— Мне хочется верить, будто я живу для людей, — отвечал Ортегиан. — Тех, кто позволил мне стать Трибуном. Но я понимаю, что это самообман. Народ любит меня — так же, как любил когда-то Фогаррида, которого потом растоптал. Такая же участь ждет и меня, если я совершу ошибку — или просто надоем своим подданным. Иногда я думаю о том, что вернись король Димитрис, люди приветствовали бы его с тем же пылом, с каким несколько зим назад желали его свержения.

Конан про себя согласился с этим.

Дворцовый парк остался далеко позади, и сразу же под ними распахнулись широкие лопасти армейских казарм.

Владыки Валлардии благоразумно разместили элитные отряды своего войска в нескольких шагах от замка, — с тем, чтобы солдатам было проще охранять повелителя. Отряды, состоявшие в основном из ополченцев, были расквартированы в Нижнем городе — солдаты, которые еще вчера были простыми крестьянами, могут в дни смуты перейти на сторону бунтарей.

— Раз в месяц я должен инспектировать войска, — пояснил Трибун. — Сегодня же мой визит носит еще и… Как это говорит Гроциус? Запамятовал, что-то про боевой дух. Можно подумать, если они поглядят на меня, станут воевать лучше.

Ортегиан недовольно крякнул.

— Почему на Цестерце? — спросил киммериец.

— Во-первых, это быстрее, — Трибун наклонился к своему собеседнику поближе, словно здесь, под сводами облаков, кто-то мог их подслушать. — Но, главное, не хочу смущать Тер-ранда. У армии должен быть только один командир. А когда на поле выходят генерал и правитель, солдаты не знают, кому из них подчиняться… Погляди-ка вниз.

Отряд боевых драконов составлял костяк Валлардийской армии. Их держали в темных сырых подвалах, выложенных изнутри базальтовыми и гранитными плитами. Сейчас, днем, твари спали в своих убежищах, — чтобы ночью вылететь на охоту, под присмотром опытных змееловов.

Гигантские рептилии могут жить только в таких подземельях, которые в точности повторяют их родные пещеры.

— По-твоему, война с Курсаей неизбежна? — спросил Копан. — Если магический барьер до поры отделяет вас от врага, возможно, есть время для переговоров?

— Нет смысла заключать сделку с тем, кто привык наносить удар исподтишка, — возразил Ортегиан. — Мы даже не станем терять па это времени. Впрочем, не подумай, будто я осуждаю наших соседей. Ведь такому отношению к жизни учит их религия. Жрецы с детства внушают курсаитам, что судьба благоволит лишь хитрым да изворотливым, и самих богов можно обвести вокруг пальца, если захочешь. Такие люди не знают, что такое честность и благородство. Есть ли смысл вести с ними переговоры? Нет, только быстрая и грамотная война сможет обеспечить нам безопасность.

Конан впервые слышал, чтобы войну называли грамотной, однако он привык к тому, что правители прячут под шуршащей мишурой слов свои не всегда приглядные замыслы.

— Много людей при этом погибнет, — заметил киммериец.

— Неважно, — с глубокой убежденностью отвечал Трибун. — Легионы Оззрика спасли гораздо больше жизней, чем погубили. Суди сам. Если армия раз за разом одерживает победы, народы будут склоняться перед ней сами.

— Страх как основа мира? — усмехнулся Конан.

— Не страх, — терпеливо отвечал Ортегиан, словно учитель, объясняющий ученику сложное, по очень важное уравнение. — А нечто более важное, великое, я бы сказал. Люди, как животные, — признают право сильного на власть. А посмотри на пиктов! Черные Королевства! Эти дикари погружены в вечную войну друг с другом, — только потому, что среди них никак не найдется лучшего народа. Того, перед кем с благодарностью склонятся все остальные, поняв, что только смирение перед его властью принесет им покой и процветание.

Далеко внизу выстраивались отряды боевых магов.

Худые, с изможденными лицами и очень слабые телом — они превращались в мощное оружие нападения, если их прикрывали всадники и пехотинцы. Как правило, в бою один на один у воина нет никакого шанса против опытного волшебника. Поэтому противник обычно стремится уничтожить чародеев в первую очередь.

Боевой маг на поле боя — почти что смертник. Лишь немногим из них удается вернуться домой живыми, и Гроциус, сохранивший одну лишь голову, вполне мог считать, что ему повезло.

Впрочем, в этих людях давно исчезло все человеческое. Страх, отчаяние, желание жить, — подобные чувства не ведомы колдунам, посвятившим себя искусству сражения. Они идут в бой с тем же безразличием, с каким твердят новые заклинания или совершают утреннюю молитву богам, чьи имена вряд ли вспомнят в другое время дня.

По другую сторону рва тренировались паучьи всадники — верхом на мохнатых восьмилапых тварях, они скользили по изумрудной траве, словно черные капли зла. Каждый наездник был вооружен пикой, наконечник которой сиял и вспыхивал молниями, — все в элитных отрядах носили только заговоренное оружие.

Правая рука Ортегиана сжалась в кулак.

— Хотите узнать, чего стоит народ? Взгляните на его войско. Если солдаты трусливы, а генералы изнежены, если легионы способны лишь пожирать собственный край, словно саранча, — и люди вокруг воспринимают это как должное, — такая страна обречена на скорую гибель.

Глаза Трибуна вспыхнули, и Конан поймал себя на странной нелепой мысли, что безногий, уродливый карлик стал в этот миг по-своему прекрасен, — так порой мы видим красоту в смерти или отчаянии.

— Люди осуждают войну, — молвил Ортегиан. — Тщатся противопоставить ей творчество! духовность! поэзию! Но скажи мне, Конан, разве создать армию — не искусство? Я беру горсть жалких, оборванных смердов, феллахов, чьи мозги ссохлись от тупой работы на поле — и превращаю их в воинов. Какой бард, какой ваятель способен свершить подобное превращение?

— Размозжить противнику череп дубинкой — это ты называешь духовностью? — поинтересовался Конан.

— Ты не прав, — твердо отвечал Трибун. — Сила оружия — именно духовная. Разве цель армии в том, чтобы убивать? Грабить? Так поступают только каратели и мародеры. Нет! Задача солдата — покорить врага, победить не на поле сражения, а в сердце.

