В этот самый момент домашний компьютер доктора Тимоти Брайса послал сигнал, и из-под подушки донесся тихий, но настойчивый тревожный голос: — Время вставать, доктор Брайс. — Брайс завозился. После запрограммированного десятисекундного интервала голос произнес, но на этот раз более резко: — Время вставать, доктор Брайс! — Брайс сел на кровати и вовремя: поднятая с подушки голова предотвращала третье, более неприятное предупреждение, за которым следовали мощные аккорды симфонии “Юпитер”. Психиатр открыл глаза.
К своему удивлению он обнаружил, что делит постель с ошеломительно красивой девушкой.
Девушка была смуглой блондинкой с медового цвета волосами, полными бледными губами и тонкой стройной фигурой. Она выглядела чрезвычайно молодой, по крайней мере, лет на двадцать моложе его. На вид ей можно было дать лет двадцать пять — двадцать семь. На ней не было ничего, и она крепко спала, непроизвольно надув губки. Его не удивила ни ее красота, ни ее нагота, ни ее молодость. Он был ошарашен тем, что не имел ни малейшего понятия, кто она такая и как она оказалась его постели. У него было такое чувство, что он вообще видит ее в первый раз. Во всяком случае, имени ее он не знал уж точно. Может, он подцепил ее вчера на вечеринке? Он никак не мог вспомнить, где он был вчера вечером, и тихонько тронул ее за локоть.
Она мгновенно проснулась, заморгала и с усилием тряхнула головой.
— Ой! — воскликнула она, увидев его и до подбородка закрылась простыней. Потом улыбнулась и отбросила ее в сторону. — Это глупо, глупо быть скромницей сейчас.
— Согласен. Привет.
— Привет, — сказала она. Она выглядела такой же смущенной, как и он.
— Это звучит идиотски, — признался он. — Похоже, что я вчера накурился какой-то дряни, потому что, боюсь, я не совсем помню, как затащил вас сюда. И как вас зовут?
— Лиза, — сказала она. — Лиза… Фальк, — она перескочила через свое второе имя. — А вас…
— Тим Брайс.
— Вы не помните, где мы встретились?
— Нет, — ответил он.
— И я тоже.
Он поднялся с постели, испытывая некоторые неудобства из-за собственной наготы и борясь со смущением.
— Мы, должно быть, накурились одной и той же дряни. Знаете, — стеснительно улыбнулся он, — я даже не помню, хорошо ли мы провели с вами эту ночь. Надеюсь, все было отлично.
— Думаю, что да, — ответила она. — Я тоже ничего не помню. Но у меня очень приятное чувство… как со мной всегда бывает после… — она остановилась. — Мы не могли встретиться только вчера вечером, Тим, и…
— Откуда ты знаешь?
— У меня такое чувство, что я знаю тебя гораздо дольше.
Брайс пожал плечами.
— Не понимаю. Все-таки, видимо, мы были вчера хороши, может, вообще чуть тепленькие. Мы встретились, пришли сюда и… что дальше?..
— Нет. Я чувствую себя здесь, как дома. Словно я хожу к тебе очень давно.
— Прекрасная идейка. Но я уверен, что это не так.
— Тогда почему я чувствую себя здесь как дома?
— В каком смысле?
— Во всех смыслах, — она подошла к шкафчику и положила руку на сенсор. Дверца открылась. Видимо, он настроил компьютер на ее прикосновение. Интересно, когда он успел сделать это? Она заглянула внутрь.
— Моя одежда, — сказала она. — Гляди. Все эти платья, пальто, туфли. Целый гардероб. Никаких сомнений. Мы живем вместе, но забыли об этом.
По его спине пробежал холодок.
— Что с нами сделали? Слушай, Лиза, давай-ка оденемся, поедим и сходим в больницу, обследуемся. Нам…
— В больницу?
— Во Флетчеровский Мемориал, Я ведь психиатр. Нам вчера что-то подсунули такое, что вызывает ретроградную амнезию, и мы страдаем теперь провалами памяти. Это может оказаться серьезным. Если это снадобье вызывает повреждение мозга, амнезия может быть необратимой, а мы с тобой до сих пор топчемся на месте.
Она испуганно поднесла пальцы к губам. Брайс ощутил внезапное теплое желание защитить эту прекрасную незнакомку, оберегать ее и заботиться о ней и осознал, что он, видимо, влюбился, хотя и не помнил, кто она такая. Он стремительно подошел к девушке и крепко и пылко обнял ее. Она прижалась к нему, и плечи ее дрогнули. Без четверти восемь они вышли из дома и пошли по непривычно пустым улицам в больницу. Брайс ввел девушку в помещение для персонала. Тед Камакура был уже там, готовый к обходу. Невысокий японец коротко кивнул и сказал:
— Приветствую, Тим, — глаза его замигали. — Здравствуйте, Лиза. Зачем вы здесь?
— Ты ее знаешь? — спросил Брайс.
— Почему ты спрашиваешь?
— Это очень серьезно.
— Конечно, знаю, — ответил Камакура, и его приветливая улыбка сразу же пропала. — Что-нибудь произошло?
— Ты ее, может, и знаешь, а я — нет, — сказал Брайс.
— Господи. Кому и знать ее, как не тебе.
— Скажи мне, кто она, Тед?
— Это твоя жена, Тим. Вы уже пять лет, как женаты.
* * *
В то утро Жерары успели к половине двенадцатого прибраться и тихонько готовили “ЗЕЛЕНЫЙ ГОРОШЕК” к дневному наплыву. В кастрюлях вовсю бурлил суп, противни с эскарже готовы были отправиться в печь, соус принимал необходимую остроту. Пьер Жерар был чуточку удивлен, что большинство постоянных посетителей не спешило показаться в зале. Не было видно даже мистера Монсона, обычно пунктуально являющегося в половине двенадцатого. Некоторые посетители не пропускали ленч в “ЗЕЛЕНОМ ГОРОШКЕ” вот уже пятнадцать лет. На бирже, видимо, произошло нечто поистине ужасное, подумал Пьер, раз все эти финансисты остались у своих панелей и оказались настолько занятыми, что не нашли времени позвонить и отменить свои заказы. Возможно, так оно и было. Просто невероятно, чтобы все постоянные посетители вдруг забыли предупредить его. А может, биржу взорвали. Пьер записал на табличке, что после ленча следует позвонить маклеру и справиться о случившемся.
