислений, доказавших, что мы с вами — и вообще все, кто когда-либо жил на Земле, и даже те, кто мог бы жить, но так и не появился на свет, — в конце времен будут воскрешены. Главное, чтобы для этого хватило мощности. И тогда окажется, что, умирая, мы всего-навсего засыпаем и никто из нас не заметит мгновения, промелькнувшего между смертью и началом вечной жизни.

– Ну так, боюсь, с этим я вряд ли что-то смогу поделать, тебе просто придется смириться. Я-то думала, что ты уже смирился, ведь у тебя было не так мало времени, правда? И еще я думала, ты успел заметить, что я не из тех богатых женщин, которые хвастаются своими деньгами направо и налево, желая показать другим их ничтожество. Если ты решил, что я собираюсь рядить твою русскую крестьяночку в норковые шубы и бриллианты, то ты ничего не понял, путик. В любом случае я уверена, что в ней слишком сильно здоровое чувство независимости, чтобы вытрясать дорогие подарки из богатой капиталистки. И потом, она ведь поэтесса, и, как ты говоришь, талантливая, поэтому наверняка вообще выше всего этого.

Но в таком случае к чему вся эта суета? Зачем стараться стать знаменитой писательницей? Чего ради оплачивать счета, брить ноги, следить за количеством овощей в рационе? Если эта теория верна, то наиболее логичным решением было бы взять и немедленно застрелиться. Но дальше-то что? Мне нравилась вселенная, особенно ее самые загадочные стороны — такие как относительность, земное притяжение, верхние и нижние кварки, эволюция и волновая функция, которую я почти поняла. Но все же она нравилась мне не настолько, чтобы дожидаться ее естественного конца, зависнув вместе со всеми в некоем подобии комы и доверив свою жизнь космическому аппарату жизнеобеспечения. Мне уже как-то говорили — и недавно напомнили снова, — что в итоге ничего хорошего меня не ждет. На кой черт мне весь этот рай? Жить вечно — это все равно что выйти замуж за себя самого и не иметь возможности развестись.

На сей раз Ричард молчал, пока не убедился, что она сказала все до последнего слова. Потом он бросил на Пэт взгляд, исполненный отчаяния, мольбы, а возможно, еще и упрека. Пэт внезапно сообразила, как впоследствии выразилась, рассказывая об этом Гарри, что еще одна неприятность общения с Корделией состоит в том, что из простого наблюдателя ты невольно превращаешься в сообщника.

Чтобы спуститься к улице, нам с Бешей нужно было преодолеть тридцать одну ступеньку. Мы прошли мимо дома Рега на углу и двинулись через Маркет-сквер, на котором не было никого, кроме одной-единственной чайки, клевавшей бумажный пакетик из-под жареной картошки и издававшей свойственный чайкам звук «эк-эк-эк», похожий на выстрелы одинокого пулемета. Беша прижалась к стене под навесом с колоннами у «Миллерс Дели» и остановилась пописать, как только мы вошли в Роял-авеню-гарденс. Все казалось закрытым, сломанным, мертвым или впавшим в спячку. Эстрада пустовала, фонтан пересох. Пальмы дрожали. Ветер приносил с собой запах соли и чего-то еще, похожего на морскую тину, и чем ближе мы подходили к реке, тем сильнее это ощущалось. Вокруг не было ни души. Темнело, и небо над Кингсвером заплывало мутно-зеленым, коричневым и багровым, как яблочная кожура. Ветер дул с моря, и маленькие лодочки пританцовывали на швартовах, будто заколдованные, и издавали потусторонние звуки.

– Я тоже с вами пойду, – сказала она Корделии.

– Ну что ты, милочка, зачем такие жертвы.