Он наклонил голову, — осознав, что слишком поддался чувствам, стал чересчур откровенен, и потому вновь натягивая на лицо маску иронии.

— Вижу, ты улыбаешься. Напрасно! Скажи, Конан, много ли войн заканчивалось полным истреблением одной из сторон? Нет, побежденный складывает оружие, хотя и мог бы еще сражаться. Он признает, что победитель имеет право взять над ним верх.

— Право сильного?

— Единственное реальное право! Взгляни на те законы, которые насаждаются в так называемых «прогрессивных» странах. Кого они защищают? Слабых! Согласен, в какой-то мере это разумно. Но чего стоит страна, в которой культивируют, поощряют бессилие? Рано или поздно она превратился в жалкое сборище трусов, способных только на то, чтобы покориться завоевателю — но слишком глупых, чтобы понять это вовремя, и потому обреченных на кровавую бойню…



Сагурн уже приготовился спать, разбросив на земле тонкую плетеную циновку и подложив седло под голову. Он усмехнулся, вспомнив озабоченность Вердиция относительно отдыха ополченцев — если устал, как и положено на учениях, тебе не нужна постель, заснешь и на камнях, да спать будешь еще лучше, чем на жарких потных ложах во дворце.

Вытянувшись во весь рост и закинув руки за голову, он всматривался в живое небо над собой, глядя на огромные чистые звезды, никогда не предстающие во всей красе, если смотреть на них из низин.

Краем глаза он замечал мелькание крохотных звездочек, однако как только пытался посмотреть на них прямо, они исчезали, дожидаясь, пока человек отведет свой пристальный взор.

Поглощенный своей игрой, он вздрогнул, когда кто-то дотронулся до плеча. Мгновенно сев, перехватил чужую руку, но тут же отпустил — возле него на коленях стоял Визалиус со взволнованным лицом, что было для него весьма необычно.

— Разрази тебя Дармак, — прошипел сержант, несмотря на раздражение, понимавший, что помощник не нарушит его покой по пустякам и раз соблюдает таинственность, то это необходимо. — Что ты вертишься возле меня, за день не насмотрелся, соскучился?

Но Визалиус, не обращая внимания на выговор, ответил:

— Тебя зовет Терранд. Немедленно.

Сагурн вскочил.

— Сейчас? Во дворец?

Визалиус тоже выпрямился.

— Он здесь, в своей палатке. Никто не извещен о его приезде, меня нашел его помощник, он из нашего села, ушел оттуда зим пять назад, а твоего лица не знает.

Сержант посмотрел на палатку, стоявшую в отдалении, но она была по-прежнему темна и казалась необитаемой. В этом не было ничего удивительного — стены из шкур сиргитов, крытые плотным шелком, не пропускали света. Не теряя больше времени на бесплодные размышления, он направился к шатру командующего.

Порадовавшись, что небесные девы-звезды, служительницы Эзерии, набросили на себя и богиню плащи внезапно набежавших туч, он быстро отыскал вход и проскользнул внутрь, где царила темнота. Как только сержант задернул за собой плотный полог, закрывающий вход, вспыхнули три светильника, наполненные маслом.

Терранд сидел на специально сделанном для него кресле, так, чтобы топор, торчащий из затылка, не мешал откинуться на короткую спинку.

Сагурну не часто приходилось видеть главнокомандующего и теперь сержант должен был делать над собой усилия, чтобы не пялить глаза на сверкающее лезвие, которое постоянно хотелось выдернуть.

Черной яшмой переливалась в бликах света чешуя на его лице, но глубоко запавшие глаза оставались недосягаемы для взора.

В царящей полутьме невозможно было ни встретиться с ними, ни прочесть их выражение, что весьма затрудняло общение для сержанта, который нередко именно по взгляду — его спокойствию, напряженности, увертливой прыткости выносил суждение о человеке, всегда оказывавшееся правильным.

Сагурн знал пристрастие главнокомандующего к аскетической простоте, но все же не ожидал столь убогой для высокого сановника обстановки. В обширном шатре на небольшом выцветшем старом коврике лежал мешок, набитый травой, представляя собой постель. На столике в углу отсвечивал светлой древесиной таз для умывания и пара медных кувшинов с помятыми боками.

Возле стола не было лавок, очевидно, Терранд пользовался креслом, а приглашенные могли постоять. Статуи бога войны, матери и отца всех живущих — Солнца и Амириссы, да серебряная трехлапая жаба Ордина представляли походный пантеон военачальника.

Сагурн стоял молча, вытянувшись, понимая, что его оценивают — в последний раз перед принятием решения.

Наконец Терранд отчеканил:

— Наступаем завтра.

Сержант удивился — такой приказ оглашали заранее, обычно за два дня, чтобы каждый успел подготовиться, как сумеет.

Солдат и даже ополченцев в первый день отпускали в город, где ожидали их гостеприимные заведения с девицами — красивыми и не очень, кому что по карману. Каждому в зависимости от благоволения сержанта давали мешочек с деньгами, а иные, ничем не отличившиеся, зажимали в ладони несколько медяшек.

День перед выступлением был посвящен тренировкам, отдыху и речам жрецов, расползающихся по лагерю наподобие муравьев. Они были призваны убедить всех, как славно разгромить врага, стремящегося отнять те удовольствия, которые они недавно испытали.

Несмотря на эти мысли, Сагурн промолчал — его ни о чем не спрашивали.

Видимо, довольный невозмутимостью сержанта, Терранд продолжил:

— Время выступления против Курсаи известно только старшим офицерам и солдатам элитных полков. Нынешний набор ополчения плох, как никогда. Они должны узнать все в последний момент, а то начнут разбегаться.

Слушая главнокомандующего Сагурн позволял себе кивнуть головой, одобряя его предусмотрительность, про себя раздумывая, какое отношение он, сержант, имеет к планам высших офицеров и отчего удостоен чести знать тайну.

Терранд пошевелился, укладывая свои чудовищные руки на стол. Кресло под ним заскрипело, и Сагурн взмолился Ордине, чтобы оно не развалилось — вряд ли командующий оставил бы в живых свидетеля его нелепого падения. Но мебель, видать, привыкла к своему хозяину и, привычно крякнув деревянными соединениями, удержалась.

Пальцы полудракона стремительно метнулись, ловя на лету ночное насекомое с прозрачными крыльями, вылетевшее из какого-то темного угла палатки.