* * *
В два часа пополудни в тот четверг Пауль Мюллер был в “ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТОВАРАХ МЕЧНИКОВА” на северном побережье. Ему надо было купить сварочный карандаш, кое-что из металла, громкоговорящие краски и прочие вещи, необходимые для возрождения его карьеры скульптора. Мечников сухо приветствовал его словами:
— Ничего в кредит, мистер Мюллер, даже на никель не отпущу.
— Великолепно. Сегодня я плачу наличными.
Дилер просветлел.
— Если так, то все в порядке. Неприятности кончились?
— Надеюсь, что так, — ответил Мюллер.
Он подал перечень. Все вместе это стоило 2300 долларов. Когда подошло время платить, он объяснил, что должен просто-напросто дойти до Монтгомери-Стрит и взять деньги у своего приятеля Фредди Монсона, который должен ему три куска. Мечников снова начал багроветь.
— Пять минут, — успокоил его Мюллер. — Я вернусь через пять минут!
Однако, когда он добрался до оффиса Монсона, то обнаружил, что внутри царит беспорядок, а самого Монсона не видно.
— Он не оставлял конверта для мистера Мюллера? — спросил он у потерявшей рассудок секретарши. — Мне обещали вчера передать здесь в руки нечто очень важное. Вы не посмотрите?
Девушка попросту бросилась от него прочь. Так же поступила и другая. Дородный маклер сказал, чтобы он уходил.
— Мы закрываемся, парень! — рявкнул он.
Растерянный Мюллер вышел на улицу.
Не рискнув возвращаться к Мечникову с известием, что он все-таки не может заплатить, Мюллер отправился домой. Около двери расположились три робота-сборщика, принявшиеся обрушивать на его голову обещания всевозможных кар, как только он подошел.
— Очень жаль, — сказал Мюллер, — но я совершенно ничего этого не помню.
Он вошел к себе и со злостью плюхнулся на голый пол, думая о великолепных скульптурах, с которыми мог бы сейчас возиться, попади ему в руки инструменты. Пришлось ограничиться эскизами. В конце концов, эти кровопийцы оставили ему бумагу и карандаш. Это не так удобно, как экран компьютера и световой карандаш, однако Микеланджело и Бенвенуто Челлини великолепно обходились и без компьютерного экрана и светового карандаша.
В четыре часа раздался звонок в дверь.
— Убирайся! — заорал Мюллер в микрофон. — Вали к моему поверенному. Я не собираюсь выслушивать тебя, жестянка. Следующего же полоумного робота, который попробует сунуться сюда, я…
— Это я, Пауль, — произнес отнюдь не механический голос.
Он бросился к двери. Снаружи, окружая Кэрол, стояло семь роботов и они пытались войти, но он отшвырнул их в сторону и пропустил девушку. Робот никогда не рискнет поднять лапу на человеческое существо. Он с размаху двинул дверью по их металлическим лбам и запер ее на замок.
Кэрол выглядела совсем хорошо. Ее волосы были длиннее, он помнил их, и она прибавила фунтов восемь во всех подходящих местах. Она была одета в сверкающее платье пикабу, которого он никогда не видел и которое было абсолютно не к месту днем, но на ней оно смотрелось просто великолепно. Она выглядела по крайней мере лет на пять моложе, чем на самом деле; видимо, полтора месяца жизни с Питом Кастином дали ей больше, чем девять лет с Паулем Мюллером. Она покраснела. Она тоже выглядела несколько скованной и напряженной, но это, похоже, было явлением чисто поверхностным, результатом какого-то огорчения последних нескольких часов.
— Похоже, что я потеряла свой ключ, — произнесла она.
— Что ты здесь делаешь?
— Я не понимаю тебя, Пауль.
— Я хочу сказать, зачем ты пришла?
— Я здесь живу.
— Вот как? — хрипло рассмеялся он. — Это очень забавно.
— У тебя всегда было ужасное чувство юмора, Пауль, — она остановилась позади него. — А вот это уже не шутки. Где все? Мебель, Пауль. Мои вещи, — она неожиданно расплакалась. — Я совсем расклеилась. Я проснулась сегодня в какой-то совершенно странной комнате, совершенно одна и весь день проходила в каком-то дурмане. Наконец, я пришла домой и вижу, что ты выбросил все вещи, которые мы с тобой нажили вместе и все… — она закусила губу. — Пауль!
“И у нее тоже, — подумал он. — Эпидемия амнезии”.
Он тихо сказал:
— Очень смешно об этом спрашивать, Кэрол, но не скажешь ли ты мне, какой сегодня день?
— Ну… четырнадцатое сентября… или пятнадцатое…
— 2002 года?
— А ты что думал? 1776-го?
“У нее еще хуже, чем у меня, — сказал себе Мюллер. — Она потеряла еще целый месяц. Она забыла про мое рискованное предприятие. Она забыла, что я потерял все деньги. Она забыла, что ушла от меня. Она считает, что она все еще моя жена”.
— Иди сюда, — сказал он и провел ее в спальную. Он показал на кушетку, стоящую на месте их кровати. — Сядь, Кэрол! Я должен тебе кое-что объяснить. Вря/; ли в этом много смысла, но я постараюсь быть понятным.
* * *
Ввиду подобных обстоятельств, концерт Нью-Йоркской филармонии, назначенный на четверг, был отменен. Тем не менее, оркестр в половине третьего собрался на репетицию. Союз требовал ежедневных (оплачиваемых) репетиций. Поэтому оркестр собрался, несмотря на происходящий катаклизм. Но сразу же возникли трудности. Маэстро Альварес, дирижирующий исключительно электронной палочкой и гордо отвергающий партитуру вообще, внезапно, словно рухнув в волчью яму, в замешательстве осознал, что “Четвертая” Брамса полностью улетучилась у него из головы. Оркестр весьма разнообразно отреагировал на его неуверенное дирижирование. У некоторых музыкантов не возникло никаких трудностей, но ведущий скрипач в ужасе уставился на свою левую руку, соображая, как поставить пальцы, чтобы извлечь из скрипки нужные ноты, второй гобой никак не мог найти нужные клапаны, а первый фагот безуспешно пытался собрать свой инструмент.
* * *
К вечеру Тим Брайс уже собрал достаточно сведений, чтобы понять, что же произошло не только с ним и с Лизой, но и со всем городом. Снадобье — или снадобья, — почти наверняка распространенное через систему городского водоснабжения, повредило память почти каждого жителя. Беда современной жизни, подумал Брайс, заключается в том, что наука каждый год приводит ко все новым и все более ужасным бедствиям, но забывает дать заодно и способ бороться с ними. Лекарства, влияющие на память — не новинка. Они появились тридцать — сорок лет назад. Некоторые из них он изучал. Память — это частично химические, частично электрические процессы. Некоторые лекарства воздействуют на электропроводные окончания, через которые проходят нервные импульсы, некоторые — на молекулы, на которых основана долговременная память. Брайс знал способы нарушения кратковременной памяти путем стирания цепочек рибонуклеиновой кислоты, РНК памяти, с помощью которых происходит запоминание. Но все эти лекарства были экспериментальными, неуправляемыми, способными подчас выкинуть совершенно неожиданный фокус. Он не решался испытывать их на человеке. Он и представить себе не мог, что кто-то попросту высыпет их в акведук, подвергая город всеобщей лоботомии.