Я подняла воротник куртки, а Беша между тем обнюхивала все вокруг. Ей нравилось обходить с визитом все скамейки на Северной набережной, одну за другой, а потом досматривать пришвартованный флот и отправляться домой через Виктория-парк. Зимой она всегда становилась медлительной и сонной, и дома я вечно обнаруживала ее зарытой в постельное белье, будто она готовилась к спячке. Но все равно, отправляясь на прогулку, Беша верно следовала своему привычному маршруту. Каждый день мы останавливались посмотреть на загадочную стройку посреди Виктория-парка. Прошлой осенью Либби слышала от бабушки Мэри из группы по вязанию, что здесь планировали устроить небольшой каменный лабиринт — на возвышении, посреди живописной лужайки, с видом на реку. Но пока что на месте будущего лабиринта красовалась одна только яма. Городской совет финансировал эту затею из-за того, что кто-то провел исследование и пришел к выводу: лабиринты успокаивают. Дартмут был сонной гаванью, куда люди приезжали, выйдя на пенсию, умереть, написать роман или тихо-мирно открыть собственный магазинчик. Единственными, кого здесь не помешало бы успокоить, были курсанты военно-морского училища, а они бродить по лабиринту уж точно не стали бы. Я очень волновалась, что строители срубят мое любимое дерево, и почти каждый день ходила туда проверить, на месте ли оно. Ветер сбивал с ног. Я торопливо потащила Бешу мимо стройки, обтянутой бьющейся на ветру пленкой и окруженной временным забором, увидела свое дерево и повернула обратно к набережной. Февраль выдался холодный, жестокий и злобный, мне хотелось оказаться дома, в постели, хоть там и было ненамного теплее, чем на улице, и тяжело дышалось от сырости. Беша явно тоже рвалась домой, и я представила себе, как она сворачивается калачиком у меня под одеялом и мы обе впадаем в спячку. Мы поспешили к набережной.

– Какие могут быть жертвы, для меня это удовольствие, уверяю тебя. Я сто лет не была в «Хэрродзе», если ты именно туда решила отвести… забыла, как ее имя.

– Но у тебя ведь столько своих дел, ты не можешь» так просто…

– Я осенью должна сниматься в сериале, но мне еще даже сценарий не прислали, так что, вот, например, сегодня, я даже смогла приехать к тебе, и никаких жертв. Сама видишь. Нет, я правда с удовольствием пойду с вами.

Вокруг по-прежнему не было ни души. Возможно, все эти месяцы я напрасно беспокоилась. Может, он больше и не приходил. А может, он вообще никогда не приходил. По реке, пыхтя и отдуваясь, направлялся в сторону Дартмута Верхний паром. Стоящая на нем одна-единственная машина — наверное, машина Либби — подмигивала в сумерках фарами. На реке что-то звякнуло. Я стояла и поджидала Либби, разглядывая лодки и вовсе даже не пытаясь увидеть его. Я прислушалась к звукам «дзынь-дзынь-дзынь» — интересно, отчего они кажутся такими потусторонними? — и опустила руку во внутренний карман куртки. Мне и так было известно, что там: клочок бумаги с электронным адресом, который я знала наизусть, и коричневый стеклянный пузырек с пипеткой. В пузырьке были остатки цветочного лекарства, которое приготовила мне моя подруга Ви несколько недель тому назад. Я ездила на Рождество в Шотландию, погостить в дачном домике у Ви и ее мужа Фрэнка, пока Кристофер был в Брайтоне, но все пошло наперекосяк, и теперь Ви со мной не разговаривала. Из-за этого я теперь чувствовала себя невероятно одиноко, но это ничего, не страшно, ведь у меня есть и дом, и бойфренд, и Беша — словом, более чем достаточно. И еще у меня есть вот это цветочное лекарство, и оно действительно помогает. На этикетке все еще можно было разобрать слова, которые написала Ви: горечавка, репейник, падуб, граб, каштан съедобный, овсюг, шиповник собачий. Я капнула на язык несколько капель микстуры и на секунду почувствовала, как по телу разлилось тепло.

– Вот ее телефон, – Ричард подал реплику с такой точностью, будто они все утро репетировали. – Зовут ее Анна Данилова. У тебя есть чем записать?