«Прости меня, Амирисса, все дети твои хороши, но этот чисто ящерица, что ловит языком всякую тварь. Неужто среди людей Валлардии не нашлось достойного человека?».

Сильные пальцы, неспешно перетирающие хрустящие крылья и хитиновый покров вдруг замерли, и далеко не трусливого сержанта обдало холодом — что, если тот сумел прочитать или угадать его мысли? Но Терранд, обтерев руки о полы черного плаща, заговорил снова:

— Тебя ждет особое поручение. Наслышан, что за короткое время ты сколотил такой отряд, которому позавидует капитан, обучающий армейских солдат целую зиму.

Он что-то проворчал, прерывая попытку Сагурна благодарить за высокую оценку его труда. Еще более приглушив голос, главнокомандующий мрачно пошутил:

— Так ли, нет — решим, когда вернешься.

Он крепко сжал кулаки, лежащие на столе, слегка повернулся, и Сагурн невольно поежился — пламя ярко осветило лицо сидящего и прямо в глаза сержанта взглянули суженные, холодные зрачки рептилии.

— Слушай внимательно, — заскрипел голос. — Наступление пойдет с трех сторон, ты должен быть вместе со всеми, побольше мелькай перед глазами, чтобы тебя приметили среди наступающих. Каждый должен считать, что ты не исчез, а отошел к другому отряду. Пойдете вверх по реке, там уже сколочены мосты. Главное для тебя и твоих людей — создать видимость присутствия и тогда, когда вас уже не будет со всеми. Задержись возле Хрустального грота.

Перед мысленным взором Сагурна возникла высокая, переливающаяся на солнце скала, возникшая века назад из кипящего вещества, выплеснутого из горных недр при землетрясении. Как ни бились маги, колдуны, умельцы всех сортов, никому не удалось отколоть даже крошечного кусочка, который хотели использовать в магических снадобьях, амулетах или редких украшениях.

С тех пор возле этой скалы женщины Валлардии молились Эзерии и ее главному духу Ордине, запрещая мужчинам появляться на священном месте. Да те и не стремились, вспоминая старую легенду о двух смельчаках, которые ослушались требований векового обычая, за что и поплатились жизнью. Тела обоих были найдены растерзанными у подножия Хрустального грота и кровь, не высыхая на солнце, пять дней алела среди белого сияния камня.

Терранд дал знак, и помощник, сливающийся с темнотой дальней стены безмолвно налил два медных кубка холодным кисловатым вином, поставив оба перед хозяином. Тот сам протянул питье Сагурну, принявшему чашу с почтением и удовольствием — ему давно уже хотелось пить.

Командующий шевельнулся, и ординарец снова исчез во мраке.

— Надеюсь, ты не веришь глупым сказкам, пророчествующим беду мужчине, что подойдет к женскому святилищу?

И, не дожидаясь ответа, веско произнес,

— С этого места начнется твой путь. Пойдешь тайной тропой, о которой никто не знает. Она начинается прямо в гроте, а туда не заходят не только мужчины, но и сами женщины. Тебя уже будет ждать человек, которого скрытно проведешь в тыл курсаитам. Пожертвуй всеми своими людьми, пожертвуй собой, но он должен быть там в то время, какое назовет. От этого зависят не наши с тобой жизни, а нечто гораздо более важное.

Терранд требовательно спросил:

— Тебе все понятно? — на что Сагурн позволил себе недоуменно пожать плечами:

— Все ясно, только как я узнаю человека, которого должен охранять и вести?

Тонкие треугольники клыков Терранда заблестели, удлиняясь на глазах, Сагурн не сразу понял, что главнокомандующий улыбается.

— Не обознаешься. Ты его видел и не забудешь, как меня никто никогда не мог забыть.

Сагурн четко повернулся, но его выправка уже не была видна — помощник закрыл светильники, и тьма заползла в палатку.

Глава 27

Наступление

Тонкий вой трубы разбудил ополченцев на рассвете.

Еще ночью Сагурн распорядился выпустить всех провинившихся из Темноты, чтобы не терять лишних рук. Каждый получил с лепешкой кружку горячего отвара травы дар, которая наполняет сердце мужеством и отвагой, ощущением новых сил и неудержимым желанием применить их.

Сержанты построили свои отряды, снабдив каждого мечом, щитом, длинным кинжалом и тяжелым копьем. Капитан объявил, что сегодня состоятся общие учения на новом месте, выше по течению.

Подобие настоящего боевого построения уже случалось, поэтому ополченцы, ничего не подозревая, вели себя, как обычно.

Два брата-близнеца, тощих и пламенно рыжих выпрашивали, по обыкновению лишнюю лепешку, светловолосый здоровяк любовно точил лезвие меча, проглотив еду парой глотков. «Великий маг», как прозвали совсем молодого парнишку с известной долей уважения, смазывал травяным настоем раны, нанесенные жестокой муштрой.

Наблюдая за привычным течением тех двух терций, которые назывались свободными, включая завтрак, Сагурн, неожиданно и неуместно ощущая тяжесть своих тридцати пяти зим, думал о том, что мало кто из них вернется живым и уж тем более не покалеченным.

Возможно, именно так и следовало поступать, как в этот раз — сообщать о том, что ты уже находишься на войне, в последний момент. Зная заранее, многие бы не спали ночью, другие неизбежно попытались бежать, были бы пойманы с криками и проклятиями солдат. Все это могло вызвать суматоху, панику и лишний страх.

А когда вдруг узнаешь, что враг перед тобой, то остается только защищаться. Может, и не думая о судьбах страны, а озаботясь лишь сохранением собственной жизни, да какая разница, если целью в том и другом случае является уничтожение противника. А Терранд — прав: такого слабого ополчения не было уже многие зимы.

Подойдя к Визалиусу, лежавшему, раскинув руки на земле, как будто напитываясь от нее силами. Сержант невольно позавидовал его редкому умению в любой момент, в любом месте вот так безмятежно отдаться отдыху, словно рождаясь заново.

Он собирался слегка толкнуть помощника носком сапога, привлекая внимание, но подойдя ближе, встретил внимательный взгляд светлых глаз. Это было другой, удивительной способностью Визалиуса — если бы сержант проходил совсем рядом по своим делам, юноша бы не пошевелился, но он всегда заранее чувствовал, когда идут именно к нему.