Его кабинет во Флетчеровском Мемориале превратился в импровизированный центр, руководящий спасением Сан-Франциско. Здесь были мэр, съежившийся и бледный, шеф полиции, измотанный и растерянный, периодически потирающий поясницу и глотающий таблетки, сонный представитель коммуникационной сети, нервно оглядывающий сляпанную на скорую руку систему, с помощью которой приказы Комитета Общественного Спасения, возглавляемого Тимом Брайсом, становились известными всему городу.
От мэра не было вообще никакого толка. Он не мог вспомнить даже дорогу до своего кабинета. Шеф полиции был в еще худшей форме: он всю ночь провел на ногах, поскольку забыл, помимо прочих вещей, свой домашний адрес и боялся спросить об этом компьютер в страхе, что его лишат должности за пьянство. К настоящему моменту шеф полиции знал, что не у него одного сегодня проблемы с памятью; он узнал в архиве адрес и даже успел позвонить жене, но был близок к потере сознания. Брайс настоял на том, чтобы эти двое оставались здесь в качестве символов порядка; ему были нужны их лица и голоса, — но отнюдь не помощь их сбившихся с панталыку служб.
По кабинету слонялась дюжина или около того разных людей. В пять часов пополудни Брайс сделал заявление по радио, прося всех, чья память о последних событиях осталась неповрежденной, собраться во Флетчеровском Мемориале.
— Если за последние двадцать четыре часа вы не пили водопроводной воды, с вами все в порядке. Приходите сюда. Вы нам нужны.
Собралась прелюбопытная компания. Там был прямой, словно шомпол, старый генерал космоса Тейлор Браскет, помешанный на пище без примесей и пивший исключительно талую горную воду. Там была семья французских рестораторов: мать, отец и трое взрослых детей, предпочитающих минералку родной страны. Был там торговец компьютерами по имени Макберни, уезжавший по делам в Лос-Анджелес и поэтому не пивший местной воды. Был там местный полицейский по имени Олдер, проживающий в Окленде, где не было случаев потери памяти, он бросился прямиком по берегу, лишь только услышал, что в Сан-Франциско беда. Это было еще до того, как по распоряжению Брайса все дороги в город были перекрыты. Были там и другие, чьи цели были сомнительны, а память в порядке.
Три экрана, поставленных представителем коммуникационной службы, показывали происходящее в ключевых точках города. Сейчас на одном из них был район Фишермановой Пристани, снимаемый с площади Жирарделли, на другом — вид на финансовый район с вертолета, кружащегося над старым Ферри Билдинг Музеум, на третьем — Голден Гейт Парк, обозреваемый камерой, установленной на грузовичке. Везде было одно и то же: суетящиеся люди, задающие вопросы и не находящие ответов. Пока еще не было заметно открытого грабежа. Не было пожаров. Полицейские — те, кто был способен действовать, — держались наготове. Роботы для подавления волнений патрулировали центральные улицы, готовые, если будет нужно, накрывать паникующие толпы вязким одеялом из пены.
Брайс обратился к мэру:
— Я хотел бы, чтобы в шесть часов тридцать минут вы обратились к народу с призывом сохранять спокойствие. Мы дадим вам все, что нужно будет сказать.
Мэр промычал что-то нечленораздельное.
— Не беспокойтесь, — сказал Брайс. — Вот вам слуховой аппарат, я скажу вам все, что надо. Сосредоточьтесь на том, чтобы говорить внятно и смотреть в камеру. Если вы будете дергаться, словно испуганный кролик, нам всем конец. Если вы будете выглядеть спокойным, мы, может быть, и выпутаемся.
Мэр закрыл лицо руками.
Тед Камакура шепнул:
— Нельзя выпускать его в эфир, Тим! Он сломался, и это будет заметно!
— Мэр города обязательно должен показаться, — возразил Брайс, — Дай ему двойную дозу возбуждающего. Пускай произнесет одну единственную речь и отправляется домой.
— А кто тогда будет говорить потом? — спросил Камакура. — Ты? Я? Шеф полиции Деннисон?
— Не знаю, — протянул Брайс. — Нам нужен авторитетный человек, чтобы выступать примерно каждые полчаса, и будь я проклят, если у меня есть для этого время. Или у тебя. А Деннисон…
— Могу я предложить кое-что, джентльмены? — это был старый космический волк Браскет. — Я хочу предложить себя в качестве информатора. Вы согласитесь, что у меня довольно большой авторитет. И я привык разговаривать с людьми.
Брайс с ходу отмел эту идею. Этого чокнутого правого, этого сочинителя страстных бредовых посланий в каждую газету штата, этого современного Пола Ревира? Его — в информаторы? Однако, подумав, он согласился. Никто по-настоящему не обращает внимания на такие крайние политические взгляды. Пожалуй, девять из десяти жителей Сан-Франциско, если не все десять, видят в Браскете всего-навсего героя Первой Экспедиции на Марс. Командор был старым конем чистых кровей, элегантный, подтянутый, свежий. Глубокий голос, немигающие глаза. Воплощение силы и уверенности.
Брайс сказал:
— Командор Браскет, если мы сделаем вас Председателем Комитета Общественного Спасения…
У Камакуры перехватило дыхание.
— …могу ли я быть уверен, что заявления, которые вы будете делать с экрана, будут строго ограничены рамками решений, вырабатываемых Комитетом в целом?
Командор Браскет холодно усмехнулся:
— Вы хотите, чтобы я был вашим ставленником, так?
. — Нашим информатором с официальным титулом Председателя.
— Как я сказал: ставленником. Хорошо, я согласен. Я буду послушно открывать и закрывать рот, словно марионетка, и не позволю себе своих радикальных экстремистских высказываний. Вы ведь этого хотите?
— Я полагаю, мы верно поняли друг друга, — сказал Брайс и улыбнулся, получив в ответ на удивление теплую улыбку.
Он нажал клавишу на панели информационного устройства. Кто-то, находящийся восемью этажами ниже, откликнулся, и Брайс спросил:
— Что нового говорят анализы?