Несколько минут спустя паром причалил к берегу. С глухим стуком опустилась на землю откидная платформа, открылись ворота — с парома скатилась одна-единственная машина и поехала по набережной. Это точно была Либби — я ей помахала. Либби и ее муж Боб раньше торговали комиксами, но бизнес оказался убыточным, и поэтому года два назад они продали свой магазинчик и теперь держали кулинарную лавку «Миллерс Дели», где продавали все подряд: непастеризованные сыры, гусиный жир, лимонный пирог, салаты домашнего приготовления, скульптуры из выброшенных морем деревянных обломков, вязаные шали и покрывала, которые делали они сами или их друзья. Я готовила для «Миллерс Дели» джем и варенье — какая-никакая, а прибавка к писательским гонорарам. На обед я больше всего любила съесть мисочку маринованного чеснока, немного домашнего рыбного паштета и половину багета — зимой я часто заходила по утрам за всем этим в лавку к Либби и Бобу. Либби ехала медленно, окно водительской двери было открыто, и ветер бешено трепал ее волосы. Увидев меня, она остановила машину. На ней были джинсы и обтягивающая футболка, а сверху она обмоталась вязаной красной шалью, будто по отношению к ней февраль вовсе не был жесток и будто она никогда не носила толстых очков или мешковатых кофт с героями фильмов ужасов.

Потерпев поражение на этом фронте, Корделия отыгралась, всучив-таки Пэт книгу про Афины (издательство «Ганимед», 1937 год), – согласиться ее взять было само по себе не столь уж обременительно, если бы это согласие не влекло за собой дополнительного наказания в виде череды звонков: первый – сегодня вечером, в половине двенадцатого, или завтра, задолго до рассвета, – с требованием отчитаться, как продвигается чтение, а потом, через пару дней, – настойчивые и непрекращающиеся просьбы немедленно книгу вернуть. Чтобы смягчить впечатление, а также продемонстрировать, что никакой размолвки между ними не было и не могло быть, Пэт была доверена записка для передачи разведенной невестке некоего графа, которая жила всего в минуте-другой от ее дома, она же все равно поедет на такси. Гарри, предки которого происходили из Шотландии, говорил, бывало, что Корделия – девка не промах, хотя гораздо чаще высказывался о ней в других выражениях.

— Мег, черт. Слава богу. Кристофера ведь тут нет?

— Конечно, нет, — ответила я и огляделась. — Тут вообще никого нет. А что? С тобой все в порядке? Тебе не холодно в одной шали?

Выходя из дома, Пэт думала про себя, что вообще-то нет ничего особо странного в том, что Корделия постоянно возвращается к разговору о деньгах, как носители титулов возвращаются к разговору о титулах, а владельцы роскошных домов – о роскошных домах. Еще она гадала, чего именно боится Ричард: что Корделия доберется до Анны или наоборот, однако вскоре ей стало ясно, что только время и дальнейшие события смогут подсказать верный ответ. А потом она и вовсе об этом позабыла, потому что увидела перед собой особу приблизительно своих лет и своего круга, которая без особой живости шагала ей навстречу по дорожке. Сообразить, что это агрономша, не стоило никакого труда.

— Не холодно. Слишком много адреналина. Я по уши в дерьме. Можно, я скажу, что была у тебя?

– Привет, Барбара, – ни с того ни с сего поздоровалась Пэт, да еще и довольно неприветливым тоном, – впрочем, после общения с Корделией это выходило само собой. – Ну как, марки принесла?

— Когда?

– Что принесла?…

— Сегодня. Весь день. И вчера ночью тоже. Боб вернулся раньше времени. Представляешь, его рейс отправили в Эксетер из-за того, что в Гатвике гололед на взлетно-посадочной полосе!

– Дело в том что Корделия, знаешь ли, просто кипит и булькает, боится пропустить почту. Да, и кстати…

— Ты с ним уже говорила?

– Что? Что?

— Нет, но он прислал мне несколько сообщений. Он должен был написать, когда самолет приземлится в Гатвике, и тогда бы у меня оставалось полно времени, чтобы добраться домой, переодеться и создать видимость того, будто я там все это время жила… Я услышала, как пришло сообщение, и подумала, что это Боб приземлился и пишет мне — время как раз подходящее. Я была в постели с Марком и поэтому не сразу посмотрела на телефон. Я решила: ну, типа, полчаса ему понадобится на то, чтобы выйти из самолета, а потом из аэропорта, еще полчаса, чтобы доехать до Виктории, оттуда двадцать минут до Паддингтона, затем три часа поездом до Тотнеса — забрать машину, — а после этого еще двадцать пять минут до дома. Вот я и не дергалась. Но когда наконец посмотрела на телефон, там было другое сообщение: «Увидимся через полчаса». А потом пришло еще одно — он спрашивал, где я и все ли со мной в порядке. Я чуть не умерла от ужаса.