Он поднялся, выжидательно всматриваясь в лицo сержанта, и тот понял, что сын мельника заподозрил обман и нуждается только в подтверждении своих мыслей.

Сагурн кивнул, и ожидание исчезло с лица ополченца, заменившись спокойствием и жесткой решимостью. В который раз сержант порадовался такому солдату и собственному умению подбирать людей — остальные в отряде были не намного хуже, хоть и не все отличались такой свободной, неистовой и одновременно гармоничной силой.

Сержант сказал.

— Осторожно предупреди своих, что сегодня выступаем, однако вместе с остальными будете только вначале. До того, как построиться, привлекайте к себе внимание, уверьте всех, что отряд на месте, намекните на возможность того, что нас поставят вместе с армейскими. Вряд ли кто-то станет особо нами интересоваться, но на всякий случай нужно сделать так, чтобы ничто не привлекало внимания. У нас задание особое, следите за мной — как только сниму шлем, подбирайтесь незаметно, а там станет ясно, что делать.

Визалиус исчез, а Сагурн подумал: «Сейчас, во всяком случае, мне мало что известно».

И тут же с солдатской философичностью заключил: «Начальству виднее, там посмотрим и что велят, то и выполним».

Ободрив себя таким размышлением, он отправился дальше, заговаривая с другими сержантами, ополченцами и солдатами, выполняя указание Терранда, краем глаза наблюдая, как его ребята так же ненавязчиво демонстрируют свое присутствие. Снова заверещала труба, ополченцы обступили своих сержантов и спустились к реке.

Горы постепенно сдвигались, зажимая Акторсу, и ее ядовитая вода злобно бурлила, разбиваясь о валуны, нагроможденные по берегам и в самой середине течения.

Ополченцы, за последнее время привыкшие к полыхающему торжеству Золотой горы, примолкли, с опасением оглядывая черные вершины с одинокими скрюченными деревьями.

Чернота наплывала, окружая все предметы вокруг. Верхушки горной гряды почти смыкались наверху, сужая светлую полоску неба.

Здесь не требовался четкий строй, поэтому Сагурн и его люди то и дело заговаривали с другими, несмотря на то, что и на них гнетущая обстановка тоже оказывала неприятное воздействие.

Река повернула, скалы неожиданно расступились перед песчаной равниной, образовавшейся после древнего землетрясения. По ее границе вилась сосновая роща, полукругом охватывая плато и вдали переходя в настоящий лес. Над нею искрила верхушка Хрустального грота, при виде которой ополченцы преисполнились опасливого почтения — сама богиня Эзерия и защитница людей Ордина появлялись здесь, беседуя с немногими женщинами.

Каждый забормотал свою молитву и над долиной некоторое время стоял неясный гул, даже капитан не решился прервать его.

Вновь пронзительно закричала труба, послышалась команда строиться. Сагурн расположился на правом фланге, так, чтобы между ним и рощей больше никого не оставалось.

Край солнца появился на небе и как будто его отражение на земле, сверкая золотисто-красным цветом выкатились из-за леса первые ряды конницы. Ополченцы дружно ахнули, потрясенные величием зрелища и впервые закравшимся сомнением относительно причин их сегодняшнего сбора.

Впереди на огромном белом коне ехал Терранд, отличаясь в снаряжении от остальных всадников только алым плащом, наброшенным поверх доспехов да султаном из белых перьев редчайшей птицы друзы, приносящей удачу.

Шлемы и латы конных воинов сверкали белой маргорнской сталью, лошадей прикрывали латы красного железа и рыжей меди. Большинство шлемов были изготовлены искусными мастерами в виде чудовищных звериных морд с разинутой пастью и оскаленными клыками, над которыми возвышались разноцветные султаны, зрительно увеличивая и так немалую фигуру воина, превращая его в устрашающего великана.

Кроме меча, почти вдвое превышающего длину пехотного, они имели тяжелые копья, конструкция которых недавно усовершенствовалась.

Наконечник крепился к древку не двумя железными шипами, а одним, второй заменил ломкий деревянный гвоздь. Вследствие этого при ударе деревяшка ломалась, а оставшийся металлический наконечник гнулся, застревая в щите.

Искривленное копье волочилось под ногами лошади. Единственной возможностью отделаться от этой тяжелой помехи было бросить щит, сделавшись уязвимым.

Конная лавина выстроилась перед одним, самым широким из трех мостов через реку. Терранд развернул копя так, чтобы все войско находилось перед его глазами. На шаг позади него застыли знаменосцы, выбранные из самых опытных, бесстрашных солдат.

К горизонтальным перекладинам их копий были прикреплены широкие полотнища, на которых алыми, золотыми и серебряными шелками был вышит герб Валлардии — череп единорога, сквозь глазницы которого была продернута цепь, оканчивающаяся двумя мечами.

За колонной всадников следовала легкая пехота, начинавшая бой и в случае необходимости отходившая в тыл, давая простор коннице. Одетые в туники и короткие штаны, пехотинцы имели круглые деревянные, обтянутые кожей, и металлические щиты.

Многие надевали панцири из многослойного полотна, пропитанного солью, отчего оно становилось настолько прочным, как будто было сделано из камня. Такой доспех предпочитали те, кто экипировался за собственный счет, он был весьма дешев.

Вооружение пехотинцев составляли мечи и пращи, камни для которых носили в сумках, перекинутых через левое плечо.

Подошедшие воины четко выстроились между ополченцами, вместе с которыми должны были первыми встретить врага. За ними следовали копьеносцы в кожаных панцирях, обшитых металлическими полосками, кроме того вооруженных мечами и щитами.

Короткие багровые туники, зеленые, серые, синие штаны вместе с блеском оружия составляли впечатление движущейся по земле радуги.

Высокие повозки, обтянутые белым, фиолетовым, оранжевым шелком предназначались для семидесяти семи архимагов, идущих пешком, одетых в одинаковые серебряные плащи с капюшоном.

Искусно вышитая непонятная вязь слов, звездных знаков, символы жизни и победы украшала одежду волшебников.

Старший архимаг прокричал команду, из крытых повозок по трое вышли ученики чародеев, они несли стеклянные прямоугольные треугольники.

С их помощью разжигался священный огонь, который не должен был угаснуть до конца военных действий. Утрата огня оборачивалась неизбежным военным провалом, и жрецы собственной жизнью отвечали за его сохранность.