— Я переключу вас на доктора Мэдисона.
На экране возник доктор Мэдисон: пухлый краснолицый мужчина, похожий на торговца пивом. Он возглавлял отделение радиоизотопов и знал свое дело.
— Это действительно водопровод, Тим, — сказал он сразу же, — Мы говорили это еще полтора часа назад, а теперь мы знаем это наверняка. Я выделил следы двух супрессантов мозга и похоже, там есть еще третий. Одно хорошо: все это не смертельно.
— Расскажи мне про них, — попросил Брайс.
— Прежде всего, мы имеем целую кучу производных ацетилхолина, — начал Мэдисон, — которые рассоединяют синапсы и нарушают кратковременную память. Затем имеется еще что-то вроде производного пуромицина, расщепляющего белок, влияющее на РНК памяти и затрагивающее более глубокую память. Подозреваю, что мы можем столкнуться с каким-нибудь новым экспериментальным амнезификатором, с чем-то, чего я пока еще не выделил, способным вызвать повреждения основной моторной памяти. Так что мозг поражается и сверху, и в середине, и в глубине.
— Это многое объясняет. Люди, не помнящие, что они делали вчера, люди, не помнящие взрослую жизнь и те, кто не может вспомнить даже собственного имени… эта штука задевает все уровни.
— В зависимости от метаболизма, возраста, структуры мозга и количества выпитой вчера воды.
— Вода все еще отравленная? — спросил Брайс.
— Я осмелюсь сказать, что нет. Я исследовал пробы воды из районов, близких к месту забора. Там все в порядке. Служба водоснабжения провела проверку по всей линии; они говорят то же самое. Видимо, эта дрянь попала в водопровод вчера утром, дошла до города и теперь вся уже сошла. В трубах может что-нибудь остаться, поэтому с водой пока надо быть поосторожней.
— Что говорит фармакопея о действии этой штуки?
Мэдисон пожал плечами.
— Одни предположения. Тебе известно, об этом больше, чем мне. Это пройдет?
— Только не в обычных условиях, — ответил Брайс. — Происходящее можно рассматривать как процессы обрыва соединительных цепей и копирования поврежденной памяти случайным образом. Так сказать, перевод на другой путь — а именно: создания дубликата поврежденного места при том, однако, условии, что эта копия не будет, в свою очередь, стерта. К одним людям память вернется, хотя и по кусочкам, через несколько дней или недель. К другим — нет.
— Прекрасно, — сказал Мэдисон. — Ладно, не буду тебя отвлекать, Тим.
Брайс щелкнул выключателем и обратился к представителю коммуникационных сетей:
— У вас есть слуховой аппарат? Приладьте его за ухо достопочтенному мэру.
Мэр затрепетал. Аппарат был установлен на место. Брайс сказал:
— Мистер мэр, я собираюсь произнести речь, а вы будете повторять ее вслед за мной. Вот о чем я хочу вас попросить прежде, чем дать вам время собраться: внимательно вслушивайтесь в то, что я буду вам говорить. Говорите не спеша и представьте, что завтра выборы и ваше избрание зависит от того, как вы сегодня будете держаться. Не стоит зажимать себя. Передача пойдет с пятнадцатисекундной задержкой, у нас есть стирающее устройство, так что мы сможем исправить любую вашу оговорку. Нет абсолютно никаких причин держаться напряженно. Ну как? Способны вы выложиться?
— У меня голова идет кругом.
— Просто слушайте то, что я буду вам говорить и повторяйте это в камеру. Отбросьте все свои политические рефлексии. Сейчас вам представился удобный случай показать себя героем. Мы перевеиваем исторический момент, мистер мэр. Все наши поступки будут потом изучаться, как изучают сейчас события пожара 1906 года. А теперь начали. Повторяйте за мной: “Люди прекрасного города Сан-Франциско”…
Слова легко слетали с губ Брайса и, чудо из чудес, мэр повторял их чистым и звучным голосом. Окончив речь, Брайс почувствовал вздымающуюся внутри него волну силы и уверенности, словно он был избранным вождем города, а не самозванным диктатором. Это было любопытное чувство, граничащее с экстазом. Лиза, наблюдавшая за его действиями, послала ему влюбленную улыбку.
Он улыбнулся в ответ. В эту минуту своей славы он был почти способен забыть про боль, причиненную тем, что память об их совместной жизни исчезла без следа. Все остальное осталось. Но пять лет супружеской жизни были стерты начисто с идиотской избирательностью проклятым наркотиком. Камакура сказал ему недавно, что лучшей пары он не знал. И как не было ничего. Правда, Лиза перенесла точно такую же потерю. Редчайшая случайность. Отчего-то это несколько помогало мириться с утратой. Было бы просто ужасно, если бы один из них помнил хорошие времена, а другой — нет. Пока он был занят, он почти забывал о тяжкой утрате. Почти.
* * *
— Через минуту будет выступать мэр, — сказала Надя. — Послушаешь? Он объяснит, что случилось.
— Плевать, — тупо проговорил Изумительный Монтини.
— Это что-то вроде эпидемии амнезии. Я была на улице и все узнала. Она у всех. Не только у тебя! Ты думал, что это удар, но с тобой ничего не случилось.
— Мой мозг разрушен.
— Это временно, — голос ее был резок и неубедителен. — Это что-нибудь в воздухе. Испытывали какой-то порошок и просыпали его. И все всё забыли. Я вот не помню прошлую неделю.
— Я вот о чем, — проговорил Монтини. — Все эти люди… у них нет памяти, даже когда они здоровы. Но я — то? Со мной все кончено, Надя. Хоть в могилу ложись. Нет никакого смысла трепыхаться.
Голос из динамика произнес:
— Леди и джентльмены, достопочтенный Элиот Чейз, мэр Сан-Франциско…
— Давай, послушаем, — сказала Надя.
На настенном экране появился мэр с торжественным, говорящим “нам всем грозит опасность” лицом. Монтини взглянул на него, пожал плечами и отвернулся.
Мэр заговорил:
— Люди прекрасного города Сан-Франциско, мы переживаем сейчас, наверное, самый тяжелый день со времени катастрофы в апреле 1906 года. На этот раз не трясется земля, не полыхают пожары, и все же вновь на нас обрушилось бедствие.
Как все вы, конечно, знаете, жители Сан-Франциско прошлой ночью были поражены чем-то, что лучше всего можно определить как эпидемию амнезии. Наблюдалась массовая потеря памяти, начиная с легкой забывчивости и кончая почти полным уничтожением собственного сознания. Специалистам Флетчеровского Мемориала удалось найти причину этого уникального и неожиданного заболевания.