– Одиннадцатая заповедь: КТО СУКОЙ РОДИЛСЯ, ТОТ СУКОЙ И ПОМРЕТ.

У Либби был роман с Марком, замызганным типом, который недавно перебрался в Чарстон, деревню в Торбее, — дедушка завещал ему там хижину у реки. И вот он жил в этой самой хижине, ел рыбу и занимался всякой подсобной работой в шлюпочных мастерских и портах. Он копил деньги — надеялся открыть собственную фирму по проектировке судов, но Либби говорила, что до нужной суммы ему еще как до Марса. В будни Либби почти всегда работала с Бобом в лавке, а в свободное время занималась вязанием, создавая все более и более замысловатые вещи, и писала Марку любовные письма темно-красными чернилами, в то время как Боб играл на своих электрогитарах и вел бухгалтерию магазина. Она придумала некую группу любителей чтения, которая якобы собиралась по пятницам в библиотеке Чарстона, и этим объясняла Бобу свои еженедельные отъезды. Еще они с Марком каждую среду встречались на занятиях по вязанию, но это было не так удобно: всегда оставалась опасность, что Бобу взбредет в голову заехать туда с куском торта, который не удалось продать, или что одна из старушек заметит, как Марк трогает Либби за коленку. Эти выходные стали приятным исключением: Боб уехал в Германию проведать двоюродных бабушку и дедушку, и Либби была с Марком с самой пятницы.

– Кто вы такая?

— То есть ты приехала ко мне вчера вечером? И?..

– Из тех же, что и ты, душенька.

Я нахмурилась. Мы обе знали, что Либби не осталась бы в моем доме на целый вечер. Иногда (и в последнее время все реже) она могла заглянуть с бутылкой вина из лавки. Тогда мы сидели с ней за столом на кухне, а Кристофер дулся на диване неподалеку, смотрел американские новости или передачи о диктаторах, которые ловила наша пиратская антенна «Скай», и бубнил что-то о прогнившем мире, богатеях и корысти. Он делал это нарочно, потому что у Либби были деньги, и ему это не нравилось. Чаще всего мы с Либби встречались в баре — впрочем, в таком случае Кристофер тоже был недоволен: мол, сама ухожу развлекаться, а его оставляю тут одного.

Глава седьмая

Беша бросила обнюхивать землю, поставила передние лапы на дверь автомобиля и принялась скулить, заглядывая в окно. Ей хотелось внутрь — она любила кататься на машине. Либби не глядя потрепала ее по голове.

– Одного я не понимаю – как вы управляетесь в постели, – сказал Криспин.

– Хочешь верь, хочешь нет, но управляемся не хуже других, спасибо за заботу. Детали тебя интересуют?

— Нет… Допустим, я потеряла ключи, — начала фантазировать Либби. — Мы, ну… мы с тобой вчера ходили выпить, я потеряла ключи, и пришлось остаться у тебя. Я напилась, а о том, что Боб будет волноваться, не подумала, потому что он ведь был в Германии, и я решила, что поищу ключи сегодня, и вообще-то именно этим я и занималась, когда от него пришло сообщение, но телефон-то я оставила у тебя, и…

– Нет, благодарю покорно. Я не это имел в виду. Это я знал и раньше, вернее, слышал от тебя. Что меня на самом деле интересует, это как ты, ты лично, умудряешься, как ты выражаешься, не хуже других управляться в постели с кем-либо типа Корделии, виноват, с Корделией, виноват, с кем-либо, кто разговаривает и ведет себя так, как Корделия ведет себя, когда она не в постели, если ты в состоянии уследить за ходом моей мысли.

— Но ведь ты приехала на своей машине. У тебя что же, ключи от дома висят на отдельном брелоке? Мне казалось, они были все в одной связке.

Либби посмотрела под ноги.

Ричард уже проверил, причем многократно, что ни одна душа в баре теннисного клуба не прислушивается к их разговору, но теперь, прежде чем ответить, убедился еще раз.

— Может, я все-таки нашла ключи… Чертово дерьмо! Господи. Мег, миленькая, что мне делать? С чего я вообще поехала к тебе домой на машине? Тут ведь пешком пять минут. Боюсь, у меня не получится все это связать.

– А тебе не кажется, что ты слишком торопишься с выводами? И, к слову, что по этому поводу говорил Годфри?

Она наморщила лоб.

– Кстати, совершенно ни к чему растолковывать мне в очередной раз, как восхитительно и упоительно она выглядит, когда она в постели. Годфри всегда отмалчивался на эту тему. Казалось бы, уж с кем и говорить, как не с родным братом, но ему, похоже, со мной говорить было совсем тяжело. Я сильно подозреваю, что у них с Корделией постельные дела не больно-то ладились, но возможно, во мне просто бурлят братские чувства. А если я слишком тороплюсь с выводами, так исключительно с твоей подачи. Не подумай, что я жалуюсь, но я еще и подойти к тебе не успел, а уже услышал, как ты с настырностью коммивояжера вещаешь, как ужасно она себя вела. Не знай я тебя так хорошо, решил бы, что ты маленько перебрал.

— Слушай, ну ведь это ты у нас писательница, — набросилась она на меня. — Ты должна знать, как сложить события в историю.

Я, не сдержавшись, хихикнула.

– Извини, Криспин.

— Ну да, точно. А ты — читательница. И наверняка не хуже меня умеешь придумывать истории.

— Да, но ты-то этим зарабатываешь. И даже учишь других, как это делается.

– Я же сказал, я не жалуюсь. Наоборот. Я первый раз слышу, чтобы ты заговорил о ней в таком тоне. Напоминает освежающий глоток дурного воздуха. Что-то явно случилось. Ладно, давай-ка вернемся к этому попозже, а пока немножко позанимаемся тем, ради чего сюда притащились. Кажется, наша очередь.

— Да, но…

— Должна же быть какая-то формула!

Они пошли на корт, однако через час с небольшим опять сидели на том же месте. Вернее, сидел Криспин, по-прежнему в теннисном костюме, а Ричард, как всегда, принимал душ и переодевался, повинуясь, по всей видимости, невнятному стремлению к независимости, – благодаря ему же он никогда сам не бронировал корт, хотя платил свою долю с педантичной аккуратностью. Развернув деловое обозрение из вчерашней «Таймс», Криспин уставился в него с напускным интересом, обезопасив себя тем самым от мимохожих зануд, которые время от времени забредали в «Роки» и которых Ричард никак не мог научиться вычислять раньше, чем за два метра. Некоторое время Криспин убил, пытаясь вообразить, каково заниматься любовью с Корделией, и гораздо большее – пытаясь об этом забыть.

Точно, формула, как на уроке физики. Она была права, придумывать истории — моя специальность. Когда в 1997 году я выиграла конкурс за лучший рассказ, мне предложили контракт на дебютный роман: я должна была создать настоящее литературное произведение, нечто серьезное и принципиально новое, — словом, написать такую книгу, которая получила бы награды и красовалась бы на витринах книжных магазинов. Но большую часть последних одиннадцати лет я убила на всякую беллетристику, потому что это был стабильный источник дохода, а мне постоянно требовались деньги, чтобы платить за дом и покупать себе еду. За будущее «литературное произведение» мне выплатили аванс в тысячу фунтов и, вместо того чтобы расплатиться этой тысячей за долги, я купила себе ноутбук, хорошую ручку и несколько тетрадок. Но как только я начала составлять план «своего» романа, позвонила Клавдия из «Орб букс» и предложила мне две штуки за триллер для подростков, который нужно было написать за полтора месяца. Официально автором триллера считался Зеб Росс — он должен был выпускать по четыре книги в год, но в действительности никакого Зеба Росса не существовало, поэтому Клавдии приходилось нанимать все новых и новых авторов-призраков. Естественно, долго уговаривать меня не пришлось: денег в два раза больше, ну а за «настоящий» роман возьмусь сразу после триллера. Но когда в «настоящем» романе я продвинулась всего на пару глав, обнаружилось, что придется написать еще одного «зеба росса», а потом и еще одного. Два года спустя я расширила свою литературную деятельность и выпустила четыре научно-популярные книги под собственным именем: действие во всех четырех разворачивалось в мире под названием «Ньютопия». Все это время я честно надеялась закончить «свой» роман, но казалось, этого не произойдет уже никогда, даже если я задержусь на Земле до скончания веков. Если Келси Ньюман был прав и все люди, которые когда-либо существовали или могли существовать, будут воскрешены точкой Омега, то Зеб Росс наверняка окажется одним из них, и тогда он сможет наконец начать писать свои книги сам. А вот мне по-прежнему придется чем-то платить за дом.

Но вот появился Ричард, темные волосы еще влажные, выражение лица – вдумчивое, и вообще обычный для него вид человека, не вполне оправившегося от духовного кризиса.

Я вздохнула.

– Боюсь, я сегодня был не в форме, – проговорил он скорбным голосом.

— Все дело в том, что, когда придумываешь сюжет для книги, всегда можно вернуться к началу и что-нибудь переделать, если какие-то вещи не вяжутся друг с другом, и тогда все получится складно и хорошо. Можно удалить несколько абзацев, страниц или даже уничтожить рукопись целиком. Я ведь не могу вернуться в прошлое и сделать так, чтобы к Марку ты отправилась не на машине, а на автобусе — возможно, это был бы наилучший выход.

– Да брось ты, три – шесть против меня – твой обычный результат. А что там было потом? Ну, пропустил ты пару мячей.

– Потом было три – один в твою пользу. Подавал я неплохо и ошибок вроде бы никаких не наделал, но сам чувствовал, что луплю слишком рьяно. Не знаю отчего.

— И что бы это изменило?

– Перестань говорить таким тоном, а то оглянуться не успеешь – угодишь на кладбище. Выпьешь чего-нибудь? Я лично собираюсь.

Я пожала плечами.

– Нет. Нет, спасибо. Впрочем, кока-колы выпью.

— Не знаю. Тогда ты могла бы прийти ко мне домой пешком и потерять ключи и телефон, как ты говоришь.

– Как знаешь.

— А почему тогда у меня с собой такая здоровенная сумка?

Они сели у окна, выходившего на тренировочный корт. На корте находились маленький мальчик лет двадцати и средних лет тренер с подагрическим носом. В данный момент тренер не тренировал, а орудовал машинкой, напоминающей маленькую магазинную тележку. Машинка, по всей видимости, предназначалась для того, чтобы втягивать в себя использованные мячи. Вид тренера за этой работой навевал апатию.

— Да, непонятно, зачем она.

– Дело в этой русской поэтессе, с которой я познакомился на днях, – вымолвил Ричард.

– Я так и думал. Расскажешь мне о ней?

— Должен же быть какой-то выход! Давай начнем с самого начала. Из чего состоит хороший рассказ? Ну, в двух словах.

Именно это Ричард и собирался сделать, и сделал.

Я посмотрела на часы. Кристофер наверняка уже беспокоился, куда я подевалась.

– Дело не только в том, что она хороша собой – закончил он. – Она вообще очень славная, если ты понимаешь, о чем я.

— Разве Боб тебя не ждет? — спросила я.

– Может статься, понимаю лучше, чем ты сам. Если ты, дружище, наконец-то подумал про какую-то женщину, что она славная, – ну, теперь берегись. Особенно…

— Мне надо придумать хорошую историю, иначе никакого Боба больше не будет.

— Хорошо. Главное — чтобы все было просто. В основе каждого рассказа должны лежать причина и следствие. И еще в нем должно быть три части.

– Если ты женат на ком-то вроде Корделии. Правильно. Как бы оно ни было, возможно, именно из-за этой встречи я стал по-другому относиться к Корделии.

– А как именно по-другому? Можно уж я один раз вытяну из тебя это и больше не буду?

— Три части?

– Я стал ее ненавидеть. Знаешь, пожалуй, я все-таки выпью. Моя очередь заказывать. – Сделав это, он продолжал без всякой передышки: – Я не все время ее ненавижу, может быть, потом и вовсе перестану, но она надумала отвести Анну в «Хэрродз», и это меня пробрало. Подожди, не затыкай мне рот, Криспин. Нет, ты собирался сказать очередную высокоумную вещь – что, на твой взгляд, это достаточно безобидная выходка в свете того, на что Корделия способна в принципе, правда? А?

– Я…

— Начало, середина и конец. Завязка, кульминация и развязка. Все три части нужно соединить друг с другом. Сажаешь кого-то не на тот корабль. Потом этот корабль топишь. Потом спасаешь тех, кого на него посадил. Не в буквальном смысле, конечно. Просто в рассказе должна быть проблема, которая к середине становится сложнее, а под конец решается. Если, конечно, мы имеем дело не с трагедией.

– Люди вроде тебя считают, что я не замечаю, как она говорит, как превращает всех в мальчиков-девочек на побегушках, как вечно отключает отопление, но я все замечаю не хуже, а то и лучше вас. Просто, как правило, мне совершенно все равно. Но когда она пригрозила отвести Анну в «Хэрродз», я не выдержал. Если не в «Хэрродз», она придумает что-нибудь еще. И так до бесконечности. Я не могу, ни под каким видом, допустить, чтобы они познакомились.

— А если мы имеем дело с трагедией?

— Либби…

— Ладно. Значит, мы с тобой пошли выпить, и я потеряла ключи. Это плохо. Потом я пошла искать ключи, и, чтобы стало еще хуже, меня изнасиловала банда хулиганов, кончилось все тем, что мне отшибло память, а тебя забрали похитители, потому что ты была свидетелем, и теперь только Бесс знает, где ты, и пытается рассказать об этом Кристоферу, но…

— Слишком запутанно. Нужно что-то попроще. Единственное, что в твою историю не вписывается, это машина. Мы с тобой пошли выпить, и ты потеряла ключи — это довольно паршиво. Может быть, потом, потеряв ключи, ты потеряла и машину тоже? Тогда ситуация стала бы куда более паршивой. Может, кто-нибудь нашел твои ключи и украл машину. Почему нет? Ты знаешь только, что потеряла ключи. Но загвоздка в том, что машина-то у тебя по-прежнему есть.

И пошло-поехало. Похоже, я давно превратилась в автомат по производству сюжетов, запрограммированный на генерирование подобной чуши. Впрочем, когда я объясняла, как писать рассказы, более молодым авторам-призракам в «Орб букс», я всегда добавляла, что они должны верить в то, что сочиняют, а не просто следовать ряду правил. А когда они терялись в диком лесу собственной оригинальности, я мягко возвращала их на землю и советовала придерживаться старой проверенной формулы.

— Ох, — вздохнула Либби. — И как же сделать так, чтобы мы с Бобом жили вместе долго и счастливо и умерли в один день?

Я на секунду задумалась.

— Ну, ответ очевиден: тебе нужно столкнуть машину в реку, — сказала я и рассмеялась.

Либби не двигалась секунд десять. Ее руки, вцепившиеся в руль, становились все белее и белее. Потом она вышла из машины и огляделась по сторонам. На Северной набережной по-прежнему никого не было: ни мальчишек, пытающихся украсть с пристани лодку, ни туристов, ни собачников. Ни мужчин, которые разыскивали бы меня. Либби издала звук, немного похожий на тот, который мы недавно слышали от Би.

— Ты права, — сказала она. — Больше ничего не остается.

— Либби, — спохватилась я. — Это была шутка!

Она забралась обратно в машину, кое-как в три приема проделала разворот, пока машина не встала по направлению к реке, и подъехала к самому краю набережной. На секунду мне показалось, что сейчас она съедет прямо в реку. Я стояла и не знала, шутит ли она, не знала, надо ли мне смеяться или стоит попытаться ее остановить. Тут она вышла из машины и, обойдя ее, встала позади. Либби была маленькая и хрупкая, но, увидев, как напряглись ее бицепсы, я поняла, что руки у нее очень сильные. Машина сдвинулась с места — видимо, Либби сняла ее с ручника. Она толкнула еще раз, и передние колеса выкатились за край набережной.

— Либби, — снова сказала я.

— Я, наверное, сошла с ума. Что я делаю?

— Ничего не делаешь. Все, Либби, перестань. Как ты объяснишь это Бобу?

Она столкнула машину в реку и бросила вслед за ней ключи.

— Скажу, что, наверное, это сделали мальчишки, — сказала она, когда машина, громко булькнув, пошла ко дну. — Те, что стянули у меня ключи. Звучит бредово, конечно, но никто ведь не подумает, что я дошла до того, чтобы столкнуть собственную машину в реку, правда? Не знаю, что должно было бы случиться, чтобы я решилась на такую глупость. Господи боже. Спасибо тебе, Мег. Это была блестящая идея. Я позвоню завтра, если доживу до утра.

Она посмотрела на часы и двинулась по набережной в сторону Лимонного дома. Ее красная шаль трепетала в порывах ветра подобно флагу. Мне на ум пришла одна буддийская притча о флаге, развевающемся на ветру. Что движется — ветер или флаг? Двое монахов спорят об этом, и тут к ним подходит мудрец и говорит: «Ветер не движется и флаг не движется. Движется разум». Я медленно пошла вперед, и Беша принялась заново обнюхивать скамейки с таким видом, будто ничего не произошло. Либби уходила не оглядываясь, и я смотрела, как она становится все меньше и меньше, пока наконец она не дошла до угла и не свернула в сторону бухты Баярд. Конечно, любой ученый сказал бы вам на это, что на самом деле она не становилась все меньше и меньше, просто она с каждым шагом удалялась.

Ветер обдавал реку своим тяжелым дыханием, я пыталась утащить Бешу домой и краем глаза поглядывала на рябь черновато-зеленоватой воды. От машины Либби не осталось и следа. Я смотрела на реку — на скамейки я не смотрела. Поэтому, когда кто-то окликнул меня, я подпрыгнула от неожиданности. Это был мужчина, его силуэт наполовину скрывала мгла. Беша уже нюхала его древние походные ботинки, а он гладил ее между ушей. На нем были джинсы и пальто с большими деревянными пуговицами. Спутанные черные с проседью волосы падали ему на лицо. Получается, он сидел здесь и видел, что произошло? Наверняка. И слышал, что все это была моя идея? Он посмотрел мне в глаза. Я уже и так знала, что это Роуэн. Так значит, он все-таки пришел. И все это время приходил каждое воскресенье?

— Привет, — сказала я чуть слышно. — Ты…

— Здравствуй, — ответил он. — Прохладно сегодня, да?

— Да уж, не жарко.

— У тебя все в порядке?

— Да. Вроде в порядке. А ты как?

— Мерзну. И настроение ни к черту. Весь день просидел в Центре, работал над главой о «Титанике». Представляешь, все никак ее не закончу. Наверное, надо радоваться тому, что я вообще до сих пор жив. Все говорили, что пенсия меня убьет.

Роуэн и его подруга Лиз перебрались в Дартмут чуть больше года назад, чтобы ухаживать за матерью Лиз. Они жили у крепости, в эллинге,[5] переоборудованном под жилье. Из их окон открывался потрясающий вид на вход в бухту. Внутри дом был обставлен со вкусом, там не было ничего лишнего и ни один предмет не выглядел старым или потрепанным, хотя в действительности всем вещам было по многу лет. Как-то раз они пригласили меня на обед — Роуэн тогда еще не вышел на пенсию. Лиз была слишком сильно накрашена и разговаривала с ним как с ребенком. Рассказывала истории о том, как Роуэн на три часа потерялся в торговом комплексе, как явился в джинсах на рождественскую вечеринку ее фирмы, куда всех приглашали в смокингах, и как одним прикосновением сломал новую посудомоечную машину. Я тогда представила его себе сидящим в просторном кабинете Гринвичского университета: вокруг ни души, окно настежь открыто, за ним — лужайка с недавно подстриженной травой; Роуэн завален книгами и пьет хороший кофе, содрогаясь при мысли, что дома его ждет очередной званый обед. И зачем только он уходит на пенсию? — подумала я тогда.

— Большинство людей на пенсии принимается что-нибудь выращивать или мастерить, правда? — улыбнулась я. — Они же не становятся директорами Морских центров? В общем, я бы не сказала, что ты пенсионер — во всяком случае, в том смысле, в котором это слово принято понимать.

Он вздохнул.