Сначала установили черную статую Радгуль-Йоро, основателя сущего, бога войны и матери людей Амириссы. Они должны были присутствовать при появлении огня, вдохнув в него ничем не оскверненную душу.

Треугольники обратили к солнцу, установив так, что вершины сходились в одной точке — серебряной чаше, наполненной светлым пухом, что окружает плоды астеранта.

Люди в долине затаили дыхание. Старший маг с молодым лицом и седой бородой, обратился к верховному божеству.

— Всесильный и много мудрый Радгуль-Йоро! Мы, твои дети, начинаем справедливую войну против богоотступников и предателей. Прощу тебя, зажги святой огонь и помоги нам сохранить его! Мы победим, защищая имя твое от хулителей. Обрати на нас, недостойных, но преданных, свой взор. Пусть возгорится пламя!

Казалось текущее пламя бьется внутри полых треугольников, стекая к их вершинам, в ту точку, где лежали тонкие легкие нити.

— Смотрите, как отражаются лучи, — закричал архимаг, — они стали солнечным телом.

И в тот же миг огонь в чаше вспыхнул, поднявшись высоким столбом и опал, разгоревшись мягким пламенем. Крик восторга пронесся над долиной. Терранд своим громыхающим голосом, перекрывая шум реки, свист поднявшегося жаркого ветра заговорил.

— Война началась. Мы ее не желали и не по нашей вине прольется кровь. Для нас нет иного пути, как победить. Я не говорю или умереть, потому что смерть не карает правых. Потери неизбежны, но я верю, что они будут незначительны.

Многие при этом подумали — «например, я».

— Воины, — воскликнул командующий, здесь, перед нашими богами, перед их священным огнем мы дадим клятву, отменить которую может только смерть. Повторяйте за ним.

Он дал знак помощнику, в сверкающих доспехах подъехавшему ближе, и тот заговорил четко и торжественно, давая время солдатам повторить вслед за ним слова клятвы.

Двенадцать мальчиков в коротких серебристых тогах, тонких шлемах, украшенных изображением луны, неба в виде голубого полушария и зеленого диска земли одновременно подняли длинные трубы, изогнутые на конце, и тревожная, напряженная разнотонная мелодия наполнила долину.

Возгорание священного огня, торжественная клятва и эта зовущая музыка оказали на войско поразительное воздействие — даже унылые ополченцы, большинство которых не рвалось в бой, переполненные страхом и злостью от того, что их обманули разговорами об очередном ученье, неожиданно встрепенулись, почувствовав себя частью великой армии, несущей освобождение стране и месть врагам.

— Вперед, на курсантов! — вскричал Терранд.

Войско дрогнуло единым телом, вперед выступили тридцать жрецов, в руках которых горели факелы, зажженные от священного пламени. Чаша с огнем следовала в обозе, в повозке, охраняемой вооруженными магами.

Лошадь Терранда ступила на мост, сразу за ним ехали знаменосцы в шлемах, изображавших головы ягуара и пумы, затем шла легкая пехота вместе с ополченцами, четкими шеренгами выступали лучники. По боковым мостам, замыкая пеших в середину, двигалась конница. Неподкованные копыта гулко стучали о толстые бревна, скрепленные между собой в широкий прочный настил, перекинутый через узкую часть реки.

Несколько отрядов пехотинцев задержались, чтобы помочь переправиться обозу с продовольствием, запасами оружия, жрецами, лекарями с их чудодейственными снадобьями и примочками.

Железные пальцы Сагурна без всяких инструментов легко выдернули несколько деревянных штырей, на которых держалось колесо одной из повозок, она накренилась, заваливаясь набок.

Лошади забились, путаясь в постромках, мешая остальным подъехать к основному мосту, тогда как по боковым еще двигалась конница. Окружающие, не все искрение, удивились, услышав женский визг в накренившемся сооружении.

Отдернув боковую штору, сержант встретился взглядом с двумя дюжинами разноцветных женских глаз, наполненных страхом. Повернув голову, он увидел суетившегося вокруг лекаря с лицом таким же бледным, как влажная кожа подземного червя.

Он молчал, лишь протягивая ладони к сержанту и тут же соединяя их, чтобы заломить руки в жесте крайнего отчаяния. Им было чего бояться — Терранд запретил практиковавшееся ранее сопровождение армии женщинами, считая, что это развращает сам дух воинской дисциплины.

После запрета провоз женщин превратился в выгодное и опасное ремесло — их услуги за немалую плату предоставлялись избранным. Однако непослушание каралось строго и единственным образом — смертью. Первый осмелившийся нарушить приказ квестор, глава интендантской службы — не то, что простой лекарь, — был казнен, несмотря на заслуги и заступничество влиятельных лиц. В его шатре на повозке обнаружили несколько девиц, приберегаемых для офицеров.

Сержант приблизил гневное лицо к лицу лекаря. Физиономия последнего передергивалась непрерывными нервными гримасами. Сагурн негромко и жестко приказал.

— Чтоб сейчас же их не было здесь, пока до города недалеко. А сам пошел в повозку, да перебери свои травы, съешь какую, а то лускнешь сейчас от страха.

И глядя, как эскулап, блестя зелеными штанами, обтягивавшими дородные ягодицы, тяжело взбирается на покосившуюся телегу, покачал головой.

«Тебе ли заниматься опасными делами? Сидел бы со своими пиявками, горя не знал».

И тут же просунув вновь голову под полог, сержант рявкнул.

— Кстати и пиявок себе на затылок поставить не забудь, авось дурная кровь оттянется, умнее станешь!

И уже забыв о происшествии, Сагурн орал на незадачливого возницу, не проверившего повозку перед походом, изображая гнев. Наконец в раздражении сдернул шлем с головы, отбросив его назад, и тот повис на ремешке, продернутом в кольцо на гребне.

Как будто проверяя состояние остальных повозок, он пошел вдоль огромного интендантского обоза.

Сержант убедился, что знак его замечен, и Визалиус с остальными следуют за ним поодиночке, останавливаясь по пути, чтобы помочь или просто перекинуться словом, не привлекая внимания к своему продвижению.