Оказалось, что преступные элементы всыпали в систему городского водоснабжения некоторые из лекарств, употребление которых строго ограничено. Они способны расщеплять структуры мозга, образующие па — мять. Действие этих лекарств кратковременно. Нет никаких причин для тревоги. Даже те, чья память затронута очень серьезно, вскоре обнаружат, что она к ним постепенно возвращается, и есть надежда, что полное восстановление памяти займет считанные часы или дни.
— Врет, — пробормотал Монтини.
— Ответственные за случившееся преступники еще не схвачены, но их арест ожидается с минуты на минуту. Сан-Франциско — единственное пострадавшее место, что означает, что лекарства были выпущены только в городской водопровод. В Беркли, Окленде и на всем побережье спокойно.
Во имя всеобщей безопасности я приказал перекрыть все мосты в Сан-Франциско, а также прибрежную скоростную магистраль и прочие крупные транспортные артерии города. Эти запреты останутся в силе до завтрашнего утра. Целью этих мер является предотвращение беспорядков и возможного проникновения в город нежелательных элементов, пока трудности не будут преодолены. Мы, жители Сан-Франциско, обеспечены всем необходимым и сумеем справиться со случившимся без вмешательства со стороны. Однако, я разговаривал с президентом и губернатором, и оба они заверили меня, что необходимая помощь будет оказана.
Водопроводная вода в настоящее время чиста, и приняты все меры по предотвращению повторения подобного преступления против миллиона ни в чем не повинных граждан. Однако я должен сказать, что в трубах еще несколько часов могут оставаться плохо растворимые соединения. Я советую ограничить свои потребности в воде до дальнейших распоряжений и кипятить воду, которую вы собираетесь использовать.
И последнее. Шеф полиции Деннисон, я л прочие представители городских властей будут тратить все свое время на удовлетворение нужд города, пока кризис не будет ликвидирован. Вероятно, у нас больше не будет времени выступать публично. Поэтому я принял решение учредить Комитет Общественного Спасения, состоящий из видных граждан и ученых нашего города, в качестве координирующего звена, осуществляющего управление городом и информацию населения. Председатель этого Комитета — ветеран многих космических экспедиций, командор Тейлор Браскет. Сообщения о ходе кризисной ситуации будут исходить от командора Браскета, пережившего эти события без вреда для себя, и можете считать, что слова, которые он будет говорить, это слова представителей городских властей. Благодарю вас.
На экране появился Браскет. Монтини хмыкнул.
— Взгляни, кого они отыскали! Патриотичный маньяк!
— Оказывается, это проходит, — отозвалась Надя. — С твоим мозгом будет все в порядке.
— Я знаю эти лекарства. Надежды никакой. Я погиб, — Изумительный Монтини побрел к дверям. — Мне нужно подышать. Пойду прогуляюсь. До свидания, Надя.
Она попыталась остановить его. Он оттолкнул ее. Войдя в Морской Парк, он направился к яхт-клубу. Сторож узнал его и молча пропустил. Монтини побрел к пирсу. “Говорят, что действие кратковременно. Что все пройдет. Мой мозг будет в порядке. Сильно сомневаюсь”. Монтини молча глядел на черную маслянистую воду, поблескивающую отражениями фонарей на мосту. Он снова пробежался по разрушенной памяти, отмечая провалы. Исчезли целые разделы памяти. Стены обвалились, пластиковые плиты рухнули, обнажая голый каркас. Разве так можно жить? Осторожно, собрав всю свою волю, он заставил себя спуститься по железной лесенке в воду и оттолкнулся от пирса. Вода была ужасно холодной. Башмаки были страшно тяжелыми. Он поплыл к острову со старинной тюрьмой, сомневаясь, впрочем, что сможет долго оставаться на поверхности. Он плыл и проверял свою память, осматривая, что осталось, и видел, что осталось менее, чем достаточно. Чтобы испытать, уцелел ли его дар, он попробовал воспроизвести речь мэра и обнаружил, что слова разбегаются и путаются. Это к лучшему, сказал он себе, продолжая плыть, и постепенно ушел под воду.
* * *
Кэрол собиралась остаться с ним на ночь.
— Мы больше не муж и жена, — вынужден был напомнить он.
— С каких это пор ты стал следовать условностям? Мы жили вместе до того, как стали мужем и женой, почему бы нам не жить вместе после того, как мы перестали быть мужем и женой? Возможно, мы дадим начало новому греху, Пауль. Послебрачному прелюбодеянию.
— Не в этом дело. Дело в том, что ты стала ненавидеть меня, когда у меня начались эти финансовые неурядицы, и ты бросила меня. Возвращаясь ко мне, ты поступаешь вопреки своему собственному разуму и добровольному решению, принятому в прошлом январе.
— Для меня прошлый январь наступит только через четыре месяца. — возразила она. — Я вовсе не ненавижу тебя. Я тебя люблю. Всегда любила и буду любить. Я совершенно не представляю, как это я бросила тебя, и ты тоже не помнишь, что я тебя бросила, так почему же мы должны принимать во внимание то, что для нас не существует?
— Хотя бы потому, что ты стала женой Пита Кастина.
— Для меня это звучит совершенно нереально.
— Однако Фредди Монсон сказал, что так оно и есть.
— Если я вернусь к Питу, — сказала Кэрол, — я буду чувствовать себя грешницей. Только потому, что я считаюсь женой Кастина, ты толкаешь меня к нему в постель. Он мне не нужен. Мне нужен ты. Почему я не могу остаться у тебя?
— Если Пит…
— Если Пит. Если Пит! Я считаю себя женой Пауля Мюллера, ты считаешь меня своей женой, и наплевать мне на болтовню Фредди Монсона и всех остальных. Это глупый довод, Пауль. Оставим это. Если ты хочешь, чтобы я ушла, скажи мне об этом прямо. В противном случае я останусь.
Он не смог выгнать ее.
У него была одна узенькая кушетка, но они сумели устроиться на ней. Это был не стишком удобный, но веселый способ. Он снова на время почувствовал себя двадцатилетним. Утром они долго не могли насмотреться друг на друга, а потом Кэрол отправилась купить чего-нибудь к завтраку, поскольку его линия была отключена, и он не мог заказать себе пищу. Как только она отворила дверь, робот-сборщик возвестил:
— Мы прибегли к закону о персональной отработке, мистер Мюллер, и теперь ожидается судебное разбирательство.
— Знать ничего не знаю, — отозвался Мюллер. — Пошел вон!
Сегодня, сказал он себе, надо добраться до Фредди Монсона и выбить из него деньги, купить нужные инструменты и снова приняться за работу. Пусть мир сходит с ума. Пока он работает, все обстоит прекрасно. Если он не отыщет Фредди, возможно, он сможет совершить покупку на кредит Кэрол. Она официально разведена ним, поэтому его долги не должны затрагивать ее счет. Она вполне может заплатить Мечникову пару кусков в качестве миссис Кастин. Возможно, банки сейчас закрыты по причине кризиса, но Мечников вряд ли станет требовать с Кэрол наличные. Он закрыл глаза и представил себе, до чего же это здорово — снова создавать скульптуры.
Кэрол не было около часа. Когда она вернулась, нагруженная покупками, с ней был Пит Кастин.
— Он увязался за мной, — объяснила Кэрол. — И никак не отставал.
Кастин был стройным, уравновешенным, сдержанным человеком атлетического сложения. Он был немного старше Мюллера — чуть-чуть за сорок — но казался весьма молодым. Он спокойно сказал:
— Я был уверен, что Кэрол придет сюда, Пауль. Я надеюсь, ночь она провела у тебя?
— Это имеет значение? — спросил Мюллер.
— До некоторой степени. Я бы предпочел, чтобы она провела ночь со своим первым мужем, нежели с кем-то третьим.
— Да, она была у меня, — устало произнес Мюллер.
— Лучше бы она сейчас вернулась домой. В конце концов, она моя жена.
— Она об этом не помнит. Я тоже.
— Я знаю, — дружелюбно кивнул Кастин. — Я, в свою очередь, не помню, что со мной было до двадцати двух лет. Не назову даже первого имени своего отца. Однако Кэрол моя жена, и это объективная реальность. Она ушла от тебя не от хорошей жизни, и я полагаю, что она не собирается больше здесь оставаться.
— Почему ты говоришь все это мне? — спросил Мюллер. — Если ты хочешь, чтобы твоя жена пошла домой, скажи ей, чтобы она шла домой.
— Я так и сделал. Она сказала, что не пойдет, пока ты ей не прикажешь.
— Это так, — отозвалась Кэрол. — Я знаю, чьей женой я себя считаю. Если Пауль прогонит меня, я с тобой пойду. Но только тогда.
Мюллер пожал плечами.
— Я был бы дураком, если бы прогнал ее, Пит. Она нужна мне, и наш разрыв абсолютно нереален для нас обоих. Я знаю, что это нехорошо по отношению к тебе, но ничем не могу помочь. Думаю, тебе не составит труда добиться расторжения брака, как только суд выработает законы применительно к подобным случаям.
Кастин долго молчал.
Потом, наконец, произнес:
— Как твоя работа, Пауль?
— Я обнаружил, что целый год не мог создать ни единой вещи.
— Это так.
— Я собираюсь начать все сначала. Можешь считать, что меня воодушевила Кэрол.
— Замечательно, — произнес Кастин безучастно. — Я уверен, что эта небольшая путаница с нашей… э… общей женой не повлияет на гармонию наших деловых отношений, которая нас всегда так радовала.
— Ни в коем случае, — заверил его Мюллер. — Все, что я сделаю, пойдет к тебе. Черт подери, почему я должен злиться на тебя? Кэрол была свободна, когда ты женился на ней. Есть только одна маленькая загвоздка.
— Какая?
— Я разорен. У меня нет инструментов, я не могу работать без инструментов, а купить их я не в состоянии.
— Сколько тебе надо?
— Два с половиной куска.
Кастин сказал:
— Где у тебя инфор? Я сделаю перечисление кредита.
— Он давным-давно отключен телефонной компанией.
— Тогда давай, я выпишу тебе чек. Скажем, даже на три куска. Аванс в счет будущей продажи, — Кастин покрылся в карманах, ища бланк. — Лет пять не приходилось его заполнять. Удивительно, как привыкаешь к инфору. Держи. И всего хорошего вам обоим, — он отвесил вежливый горьковатый поклон. — Надеюсь, вы будете счастливы вместе. Позвони, когда закончишь штуки две-три, Пауль. Я пришлю фургон. Надеюсь, к тому времени у тебя будет уже телефон.
Он вышел.
* * *
— Это истинное блаженство — способность забывать, — вещал Нат Халдерсен. — Спасение забвением, как это называю я. То, что случилось на этой неделе с Сан-Франциско — отнюдь не бедствие. Для некоторых из нас это самая прекрасная вещь.
Его слушали. Человек пятьдесят собралось у его ног. Он стоял на возвышении для оркестра в парке, прямо напротив Нового Музея. Сгущались тени. Пятница, второй день кризиса, подходила к концу. Прошлой ночью Халдерсен спал в парке и сегодня собирался сделать то же самое. После побега из больницы он обнаружил, что его квартира заперта, а все его имущество перенесено в хранилище. Не имеет значения. Он будет жить на доходы с земли, и этого хватит. В нем зажглось пламя пророчества.
— Позвольте мне рассказать, что случилось со мной, — выкрикнул он. — Три дня назад я был в больнице, лечился от психического расстройства. Некоторые, я вижу, улыбаются, видимо, говоря, что мне следует туда вернуться, но нет! Вы неверно меня поняли. Я не мог смотреть на мир. Где бы я ни проходил, я видел счастливые семьи, родителей с детьми и испытывал от этого приступы ярости и зависти и совершенно не мог заставить себя работать. Почему? Почему? Да потому, что моя собственная жена и дети погибли в воздушной катастрофе 1991 года, вот почему, а я опоздал на ракетоплан, ибо совершил в тот день грех. За мой грех умерли они, и жизнь моя превратилась в нескончаемую пытку! Но теперь все это вылетело у меня из головы. Я согрешил, и я претерпел, и теперь я избавлен от страданий милосердным забвением!
Из толпы послышался голос:
— Если ты все забыл, откуда тебе все это известно?
— Хороший вопрос! Восхитительный вопрос! — Халдерсен ощутил выступающий пот, нагнетающийся в кровь адреналин. — Я знаю это только потому, что мне рассказал это вчера утром больничный робот. Но это пришло ко мне со стороны, из вторых рук. Все пережитое мной, все старые раны, все стерто. Вся боль прошла. Да, конечно, я грущу, что погибла моя ни в чем не повинная семья. Но здоровый человек за двенадцать лет приучается управлять отрицательными эмоциями, он принимает утрату как должное и идет вперед. Я был болен, болен именно этим и не мог жить со своим горем, а теперь могу, я смотрю на это объективно, понимаете? Вот почему я говорю, что есть блаженство в возможности забыть. А что сказать про вас? Среди вас могут быть те, кто тоже пережил болезненную утрату, а теперь не может вспомнить о ней, избавлен теперь и очищен от боли. Есть тут такие? Есть? Поднимайте руки. Кто омыт священным забвением? Кто из вас знает, что очистился, хоть и не помнит от чего?
Руки начали подниматься.
Люди плакали, люди радовались, люди махали ему. Халдерсен ощутил себя немного шарлатаном. Но только немного. Он всегда чувствовал в себе нечто от пророка, даже когда прикидывался безобиднейшим ученым, консервативным профессором философии. У него имелось то, что необходимо каждому пророку: острое ощущение контраста между виной и невинностью. Осознание существования греха. Это осознание двинуло его поведать свою радость людям, отыскать сотоварищей по избавлению… нет, апостолов… чтобы основать прямо здесь, в Голден Гейт Парк, церковь забвения. Больница могла давным-давно дать ему это лекарство и избавить его от муки. Брайс отказался, Камакура, Рейнольде — все эти сладкоречивые доктора. Им нужны были новые испытания, эксперименты на шимпанзе, бог знает, что еще. И бог сказал: “Натаниэль Халдерсен достаточно выстрадал за свой грех”. И вложил он лекарство в систему водоснабжения Сан-Франциско, то самое, в котором отказали ему врачи. По трубам, спускающимся с гор, потекло сладостное забвение.
— Пейте со мной, — выкрикнул Халдерсен. — Все те, кому больно, кто живет в скорби! Мы сами примем это лекарство! Мы очистим наши страждущие души! Пейте же благословенную воду и пойте славу господу, давшему нам забвение!
* * *
Фредди Монсон всю вторую половину четверга и всю пятницу провел у себя дома, отключив всякую связь с внешним миром. Он никому не звонил и не отвечал на звонки, игнорировал телеэкраны и только трижды за эти тридцать шесть часов включал ксерофакс.
Он знал, что все кончено, и пытался теперь решить, что же делать дальше.
В памяти, похоже, установилось какое-то равновесие. Ничего, кроме пяти недель биржевой деятельности, не исчезло. Дальнейших пропаж не наблюдалось, и все же приятного было мало. Вопреки оптимистичному заявлению мэра, Монсон не видел ни единого признака того, что провалы в памяти начинают заполняться. Он был неспособен реконструировать исчезнувшие подробности.
Непосредственной опасности пока не было, он знал это. Большинство клиентов, чьими счетами он манипулировал, были дубовыми головами, которые не станут интересоваться состоянием дел, пока не получат ежемесячный отчет. Они предоставляли ему неограниченные полномочия, так что он мог использовать их вклады, прежде всего, для своей выгоды. До сих пор Монсон всегда был способен закончить любую операцию за месяц, и по отчетам ничего не было заметно. Ему постоянно приходилось решать проблему изъятия ценных бумаг, что должно было отражаться на отчете, и он решал ее, колдуя над домашними компьютерами клиентов, заставляя их стирать информацию о подобных изъятиях: абсолютно надежной системы защиты существовать не может. Таким образом, он мог удержать на десять тысяч акций “Юнайтед Снейсуэйз” или “Комсат”, или ИБМ недели на две, использовать этот кусок в качестве собственного дополнительного обеспечения, а потом вернуть его на место, да так, что комар носа не подточит. И вот, через три недели должны были появиться ежемесячные отчеты, демонстрируя счета, пестрящие совершенно необъяснимыми пробелами, и он готовился к предстоящей катастрофе.
Неприятности могли начаться даже раньше и прийти с любой стороны. С того времени, как начались неприятности в Сан-Франциско, биржевые цены резко пошли вниз. Видимо, в понедельник следует ждать звонков от встревоженных клиентов. Биржа Сан-Франциско, конечно же, была закрыта. В четверг утром она так и не открылась, поскольку множество маклеров было тяжело поражено амнезией. Но биржи Нью-Йорка работали, и они весьма тяжело отреагировали на новость из Сан-Франциско, скорее всего из-за боязни заговора, способного повергнуть всю страну в хаос. Если бы в понедельник открылась местная биржа — если бы — цены на бумаги скорее всего, были бы равны нью-йоркским или что-то около того и продолжали бы падать, и Монсона попросили бы предоставить наличные или ценные бумаги в погашение недостачи. У него совершенно не было наличных, а единственным способом раздобыть ценные бумаги было запустить руки в счета других клиентов, усложняя свое положение. С другой стороны, если он не будет отвечать на звонки клиентов, это только выдаст его, и он никогда не сможет поместить акции в нужное место, даже если и вспомнит куда.
Он попался в западню. Он мог либо потрепыхаться недели две — три, ожидая падения топора, либо бежать прямо сейчас. Он предпочитал не ждать.
А куда?
В Каракас? Рино? Сан-Паулу? Нет, оазисы не сулят ему ничего хорошего, потому что он не должник. Он вор, а оазисы укрывают лишь банкротов, а не преступников. Ему надо бежать дальше, в Лунный Купол. Луна не выдает преступников. Но и не оставляет надежды на возвращение.
Монсон потянулся к инфору, намереваясь позвонить своему агенту по путешествиям. Два билета до Луны, пожалуйста. Один ему, другой Хелен. Если она не расположена к путешествию, он отправится один. Нет, облет меня не интересует. Но агент не отвечал. Монсон еще несколько раз набрал номер. Потом пожал плечами, решив позвонить напрямую, набрал номер “Юнитед Спейсуэйз”. Занято.
— Следует ли повторить ваш вызов? — спросил инфор. — При существующем положении вещей потребуется дня три, чтобы пробить его.
— Забудь о нем, — ответил Монсон.
До него только сейчас дошло, что Сан-Франциско перекрыт. Даже если он и купит билеты до Луны, до космопорта он доберется разве что вплавь. Он заперт, пока не откроют транзитные магистрали. Когда это будет? В понедельник, вторник, пятницу? Не могут же закрыть город насовсем… или могут?
Все, что ему оставалось делать, это молча ждать, куда повернут события. Обнаружит ли кто-нибудь его проделки с вкладами раньше, чем он найдет способ бежать на Луну, или же возможность побега предоставится ему слишком поздно? С этой точки зрения паническая ситуация превращалась в интересную и азартную игру. Весь уикэнд он потратит на поиски возможности выбраться из Сан-Франциско и если потерпит поражение, ему останется только стоически глядеть в лицо надвигающимся событиям.
Успокоившись таким образом, он вспомнил, что обещал передать Паулю Мюллеру несколько тысяч долларов на оборудование студии. Монсон почувствовал угрызения совести от того, что позволил себе забыть об этом. Он любил оказывать помощь. И даже сейчас, что значили для него два или три куска? У него была куча имущества, которое не могли описать по суду. Он вполне мог дать Паулю немного денег прежде, чем юристы наложат на них лапы.
Одна только проблема. При нем было меньше сотни наличными — у кого их в наши дни больше? — а он не мог перевести деньги на счет Мюллера, потому что у Пауля не было больше ни кредита, ни инфора. И откуда было достать столько наличных — время уже позднее, да и город парализован. Уикэнд уже близился. Тут Монсо-ну пришла в голову мысль. Что, если он отправится завтра утром в магазин вместе с Паулем и просто переведет все, что тому нужно, на свой счет? Прекрасно. Он потянулся к телефону сказать, что все устроилось, вспомнил, что Мюллеру теперь не позвонишь, и решил сообщить об этом Паулю лично. Прямо сейчас. Так или иначе, ему нужен свежий воздух.
Он был почти готов к тому, что встретит за дверью робота-бейлифа, поджидающего его, чтобы арестовать. Но за ним, понятно, никто еще не охотился. Он направился к гаражу. Была прекрасная ночь, прохладная, звездная, с одним лишь намеком на туман на востоке. Огни Беркли слегка мерцали сквозь эту дымку. Улицы были тихи. Во время кризиса люди предпочитали сидеть дома. Он быстро добрался до дома Мюллера. Перед дверьми расхаживали четыре робота. Монсон бросил на них неприязненный взгляд, взгляд человека, который знает, что за ним по пятам идет шериф. Но вышедший на порог Мюллер не обратил на сборщиков ни малейшего внимания.
Монсон сказал:
— Прости, что я никак не мог встретиться с тобой. Я обещал тебе денег…
— С этим все в порядке, Фредди. Сегодня утром у меня был Пит Кастин, и я занял у него три куска. Студия уже готова. Заглянешь посмотреть?
Монсон вошел.
— Пит Кастин?
— Для него это великолепное, вложение. Он делает деньги, если у него есть мои вещи на продажу, так? Поэтому он больше всех заинтересован помочь мне начать все снова. Мы с Кэрол весь день собирали арматуру.
— Кэрол? — спросил Монсон. Мюллер показал в сторону студии. На полу было разложено все необходимое для создания звуковой скульптуры: сварочный карандаш, вакуумный колокол, большой бак с обмазкой, несколько разъемов, мотки проволоки и тому подобные вещи. Кэрол запихивала раскиданные упаковочные коробки в мусоропровод. Подняв глаза, она неопределенно улыбнулась и провела рукой по длинным темным волосам.
— Хелло, Фредди.
— Вы снова подружились? — спросил он в замешательстве.
— Никто и не помнит никакой вражды, — ответила она. И улыбнулась. — Ну разве не замечательно потерять такие воспоминания?
— Замечательно, — произнес Монсон бесцветным голосом.
* * *
Командор Браскет произнес:
— Могу я предложить вам воды?
Тим Брайс улыбнулся. Лиза Брайс улыбнулась. Тед Камакура улыбнулся. Даже мэр, эта пустая ореховая скорлупа, и тот улыбнулся. Командор Браскет понял значение этих улыбок. Даже сейчас, после трех дней тесного контакта, его все еще считали повернутым.
Бутылок, принесенных из дома на командный пост, должно было хватить на неделю. Ему твердили, что вода городского водопровода безопасна для питья, что она очищена от амнезификаторов; но почему никто не мог понять, что его недоверие к питьевой воде восходило еще к тем временам, когда про пожирающие память лекарства и слыхом не слыхивали? В резервуарах полно и других химикатов.
Он поднял стакан, словно собирался сказать “Ваше здоровье”, и подмигнул им.
Тим Брайс сказал:
— Командор, нам бы хотелось, чтобы вы снова обратились к населению в десять тридцать. Вот ваш текст.
Браскет внимательно просмотрел лист. Содержание, полное, впрочем, всяческих оговорок, в основном сводилось к тому, что не обязательно всегда кипятить сырую воду.
— Вы хотите, чтобы я обратился к населению, — произнес он, — и сказал всему Сан-Франциско, что теперь пить из кранов безопасно, а? Это меня немного пугает. Даже подставная марионетка имеет какое-то право на честность.
Брайс в замешательстве бросил на него быстрый взгляд. Потом рассмеялся и забрал текст.
— Вы абсолютно правы, командор. Я не должен был просить вас сделать подобное заявление, принимая во внимание… э… ваши специфические воззрения. Давайте, сделаем по-другому. Вы начнете с того, что представите меня, а я поговорю о том, что надо, а что не надо кипятить. Идет?
Командор Браскет оценил ту тактичность, с которой отнеслись к его взглядам.
— Я к вашим услугам, доктор, — ответил он с достоинством.
* * *
Брайс кончил говорить, и огни прожекторов погасли. Он спросил Лизу:
— Как насчет ленча? Или завтрака, или что там подходит по времени?
— Все готово, Тим. Я жду только тебя.
Они поели в голографической комнате, которая служила кухней командного поста. Их окружали массивные камеры и баки с травящей жидкостью. Их догадались оставить одних. Эта совместная трапеза, которую они так быстро закончили, была единственным элементом личной жизни за пятьдесят два часа, прошедшие с того момента, как он обнаружил ее спящей подле себя.
Он во все глаза смотрел на сидящую напротив стройную блондинку, которая, как говорят, была его женой. Как совершенна линия ее губ, завиток ушной раковины! Как прекрасны карие глаза в обрамлении золотистых локонов! Брайс знал, что никто не вздумает их порицать, если они сейчас запрутся на несколько часов в какой-нибудь комнате. Он был не так уж необходим, и ему так много надо было узнать о своей жене. Но он не мог оставить свой пост. Он не выходил из больницы — и даже с этого этажа на протяжении всего кризиса. Он держался только на том, что через каждые шесть часов хватал на полчаса усыпляющую проволоку. Возможно, это было иллюзией, порожденной недосыпанием и обилием информации, но он начинал верить, что спасение города целиком зависит от него. Всю жизнь он занимался излечением больных мозгов отдельных людей; теперь в его распоряжении был целый город…
— Устал? — спросила Лиза.
— Настолько, что не чувствую усталости. Мой мозг настолько высох, что череп не отбрасывает тени. Я близок к нирване.
— Я думаю, худшее позади. Город приходит в себя.
— И все же дела еще плохи. Видела самоубийц?