Впрочем, никто на них не обращал внимания — все тянули головы вперед, желая рассмотреть, скоро ли тронутся с места. Не зная, где враг, они опасались далеко оторваться от вооруженных солдат. Один за другим группа Сагурна скользнула за деревья, подходя к Хрустальному гроту.

Дарий, опасливо принижая голос, тронул сержанта за рукав.

— А ведь это место запретное для мужчин. Вдруг богиня рассердится, будем здесь кусками лежать, как те балбесы, которых неизвестно кто разорвал?

Визалиус не преминул ядовито заметить.

— Да ты не богиню боишься, а девиц, что могут тебе кудри повыдергать. Куда уж тебе с ними сражаться!

Но нечленораздельное ворчание сержанта, смысл которого был понятен без слов, заставило обоих немедленно замолчать. В этом месте царила странная тишина, присутствующие испытывали постоянное желание обернуться, чтобы успеть заметить таинственный взгляд, скрытно наблюдающий за ними.

Сагурн, видя вертящиеся головы, с трудом не последовал их примеру. Подойдя ближе к гроту, он с недоумением оглядывал сверкающую ребристую поверхность, не понимая, почему скала названа так, если составляет монолит.

Но тут Визалиус воскликнул:

— Смотрите! — указывая рукой на узкий провал в камне, почти полностью скрытый нависающей блестящей стеной.

Не раздумывая, Сагурн распластался перед ним, сняв шлем, болтающийся за спиной, и начал втискиваться в узкую щель, каждое мгновение боясь застрять.

Он еще копошился возле стены внутри, поднимаясь, как его толкнул Визалиус, последовавший медленно за ним. Вскочив на ноги почти одновременно с солдатом, сержант на мгновение замер.

В молочном свете, создаваемом лучами солнца, прошедшими сквозь стены грота, он увидел мощную фигуру лизардмена, светящегося вблизи зеленью чешуи, рубиновыми каплями ожерелья и золотом магических браслетов. Изумрудный посох с алыми кольцами венчала человеческая голова, высохшая голова старца, оглядывающая воинов проницательными холодными глазами с алыми зрачками.

За этим «двухголовым», как иногда недоброжелатели величали лизардмена с его ношей, высились фигуры двух воинов.

Их нельзя было назвать иначе несмотря на то, что оба были одеты в короткие белые хламиды и такие же штаны. Единственным оружием служили длинные кинжалы, по два висящие па поясе, да тяжелые дубины, на которые они легко опирались.

Однако от двух мужчин веяло неукротимой энергией и силой, не знающей жалости, не останавливающейся ни перед чем, мешающем подойти к цели. Оба были опасны, сами по себе являясь смертоносным оружием.

«Маг Гроциус, — подумал Сагурн, — так вот кого мне следует сопровождать».

С момента расправы болотного шамана над невинной девушкой Сагурн возненавидел служителей богов. Со временем острота чувства сгладилась, но он по-прежнему относился к ним с подозрением, не раз убедившись, что рекомендуемое ими, якобы со слов богов, поведение для большинства весьма отличается от их собственного, в котором всегда было место для богатства, лжи, наслаждений и обмана.

Тонкий, прерываемый всхлипами вой прервал молчание. Схватившись за меч, Сагурн обернулся, увидев, что молодой Понтиан, не переставая визжать, извивался возле щели, пытаясь вырваться из грота, а Визалиус и Талл, схватив его за ноги и плечи, тащили назад.

Даже знакомый суровый голос Сагурна, перед которым парень преклонялся, не мог привести в чувство обезумевшего от ужаса ополченца. Негромкий, по-настоящему веселый смех перекрыл шум, отражаясь звоном серебряных пластинок от стен грота.

Неожиданность его заставила всех замолчать, а Понтиана замереть на месте, подняв всклокоченную голову с красным лицом.

Смеялся Гроциус, прищурив глаза, отчего красные зрачки казались просто темными, утратив неестественную остроту.

— Не бойся, мой мальчик, — почти прошептал он, обращаясь к юноше. — Мы такие, какими сделали нас великие боги. Мы живем — и разве не это главное? Ведь если бы тебе оторвали голову и предложили жить, разве ты бы отказался? Считай, что так случилось и со мной. Нам предстоит нелегкий путь, каждый должен знать, что может положиться на другого.

Гроциус немного помолчал, а потом обратился к нарушителю спокойствия и требовательно спросил.

— Я могу быть уверен в тебе, солдат?

Опомнившийся Понтиан вскочил, покраснев еще больше, на этот раз от стыда и преданно вскричал.

— Можешь, великий жрец! Твоя жизнь будет для меня важнее собственной!

Гроциус усмехнулся уголком рта.

— Я знал это. Ты еще отличишься, и награда будет ждать тебя. — Он обратил свой взор на Сагурна. — У тебя хорошие воины, ты славно поработал с ополченцами. Ты знаешь, что должен делать, мы пойдем этой тропой.

Лизардмен, сделав шаг вперед, указал пальцем на белую плиту, лежавшую впритык к стене. Сагурн удивленно посмотрел на него, ящер двинулся вперед, но его опередили два воина.

Как только первый встал на камень, он провалился вниз, открывая ступени, ведущие под землю. Ход был не длинным, почти не осыпавшимся, потому что песок спрессовался с глиной, застыв монолитной оболочкой, из которой торчали тонкие корни травы и деревьев.

Глава 28

Сражение

Казалось, что Стагеллис, глава боевых магов, сотворен из сухих тонких прутьев, небрежно выломанных из куста, погибшего от зимних морозов. Длинная настороженная шея была чуть согнута в сторону Терранда, громовым голосом призывавшего ускорить наступление.

Во время военных действий воля главнокомандующего была законом. И лишь время их начала составляло исключение — только маги решали, когда опустить на войско магическое облако, позволяющее за миг преодолеть расстояние до врага и предстать перед ним.

Терранд, несмотря на возражения магов, решил выступить утром, уверенный, что они дрогнут перед его напором.

Но уже скрылось солнце, в войсках закипало раздражение, генерал бесновался, а «эта саранча», как про себя величал мага командующий, лишь твердила упрямо — еще не время.

И сейчас, слушая грозные перекаты собственной речи, Терранд внезапно понял, что маг даже не воспринимает его слова. И голову склонил не для того, чтобы лучше понять, а прислушиваясь к собственным размышлениям, стараясь, чтобы докучливое жужжание чужого голоса не помешало им.

Потрясенный столь явным пренебрежением, Терранд захлебнулся словами. Вглядевшись в серое, далекое лицо мага он вдруг, впервые в жизни, ощутил себя смиренным просителем, надоедливым и жалким.

В сумрачных глазах Стагеллиса что-то дрогнуло, как будто до него донесся неслышный сигнал. Он еще ничего не сказал, не обернулся, даже не изменил положения тела, но серые маги уже сгруппировались вокруг него.

Не глядя на Терранда, он коротко бросил.

— Пора!

И тот, забыв недавнее раздражение, махнул рукой трубачам, не спускавшим с него глаз. Пронзительная тревожная мелодия подняла лагерь с его временного отдыха, и боевые колонны привычно построились.

Старший маг вновь вознес короткую молитву богу войны Варгунту, и другие, вытянувшиеся длинной линией справа и слева от него, так что все войско оказалось перед глазами, одновременно вытянули руки вперед.

Между их пальцами, почти невидимый, заструился голубоватый туман. За сотую долю мгновения перед глазами пронеслись те картины курсантских бесчинств, которые они уже видели в, храме.

Они даже не заметили их, не пережили так явственно и полно, как случилось в присутствии Гроциуса, однако ощутили неожиданный прилив сил, желание немедленно встретиться с врагом.

Отступила усталость длинного дня бездействия, провалившегося в небытие, соединив утро и

Терранд выехал вперед, маги заняли свое место позади пеших солдат, под защитой конницы. Пропали рощи, окружающие стоянку, крутые горные склоны, поросшие лесом, виднеющиеся вдалеке, исчез чистый купол неба и сияющая луна.

Не было ни земли под ногами, ни звезд над головой, — лишь переливы нежных цветов струились вокруг, как будто они были заключены в створки морской раковины.

Несмотря на то, что воинов не раз предупреждали о том, с чем они встретятся при переходе в сжатом времени и пространстве, ополченцы — молодые парни, мальчишки с глухих ферм, крошечных деревушек — не могли не только представить себе этого, но и поверить в возможность преодолеть за мгновение многодневный переход.

Не отличались от них и юноши, набранные в городах. Да и сержанты не могли привыкнуть к подобному способу продвижения, каждый раз опасаясь, что навеки застрянут в мрачном переходе.

Раздался чей-то пронзительный визг, его подхватили другие крики, но еще не успели они смолкнуть, как армия оказалась перед столицей Курсайи.

Огромное поле расстилалось перед городом, окруженным каменными стенами, по верху которых проходила ограда из бревен, а еще выше — невидимая магическая стена, не дававшая использовать летающее воинство для проникновения в город.

Терранд невольно покосился вправо, туда, где вились горы и где сейчас должен был следовать отряд Сагурна. Только в том случае, если тот исполнит свою миссию, о которой не знал никто из идущих, они наверняка победят.

— Ты понял, почему не следовало выступать раньше? — прошелестел голос снизу.

Повернув голову, Терранд увидел запрокинутое лицо стоявшего возле коня Стагеллиса.

Полководец только кивнул головой, и маг тут же отошел на прежнее место. Терранду стало ясно, какое преимущество они получили, допустив отсрочку. Огромная чистая луна стояла в этот колокол так низко, что светила в спины валлардийцам, в то же время ярко освещая противника и его город.

Длинные тени ложились впереди войска Терранда, казавшееся противнику сплошной темной массой, в которой лишь изредка проблескивала сталь оружия или доспехов.

Луна не только скрывала армию, но и мешала курсаитам правильно определить расстояние среди длинных теней. Первый шквал пущенных ими дротиков не долетел до врага, бесполезно усеяв землю перед ними.

«Я и без шпионов знал, что ты не усидишь в городе, самоуверенный Данбилл», — подумал Терранд, представляя себе красивое надменное лицо полководца курсаитов.

Тот, верхом на прекрасном черном коне, стоял во главе своего войска, отличаясь от простого всадника лишь золотым гребнем шлема, усыпанным алмазами.

«Думаешь, что разгадал мои планы и победа рядом. Нет, баловень богов, сегодня они на моей стороне», — усмехнулся Терранд и показал капитанам ориентиры, за которые не должны выходить их люди, чтобы сохранить преимущество. Лунная богиня Эзерия этой ночью помогала валлардийцам.

Оба полководца почти отновременпо подняли мечи, давая знак к наступлению и битва началась.



Отряд Сагурна шел слишком быстро. Им пришлось остановиться, чтобы не нарушить оговоренное время встречи с проводником и не маячить вблизи города. Прячась за деревьями, они наблюдали битву, разворачивающуюся внизу, как будто находились на скамье амфитеатра.

Сагурн заметил:

— Однако Терранд вовремя рассчитал время появления. Смотрите, курсаиты ничего не видят, только тени да лунный свет, а сами превратились в отличные мишени.

В ответ раздался негромкий смешок Гроциуса.

— Терранд ли? Ему бы тараном идти вперед, сминая все на пути, отметая все, что при умелом подходе может помочь. Ты ценишь его слишком высоко. Уверен, Стагеллису пришлось вытерпеть немало нападок, прежде чем наступило нужное время.

Сагурн промолчал, а Дарий с искренней завистью заметил:

— И почему мы здесь? Прячемся за кустами, как лесные звери. Все будут хвастаться победой, кроме нас.

Сержант одернул его.

— Сам полководец дал нам поручение, назвав важным. Не завидуй другим, думай о своем деле, а награда тебя отыщет, если заслужишь.

Он говорил, почти не думая. Его занимало другое:

«Почему войска неприятеля столь малочисленны? Их должно быть гораздо больше, как бывало всегда в войнах с курсантами».

Но гут же подумал, что догадался — очевидно, значительная часть осталась за недоступными стенами города, ожидая удобного момента вступить в сражение.

Конница оставалась на месте, навстречу друг другу бежали легковооруженные пехотинцы. Сагурн почувствовал, как короткие волосы на затылке приподнимаются от невольного ужаса.

Курсаигы, поднимая свой боевой дух, били в обтянутые кожей полые цилиндры, обвешанные длинными медными погремушками, не звонкими, как колокольчики, а издающими протяжный, пронзительный вой.

Сами кожаные инструменты отвечали на удары звериным ревом, рокотом грома. Смесь этих звуков рождала ужас, желание спрятаться, лишала не только слабых, но и сильных внимания и стойкости, необходимых в бою.

«Помоги нам Варгунт, — прошептал побледневший Понтиан. — Если нам здесь так страшно, то что должны испытывать там, внизу?»

Но тут запели трубы магов, и гимн Валлардии, такой уместный в бою своей силой и грозной мощью заглушил рев странных инструментов, рассыпав его дикую мелодию на отдельные безобидные вскрики.

Наступавшие валлардийцы в какой-то миг дрогнули и бросились бежать.

— Проклятье! — заревел Сагурн, сжимая кулаки.

Воодушевленные курсаиты со страшным воем начали преследование, все дальше отрываясь от основного войска, не слыша в азарте погони трубы, призывающей отступить. Но было уже поздно — пеший отряд очутился посреди войска неприятеля, сомкнувшего фланги конницы и безжалостно истреблявшего попавшихся в ловушку.

Конница курсантов бросилась на помощь, но была остановлена градом стрел и копий — только тут стали видны нагруженные ими верблюды, к которым без устали бегали помощники лучников и копейщиков.

Зубчатые острия пробивали броню и тела, попытка вытащить их приводила к дополнительным мучениям, поскольку заостренные края разрывали плоть. Раненые пытались беспорядочно отступить, не в силах защищаться — заговоренные магами стрелы не пропускали добычу, прибивая руки к щитам, а ноги к земле.

Когда Сагурн остановился в следующий раз, в долине билась конница. Лошади ударялись грудью друг о друга или скользили рядом в разные стороны, и всадники, прикрываясь щитами, закрепленными на локте кожаной петлей и удерживаемые рукой за скобу, пытались достать противников мечами.

Малорослый курсаит, приподнявшись в седле и отпустив клинок, повисший на ременной петле, схватив копье, ударил молодого сержанта в единственное уязвимое место на лице — приоткрытый, жарко дышащий рот.

Удар был столь силен, что острие пробило голову, выйдя в затылок. Валлардиец выпустил поводья, схватившись за древко, но умер, не успев дернуть гладкую деревяшку. Он упал, свесившись на сторону.

Испуганный конь понес его в гущу боя, толкая всадников, слепо изменяя результат столкновения многих людей.

Курсаит, продолжая орудовать вторым копьем, напал на опытного наемника-боссонца, но наконечник застрял в щите, согнувшись, и он поспешил схватиться за меч.

Длинное древко, как и было задумано оружейником, болталось внизу, путаясь в ногах лошади, пугающейся все сильнее неожиданной помехи. Она стала на дыбы, тяжело опустилась, раздавив голову упавшего врага, взбрыкнула и сбросила всадника, пытавшегося избавиться от копья.

Со своего места на краю горы, нависающей над долиной, Сагурн видел, как за обозами валлардийцев, невидимые для врага, перемещается группа воинов. Они шли в направлении, противоположном тому, где затаился отряд сержанта, и тот понимал план Терранда.

Противник отошел достаточно далеко от основных сил. Если бы удалось добраться до низких сопок, покрытых лесом, которыми начинались горы, то, сохраняя необходимую скорость передвижения, валлардийцы могли бы отрезать вражеский отряд от города.

Сержант, наблюдая за перемещением своих, отлично понимал преимущества маневра. В то же время эта тактика была крайне рискованной — окажись группа между городом и курсантами, им в тыл могла ударить армия, прячущаяся за воротами.

«А она обязательно ударит, — думал Сагурн. — Непонятно, почему до сих пор этого не произошло, курсаиты явно слабее наступающих. Почему Терранд так уверен, что этот маневр не вызовет ответного удара? Данбилл не такой глупец, чтобы позволить погибнуть части войска, когда можно ввести в бой остальных. Вот только почему он не сделал этого до сих пор?»

Эта мысль занимала Сагурна все больше, он испытывал неприятное чувство участника игры, смысл которой не понятен, но от ее исхода зависит собственная жизнь.

Визалиус, лежавший рядом на прохладной земле, отпрянул назад, таща за собой сержанта. Тот не заметил, как между «его» горами и людской массой мягко упали голубоватые прозрачные шары, почти невидимые, сливающиеся с лунным светом.

«Серые маги», — подумал он, утыкаясь лицом в траву.

Тонко запели трубы условный знак, и воины Терранда постарались отвернуться, прикрыть глаза или хотя бы на мгновение скосить их в сторону, не упуская из виду оружие противника.

Пронзительный свет вспыхнул в правой стороне долины. Он был настолько ослепительно ярок, что, казалось, выжигает глаза, заполняя их чернотой.

Гроциус заметил ядовито:

— Благородный красавчик Данбилл обязательно прекратил бы на миг бой, чтобы не истреблять слепцов, но не таков наш доблестный Терранд!

И действительно, вновь завыли трубы наступления и, пользуясь беспомощностью противников, валлардийцы торопились уничтожить их как можно больше.

Оказавшись в темноте, беспомощные воины в смятении размахивали мечами, не думая о том, кому принесут смерть, и заботясь лишь о спасении собственной жизни. Бойня продолжалась недолго, но достаточно для нанесения курсаитам ощутимых потерь.

Следующая партия прозрачных шаров не ус пела раскрыться, лопаясь в воздухе и осыпаясь безобидными тусклыми искрами.

— Их маги вмешались, — ожег шепот Талла ухо сержанта.

И снова того поразила странная неспешность, похожая на беспомощность против серых магов Валлардии.

«Ведь высшие курсантские маги не хуже наших, а многие считают, что лучше. Почему они не уничтожили первые шары в воздухе, не дам раскрыться? Разрази меня Дармак, если я понимаю, что происходит!» — досадливо поморщился Сагурн.

Лишенные зрения курсаиты упустили момент, когда отряд пехотинцев, — не ополченцев, а настоящих, закаленных воинов, — достигших одной линии с фасадом крепости, вы летел из леса, занимая позицию между городом и войском.

Они ударили в спину курсаитам, зажатым между двумя враждебными стенами людей. С замиранием сердца Сагурн ожидал, что сейчас распахнутся ворота, и лавина курсантов сомнет храбрецов, но бой продолжался, а крепость хранила безмолвие.

Он поднялся, собираясь продолжить путь, и встретился глазами с Гроциусом, тоже пребывавшем в недоумении.

Маг заметил: