— Ты думаешь — это говорит тот, у кого осталась лишь голова. Да, моя участь может показаться весьма плачевной. Я не могу позволить себе ни одно из удовольствий. Женщины? Им я способен служить разве что в роли игрушки для утех, а это вряд ли доставит мне радость.

Колдун помолчал, с сожалением взглянув на девушку.

— Вино? — продолжал Гроциус. — Лишь крошечные капли, которые тут же исчезают на языке. Изысканные кушанья? Да, я все еще чувствую вкус. Но представь, как омерзительно, когда все, пережеванное тобой, тут же вываливается наружу из отрубленной шеи. Я знаю магов, оказавшихся в том же положении, что и я. Многие из них не оказывают себе в пиршествах.

Усилием воли он пододвинул к себе разрезанную наполовину грушу и осторожно лизнул сочную мякоть.

— И правда, наше преимущество в том, что мы можем есть бесконечно, не боясь ни рези в желудке, ни лишнего жира. Но великие боги, как же отвратительно это выглядит со стороны!

Корделия тут же пояснила вслух, как именно, отчего Гроциуса слегка покоробило. По его лицу промелькнуло отражение мысли:

«Как же ты прекрасна, милая Корделия, — пока молчишь».

Смахнув это чувство, словно соринку с парадной мантии, чародей продолжал, обращаясь к Копану:

— Человек, не знающий нашей веры, скажет, что боги были ко мне жестоки. Или же я сам заслужил это наказание своими грехами. Но в Валлардии верят — участь, которая мне досталась, самая лучшая для меня. Да, я мог быть обычным человеком, с руками, ногами и…

Он бросил взгляд на Корделию.

— И всем остальным, — поспешно добавил он, не дав возможности девушке пояснить, чем именно. — Но в целом эта судьба оказалась бы для меня несравненно хуже, чем та, что послана богами.

— Иными словами, бог в состоянии создать любой мир, — заметил Конан. — Какой захочет. Но он хочет создать только наилучший мир, поэтому он может создать только один-единственный мир, и на самом деле у него нет выбора.

— А в кого верят курсаиты? — спросила Корделия.

Когда девушка была в Валлардии в прошлый раз, она не очень-то утруждала себя вопросами о местных богах.

— В том-то и дело, моя милая аквилонка, — отвечал чародей. — На другом берегу реки почитают тех же богов, что и мы. И в этом основа нашего противостояния. Как вы оба наверняка знаете…

Корделия не знала.

— При великом короле Оззрике…

Подобно тому, как всех собеседников он называл «милыми», — каждый из тех, о ком заходила речь, удостаивался у Гроциуса титула «великий». Исключение, по всей видимости, составляли люди, которых чародей знал лично — о них он говорил только гадости.

— Его империя объединяло много стран и народов, в том числе, Валлардию и Курсайю. В то время люди верили в одних и тех же богов. Так продолжается и сейчас — но наши соседи смотрят на жизнь и судьбу совсем по-другому.

— Не хотят радоваться божественным оплеухам? — спросила девушка.

Гроциус строго взглянул на нее.

— Негоже говорить так о Радгуль-Йоро, — произнес он, про себя, без сомнения, желая, чтобы великий бог прямо сейчас отвесил Корделии парочку. — Курсаиты верят, что боги мало чем отличаются от нас. Они бессмертны, почти всесильны — но так же подвержены злу и порокам. День и ночь предаются похоти и разврату, хитрят и обманывают друг друга, чтобы захватить больше власти. И точно так же должны поступать люди.

— Нравятся мне эти ребята, — пробормотала Корделия.

— Курсаиты доходят до того, что прославляют мошенников, которым — якобы! — удалось обмануть богов. То, что для нас — священные тексты, у них превращается в глупые сказки, что на потеху толпе зудит странствующий бард. Эти люди смеются над великим Радгуль-Йоро, передавая из уст в уста историю о том, как один хитрый кожевник, по имени Петракл, заставил небожителя отдать ему в жены свою дочь Дандару, а потом еще украл у громовержца сапоги молний, в которых плясал на свадьбе.

Конан нахмурился.

— Теперь я понял, почему не было траура, — сказал он.

— Наши враги смеются над нами, — голова Гроциуса качнулась в воздухе, словно он пожал плечами. — Ведь если наша религия истинна, значит, все те, кто умер под обломками, — обрели свою истинную, самую лучшую судьбу. Мы даже не можем оплакать их… Все, что нам осталось — это призыв к отмщению.

По лицу Конана пробежала тень, но он не стал спорить.

— Теперь вы видите, как коварны курсанты, — продолжал Гроциус. — Для того, чтобы бороться с ними, физической силы мало…

Он с усмешкой взглянул на Конана.

Партия подходила к концу, и беседа тоже. Киммериец понял, что скоро из «милого» собеседника превратился для Гроциуса в новую тему для злословия, — стоит только покинуть комнату мага.

— Нужен еще разум, а это совсем другое…

— Ты прав, — подтвердил Конан.

Он сделал последний ход, и костяные фигурки на доске вспыхнули и задвигались. Лазоревое свечение поднялось над столом, и воинство Гроциуса, до последней пешки, с жалобным стуком скатилось прочь. Над князем киммерийца поднялся золотой луч, означавший победу.

— Готово, — сказал Конан.

Он встал, коротко поклонился и направился к выходу. Гроциус в растерянности смотрел ему вслед, не в силах понять, в какой момент проиграл.

Глава 11

Ядовитая кровь

Конану не спалось.

День, проведенный в обществе Немедия и других сановников, был слишком утомительным. Хотелось прогуляться, вдохнуть полной грудью пряный ночной воздух, посмотреть на далекие звезды.

Выйдя из своих покоев, киммериец увидел человека, который как раз собирался постучать к нему.

Светлые курчавые волосы топорщились на затылке незнакомца, небрежными локонами спускались на плечи. Хозяину непокорной шевелюры удалось пригладить волосы только надо лбом и висках — видно, при помощи ароматического масла.

Человек был молод, светлый пушок появился на щеках и подбородке. Куртка темно-рыжего цвета и такие же штаны выглядели поношенными, но крепкими. На поясе болтался маленький кинжал, годный лишь для отважной битвы с крысами. Им, подумал северянин, и хорошего куска мяса за обедом не отрежешь.

— Эй, киммериец, — громким шепотом позвал юноша, — подойди ко мне, у меня для тебя есть сообщение.

Меньше всего Конану хотелось снова с кем-то общаться.

— Вот как? — спросил северянин.

Похоже, незнакомец обиделся.

— Я что, — забормотал он, — хотел старой женщине помочь. Мне вообще во всей истории нет никакого интересу.

Копан подошел ближе.

— Вот, просила передать, — с этими словами юноша протянул киммерийцу одну из золотых монет, которые тот оставил старухе в трактире. — Стражники ее поймали с деньгами, а их у нее отродясь не водилось. Обвинили в воровстве, утром повесят. Она меня как бы вроде знает, увидела и просила разыскать тебя. Если подтвердишь ее слова, глядишь, и помилуют.

— Ладно, пошли скорее, — вздохнул киммериец.

«Интересно, как побирушка оказалась в Валлардии?» — подумалось ему.

— Пойдем тайным ходом, так быстрее. И не хочу я, чтобы меня видели в компании чужака. Ты хоть и помогаешь нам, а все ж существо низменное, — не валлардиец, а так, наемник. Иди за мной.

Парень подошел к стене и открыл потайную дверь. Оттуда пахнуло сыростью и каким-то странным неуловимым запахом, который киммериец никак не мог распознать.

Они очутились в неярко освещенном коридоре. Небольшие факелы крепились вдоль стен. Плесень украшала пол и потолок.

Юноша шел быстро, он хорошо знал все развилки.

— Так короче, — бросил он Конану, хотя тот ни о чем не спрашивал. — Вот, через двор перейдем, и окажемся в подземной тюрьме, где держит воров и разбойников.

Провожатый подошел к смутно видневшейся на фоне стены узкой дверке и с сомнением поглядел на крупную фигуру киммерийца.

— Не узковат ли ход? — пробормотал он себе под нос. — Здоровый ты, однако. Голову наклони, низко здесь очень.

Он отпер дверь. Конан подошел к открывшемуся выходу, нагнулся и стал протискиваться сквозь узкий лаз.

Внезапно дверной проем расширился. Парень из всей силы ударил киммерийца в спину. Тот вылетел внутрь. Тут же дверь за ним захлопнулась, и он остался один в странном незнакомом месте.

Казалось, совсем недалеко находится река или болото. Конан оглянулся. Позади него темнела сплошная каменная стена. Возможно, при дневном свете и удалось бы разглядеть потайную дверь, но не сейчас.

«Место негодяй выбрал опасное, в темноте поди разбери, где тропа, а где топь. Сидеть здесь и дожидаться утра просто глупо, — размышлял Конан. — Уж наверное, кто-то сейчас заявится, чтобы убить меня. Найти бы палку, тогда вернее можно будет определять дорогу».

Стало свежо, назойливые комары и мошкара лезли в глаза, садились на лицо. Громко заквакали лягушки, потом наступила тишина. Из трясины вышел газовый пузырь, лопнувший на поверхности, и жабий хор залился с удвоенной силой.

Вдали показались неверные огоньки, что быстро перемещались с места на место, давая призрачную. надежду заплутавшему путнику. Высокая сухая осока шумела при каждом дуновении ветерка. Ветер разогнал облака, и луна осветила болото.

Послышались легкие шаги. Человек шел быстро и уверенно, словно под его ногами была ровная дорога, а не коварная зыбь.

Киммериец напрасно вглядывался в темную фигуру. Укутанный в плащ, с низко опущенным капюшоном, почти полностью закрывающим его лицо, человек был неузнаваем.

— Кто ты? — спросил киммериец. — Что тебе нужно?

Незнакомец стал медленно поворачиваться, снимая капюшон. Конан замер, глядя на черное безжизненное лицо, на котором горели красные без век и зрачков глаза. Рот монстра разинулся в страшном вопле, рвущем барабанные перепонки.

Низко летя над землей, существо устремилось к Конану. Тварь вырвала из своей груди кусок темно-коричневой гниющей плоти. Кровь, хлынувшая из раны, брызнула на лицо киммерийца.

Он почувствовал, как алая жидкость стала разъедать кожу. Б глазах помутилось. Северянин вытащил меч и принялся рубить им, в тщетной надежде, что хотя бы заденет врага.

Ядовитая кровь мешала смотреть. Конан с трудом мог уследить за быстрыми танцующими движениями неприятеля. Но ему удалось заметить, что тот движется быстрее, когда хотя бы одной ногой стоит на болотной воде.

Телом киммерийца овладевала странная медлительность. Сказывалось действие отравленной крови, прожигающей кожу и попадавшей в тело. Еще немного, и силы покинут его.

Злость придала северянину сил.

Не обращая внимания на брызжущую во все стороны ядовитую кровь, он подскочил к человеку в плаще, схватил в охапку и рывком отбросил прочь, к стене, на холодные камни.

Конан сразу ощутил, что поток ядовитых капель ослаб, а потом иссяк вовсе. Киммериец присел на землю, вытирая лицо и руки от кровавых брызг.

Жжение прекратилось, и северянин почувствовал себя немного лучше.

— Никак, победу празднуешь, Болотного человека победил, — услышал он чей-то голос. — А что ж про старуху-то позабыл? Не пришел ей на помощь, бедняжку-то и повесили.

Киммериец поднял голову и увидел чуть поодаль фигуру своего провожатого, который с невольным восхищением смотрел на усталого, покрытого ранами воина, и кучу мокрого тряпья, что некогда была хитрым и жестоким болотником, погубившим на своем веку немало невинных людей.

Конан шагнул к незнакомцу, но в тот же момент холодные камни разошлись под его ногами, как раскрываются ворота крепости. Северянин ушел в топь сначала но пояс, потом по самые плечи.

— А казался таким умным, могучим, — послышался издевательский голос. — Сдохни, грязный варвар.

Еще только он складывал гибкие мальца в кулак, в который для надежности вложил кусок тяжелого драконового металла, как подобно камню, выпущенному из пращи, из трясины вылетела рука Копана.

Он ухватился за противника, увлекая в топь, оперся на его тело, напряг силы и выполз на сухую землю. Тщедушную фигуру с глухим бульканьем поглотила трясина. Он даже не сопротивлялся. Видно, Конан, когда переползал через него, сломал ему шею или позвоночник.

Вконец обессилевший, киммериец подполз к стене и прислонился к ней. Лунный свет упал eмy на лицо.

«Если ты такая всемогущая, Эзерия, вели своей серебряной жабе перенести меня на кровать в мои покои», — пробормотал киммериец, впадая в забытье.

Он проснулся утром, полный сил, без единой царапины. Разорванная ночью мантия лежала целой на скамье рядом с кроватью. Меч, который покрывали следы ржавчины от ядовитый крови болотника, сверкал на солнце.

На столе Конан увидел большое блюдо с фруктами и сластями. Большая серебряная жаба замерла с куском сладкой дыни, который она уже наполовину объела. Встретившись взглядом с киммерийцем, она недовольно заквакала, тяжело спрыгнула со стола и исчезла.

Конан никому не рассказывал об этом происшествии, так как и сам не был до конца уверен, действительно ли видел серебряную жабу, посланницу богини Эзерии, или она ему причудилась.

Но в чем он мог поклясться, так это в том, что фрукты на подносе были объедены и обмусолены кем-то весьма неопрятным.

Глава 12

Магический барьер

В покоях Трибуна не было ни одного зеркала.

— Знаю, ты ожидал встретить другого человека, — произнес правитель, мягко приглашая своего гостя сесть.

Конана передернуло от мягкого внезапного прикосновения, когда невидимая рука коснулась его плеча.

— Боюсь, ты видишь во мне лишь узурпатора. Мерзкого уродливого карлика, который присвоил победу великого Фогаррида и воцарился там, где должен был править отшельник… Я прав?

Подобные мысли напрашивались.

Однако они были несправедливы. Фогаррид больше всего мечтал о том, что Валлардия станет свободной республикой, и должен был понимать, — выбор народа может оказаться не в его пользу.

И уж тем более, нельзя осуждать Ортегиана за его внешность, — ибо мы получаем ее от богов, и почти над нею не властны.

— Таково было решение народа, — осторожно отвечал киммериец.

Конану не понравилось, что правитель заставил его чувствовать себя виноватым. Да, Ортегиан явно умел играть чувствами людей, словно умелый музыкант на арфе, — не удивительно, что ему удалось стать Трибуном.

Правитель тихо кивнул.

— Рад, что ты это понимаешь, — сказал он. — По-твоему, народ ошибся?

Конан посмотрел в распахнутый глаз Ортегиана.

— Боюсь, что да, — отвечал он.

Крохотные ручки карлика, похожие на младенческие, сошлись на груди.

— Мне приятно, что и здесь мы с тобой сходимся, Конан, — произнес он.

Киммериец приподнял одну бровь.

— По-твоему, Фогаррид был бы лучшим правителем, чем ты?

Трибун медленно опустился в кресло.

— Конечно, — тихо ответил он.

— Тогда почему ты сам пошел на выборы?

Карла печально улыбнулся.

— Мало кто может это понять, — произнес он. — Но, уверен, что ты поймешь.

Конан нахмурился.

Он привык смотреть в лицо и смерти, и неизвестности. Но в этот момент ему почудилось, что острый глаз Трибуна вывернул его наизнанку и увидел все, что киммериец бережно хранил в душе.

Люди обычно видели в нем лишь высокого, мускулистого варвара, и не могли допустить мысли, что природа, так щедро оделившая этого человека силой, — могла подарить ему хоть капельку ума.

Нет, им казалось, будто перед ними всего лишь дикарь, тупая груда мускулов, которую и в повозку-то запрячь нельзя, ибо по скудоумию обязательно свалится в канаву.

Наверное, только самые близкие друзья знали настоящего Конана — умного, проницательного, хорошо знающего людей.

В юности он не зря считался лучшим вором. Шадизара — а в этом ремесле нельзя преуспеть с помощью грубой силы. Здесь нужны ум, хитрость и самые разные навыки — от умения вскрыть сложный замок до знания зодчества и мебельного ремесла, ибо как иначе найти тайники с сокровищами.

Конан также хорошо разбирался в искусстве, истории и драгоценных камнях — грош цена вору, который не знает стоимости украденного. Иными словами, за внешностью варвара скрывался целый свод таких знаний о Хайбории, о которых даже мечтать не мог иной мудрец-книжник.

И все же для прохожих на улице киммериец оставался всего лишь неотесанной дубиной, который и штаны-то надел не наизнанку по чистой случайности.

То, что Ортегиан вдруг увидел Конана настоящего, не понравилось киммерийцу и насторожило его. Он давно привык к надежному щиту, которым для него служила внешность.

— Ты спрашиваешь себя, почему я так высоко оценил тебя, — продолжал Трибун, и вновь Конана охватило неприятное чувство, что собеседник читает его мысли. — Ведь мы видим друг друга впервые… Тот, вчерашний вечер, когда я выскакивал, как демон из преисподней Зандры, на потеху гостям, — конечно, не в счет…

— Твое мнение для меня лестно, — отвечал Конан.

— …Однако ни капли лести в нем нет, — подхватил Ортегиан. — Видишь ли, ты варвар. А оценить ум варвара можно по тому, как он относится к цивилизации.

Киммерийцу стало интересно.

— Мы, дети городов, получаем от рождения два драгоценных дара, — пояснил Трибун. — Это цивилизация и культура. Первое — наши арены для гладиаторских боев, могущественная магия, дороги, система водопровода, иными словами все, что делает нашу жизнь лучше…

Он улыбнулся, предлагая киммерийцу продолжить.

— А культура — то, что совершенствует не нашу жизнь, а нашу душу? — подсказал Конан.

— Ты прав. Когда варвар сталкивается с цивилизацией — она его уничтожает. Этот плод слишком сладок, чтобы от него отказаться, но он губителен для тех, чья — как ты выразился, «душа», — недостаточно крепка…

Серебряный колокольчик зазвонил над столок Трибуна.

Остался от моего предшественника, — пояснил тот, нимало не смутившись. — Мне предлагали убрать эту безделушку, вроде бы правителю не пристало иметь подобное в своей комнате. Но я нашел ее чрезвычайно удобной…

Ортегиан развел руками.

— Боюсь, нам придется прерваться. Тебя уже с нетерпением ждет Гроциус. А наш разговор мы сможем продолжить в другое время…



— Значит, Ортегиан все-таки уговорил тебя остаться с нами, — заметил чародей.

Он говорил так, словно Конана пригласили в летний день прокататься верхом.

Корделия, только зашла в покои волшебника, снова раскинулась на диване, — словно позировала придворному живописцу.

Девушка как-то рассказывала киммерийцу, что однажды ее пригласили для этой цели в замок правителя Офира. К несчастью, всякий раз, когда аквилонка скидывала одежду, у нее и художника находилось гораздо более интересное занятие.

Корделия рассказывала об этом, естественно, намеками, по-девичьи смущаясь и краснея, — ибо в каждой женщине мирно уживаются два вроде бы противоречивых стремления, слыть целомудренной и быть порочной. Конан понимал ее недомолвки только через раз, поэтому так и не смог понять — с кем в конце концов застала девушка своего избранника, с рабыней нобиля или же с ним самим.

Спросить киммериец так и не решился. Она была уверена, что в ее истории все совершенно понятно.

Так и случилось, что ценители искусства остались без портрета, а сам художник — или без головы, или без другой, не менее важной части тела. Конан этого тоже не понял, но на этот раз потому, что к концу рассказа задремал.

В любом случае, в тот раз в Офире Корделия научилась принимать самые красочные позы — то на усыпанном подушками ложе, то на ковре, то на шкуре дикого зверя, — и не упускала случая блеснуть этим талантом, Конан еще не встречал мужчину, который оказался бы против.

Маг, хотя гости не успели пробыть у него и пары терций, уже успел предложить аквилонке изысканного вина, разлить его по бокалам — про Конана он впопыхах забыл, — и подать девушке кусочек сладкой фуйаджеры, сообщив, что этот фрукт очень полезен для сердца, в котором, как известно, сосредоточены мыслительные способности человека.

Корделия отведала фуйаджеры, поблагодарила — при этом переврала название плода в четырех местах, превратив его в совершенно непечатное слово, — и томно переложила стройные ноги, что делала всегда, если на нее смотрели ценители прекрасного.

Киммериец напомнил Гроциусу.

— Ты хотел поговорить с нами о курсаитах?

— И правда, Конан, — отвечал Гроциус. — Знали бы вы, оба, как я рад, что вы теперь с нами.

Естественно, он забыл, что уже это говорил.

Конан мог бы поклясться, что в разговоре с другими людьми чародей не раз пожалуется на то, что ему навязали глупого варвара, который даже своего имени написать не сможет, если в нем больше одной буквы.

— Ортегиан хотел назначить тебя военным советником, — продолжал Гроциус. — В честь твоих былых заслуг и потому, что народ тебя, любит… В Валлардии это еще никому удачи не приносило.

Он ядовито хихикнул, явно намекая на то, что и Ортегиана скоро постигнет та же судьба, что и недавнего любимца толпы — Фогаррида.

— Да вот сразу стало понятно, что Терранду это не по душе. Наш военачальник, отважный, но очень не любит, когда кто-то трогает его маршальский жезл. Странненький предрассудок, не так ли? Вот и пришлось Трибуну пойти на попятный. А жаль, — армия у нас теперь из одних ополченцев, а им было б лучше, веди их в бой человек, а не какой-то чешуйчатый…

Корделия слушала невнимательно, ее совершенно не интересовал рассказ мага.

— Вот почему Ортегиан попросил тебя помочь мне. — продолжал маг. — Валлардийская армия давно бы уже перешла границу Курсаи.

Эти слова показались ему чересчур резкими, и маг поспешил смягчить их.

— Разрушенный Храм считался самым безопасным местом во всей Валлардии. Его охраняли сами боги. Если вражеские шпионы смогли пробраться туда и уничтожить нашу святыню — что они сделают потом? Сегодня никто не чувствует себя в безопасности. Мы должны положить конец курсантской угрозе раз и навсегда…

Конану показалось, что точно такие же слова он уже слышал. От кого? От Трибуна? Немедия? Да и есть ли разница.

— Но перейти в наступление не удалось? — предположил Конан.

— Это так. В тот же день, когда обрушился храм, мы начали получать странные сообщения с границы. Будь это одно, две, даже три послания — вряд ли кто-нибудь поверил бы подобным докладам. Даже такой наивный молодой человек, как наш общий друг Немедий…

Чародей вновь сухо засмеялся.

— Но вести приходили от всех форпостов. Каждый из командиров рассказывал о случившемся своими словами. Одни видели в этом знак богов, — некоторые даже расценили его как добрый, и только потом, узнав об обрушении Храма, поняли свою ошибку. Другие считали, что пробудились речные демоны, которых Радгуль-Йоро погрузил в сон несколько тысяч зим назад. Да, предположений и догадок в те дни было очень много! И лишь немногие поняли — за таинственными событиями на границе стоят некроманты курсаитов…

Чародей прокашлялся.

— Над границей начал подниматься странный туман. Заметьте, тогда мы еще не знали, что в обрушении Храма повинны курсаитские лазутчики. Потом все фрагменты головоломки сложились вместе. Многие думали, что с помощью этого занавеса наши враги пытаются что-то спрятать, возможно, приближение своих войск. Однако барьер так и остался прозрачным, но в то же время, с каждым днем он становился все плотнее, пока однажды наши дозорные не сообщили, что сквозь него невозможно проникнуть.

— Какую магию использовали те, кто его создал? — спросил Конан.

Он сидел, полузакрыв глаза, и внимательно слушал.

Лицо чародея помрачнело, — словно кто-то бросил горсть песка в речное отражение.

— Я так и не смог этого определить, — сказал Гроциус. — Я много раз допрашивал пограничников, и мне известно, что Терранд с Трибуном за моей спиной делали то же самое. Курсаитские маги должны были подойти очень близко к нашим форпостам, чтобы возвести этот барьер.

Мне казалось, если я узнаю, какие ритуалы они проводили, — это позволит мне узнать природу магического занавеса и разрушить его. Да что там обряды — хватило бы простого намека, упоминания о том, что какой-то солдат видел вспышку над лесом, или из земли вдруг начали выбираться змеи — но нет! Вдоль границы с Курсаей стоят шестнадцать форпостов, но ни один, ни один человек так ничего и не заметил. Курсаиты действовали очень осторожно…

Впрочем, стоит ли удивляться, если вспомнить, что им удалось проникнуть даже в Храм…

Глава 13

Отшельник

Наемники покинули Уединенные Дворцы и спустились в лагерь. Конан, едва отделавшись от навязчивых слуг, наперебой старавшихся угодить гостю самого Трибуна, решил заняться главным делом, ради которого, собственно, и явился в Валлардию. Он слишком давно не видел своего старого друга Фогаррида, свергшего Димитриса и не сумевшего воспользоваться плодами своей победы.

Первым делом, очутившись на новом месте, Конан изучал возможности отступления, если к таковому придется прибегнуть, и потому легко отыскал боковую галерею, выходившую к узкой, неудобной и потому редко используемой лестнице. Она выводила к той части пятого, Жреческого уровня, где обитали почти на задворках, перед солдатскими постами на краю террасы, простые маги для простых людей.

Они могли истолковать сон, сделав предсказание ближайшего будущего, заговорить кровь, прочитать знаки на сожженных панцирях черепах и свернутых стеблях тысячелистника, не имея сил для вызова духов и уж тем более распоряжаться ими.

На эту окраину выходили безглазые задние стены огромных дворцов настоящих колдунов, известных магов, повелителей стихий, тех, с кем говорят сами боги. Здесь, между причудливо настроенными домишками, деревянными, глиняными, склеенными из обломков гранита, вились только протоптанные тропы да толпились кучками возле дверей желающие узнать или изменить судьбу.

Почти круглый толстяк с детскими ручками и ножками, лицом цвета подгнивающего персика расхваливал покупателям духов ворот — деревянные фигурки в виде черных драконов со скрещенными мечами из блестящей бронзы. Достаточно было прибить их к дверным створкам, как зловредные духи в ужасе убегали от дома предусмотрительного хозяина.

Схватив особо крупного дракона угрожающего вида, он сунулся было к Конану, но сразу остановился, поняв, что у того едва ли есть постоянное место, которое следовало охранять.

— Наемник, — бормотнул он под нос, расстроенный потерей умения узнавать покупателя и теми усилиями, что пришлось потратить, покинув насиженное место.

Северянин только усмехнулся, переступив через узкую сточную канаву, достаточно чистую — на верхних уровнях особые служители баграми и специальными толстыми шестами с перекрестьями на конце, к которым привешивались на коротких цепях пять — восемь крючьев прочищали рвы, вылавливая нередко не только утопленных котят, но и новорожденных детей.

Всем было известно, что последних использовали в черных магических ритуалах, а потому уборщики, зацепив крошечное тельце, торопились сжечь его в специальных печах, установленных в глубокой пещере, где соединялась вся система стоков.

Каждый при этом сжимал в руке серебряный амулет Ордины, чтобы чары грозного колдовства, пропитавшие младенца, не перешли на него. Сам этот факт был свидетельством небрежности мага, караемой законом, однако никто не осмеливался обсуждать находку, а тем более устанавливать нарушителя — могучего и не прощающего черного колдуна.

Внезапный и сильный порыв горячего ветра поднял с подноса торговца тончайшие, прозрачные и в то же время необычайно крепкие пластинки листьев огненного дерева. В поднятом мыльном вихре заплясали вырезанные фигурки мужчин и женщин — полных, что свидетельствовало о достатке, мускулистых, с длинными густыми волосами и широченной улыбкой на лице.

По желанию купившего маг произносил заклинание и ожившая душа фигурки вселялась в человека, принося тому удачу и благоденствие. Тайно торговали и другими — черными, тощими, скрюченными, безглазыми, безрукими и с другими уродствами. Их покупали те, кто желал расправиться со своими недругами, соблюдая при этом тайну, опасаясь мести со стороны внезапно заболевшего человека и его родственников.

Славная девушка в длинной голубой накидке, выцветшей и истончившейся от долгой носки, робко предлагала прозрачные, плоские синие раковины, тогда как сам маг-старик с золотистыми глазами, вытиравший все время набегавшую непроизвольную слезу, дребезжащим голосом предостерегал, что скоро наступят опасные дни.

Конан вспомнил, что пришло время для трех дней в зиму, когда на ночном светиле отчетливо можно будет увидеть очертания трехлапой жабы. Тогда открываются двери подземного царства, и духи предков, родственников, всех людей, о которых забыли, выходят на свободу. Голодные, озлобленные, возненавидевшие оставленный мир, они ищут себе жертвы в течение трех дней.

Никто не может быть уверен, что в один из этих дней дух не вселится в тело приглянувшегося человека, изгнав его душу. Иногда он ведет себя так, что никто не замечает подмены, нередко же человек меняется и понять причину этого может только опытный колдун.

Раковины же речного моллюска старус, надетые на шею, считались верным средством против такой замены. Конан выбрал две на серебряных цепочках, обе густо синие вверху, светлеющие по мере приближения к ребристому белоснежному краю, похожие на морскую волну, на миг застывшую после удара о скалу. Он положил в длинную ладошку две монетки, и улыбнулся девушке, бледные щеки которой внезапно порозовели, и тут же забыв о ней, отправился дальше.

Она же, не обращая внимания на покупателей, смотрела вслед необычному, не по здешнему красивому мужчине, как будто ожидая, что он поманит ее за собой, в те дальние страны, которые он наверняка видел не раз, а она ими не полюбуется никогда.

Киммериец миновал четвертый уровень с роскошными домами знати, тихими в это утреннее время. Затем прошел третий, где армейские занимались своими делами.

Сейчас улицы были тихими и безлюдными, если не считать бесшумного скольжения прислуги, уже возвращавшейся с рынка, нагруженной корзинами с фруктами, съедобными улитками величиной с ладонь, которых следовало остерегаться из-за ядовитости единственного шилоподобного зуба, свежей рыбой, все пытающейся в тенетах плетеных корзин отыскать путь домой, к воде.

Ветви высокого колючего кустарника с мелкими душистыми цветами сплелись над тропой, спасая от солнца и давая приют множеству странных тварей с длинными складчатыми телами, шестью темными непрозрачными крыльями, на концах которых располагались выпуклые зеленые глаза, и такими тонкими лапками, висящими, как волоски, что от легчайшего движения воздуха они путались между собой в невесомый серый жгут.

Конан не знал их названия и поначалу слегка опасался длинных хоботков, свернутых трубочкой.

Но они были так пугливы, разлетаясь при его приближении с тонкими щебетом, смешно пряча тельца за белыми цветами, одновременно выставляя крылья с перепуганными глазами, что северянин лишь забавлялся, наблюдая их неловкие попытки слиться с шуршащими стенами туннеля.

Конан понимал, почему дорогой этой никто не пользовался — ступени то и дело исчезали, под ногами осыпалась смешанная масса песка, камней и сухой глины. Местами дорожка становилось опасной из-за крайней крутизны.

Киммериец глубоко вдавливал каблуки сапог в оползень, иногда с шипением боли хватался руками за колючий кустарник. Но продолжал идти этим, самым коротким путем.

Никто во дворце не высказывал недовольства Фогарридом или пожелания, чтобы гость воздержался от встречи с ним. Однако Конан считал благоразумным как можно меньше людей посвящать в свои планы, стараясь пройти к старому другу незамеченным.

Громкие команды, приглушенный стук копий о деревянные мишени, пение летящих стрел, лязганье мечей — все звуки боевого лагеря третьего уровня оставались справа.

Лишь на короткое время Конан вышел из туннеля на узком краю террасы, врастающей в гору, сливаясь с ней, и тут же вновь скрылся в зеленом прикрытии.

Солдаты охранного поста, расположенного на конце каменного крыла, были заняты наблюдением за подступами к городу. Лишь один из них обратил внимание на Конана, но не остановил его. Все знали, что он вхож к Трибуну, а может быть и личный гость главнокомандующего.

Во втором городе, прежде чем вернуться на тропу, следовало обойти несколько нескладных строений, загораживающих дорогу. Нежно зазвучала семиструнная цитра царин, звонко отбивал такт бронзовый молоточек равиоса.

Невидимый музыкант ударял по шестнадцати бронзовым прямоугольным пластинкам разной толщины, двойным рядом расположенным на высокой подставке. Слышалось хлопанье ладоней и одобрительные выкрики мужских голосов.

Завернув за ближайший дом, Конан невольно становился, привлеченный красочным зрелищем. На пороге дома, в плетеном кресле сидела нарумяненная и набеленная матрона, обмахивавшая лицо веером из белых перьев.

На маленькой площади танцевала девушка в полупрозрачных шальварах, приспущенных на бедрах и коротенькой облегающей рубашке. Босые ступни с черными крашеными ногтями мягко касались пыльного утоптанного клочка земли, тонкие щиколотки охватывали медные извивающиеся змеи, плоские головки которых с высунутыми жалами то скрывались под сборками стянутых тесемками внизу штанин, то вновь появлялись, поблескивая зелеными камнями глаз.

Исчезновения гадюк были настолько естественными, что распаленным солдатам представлялось, как они извиваются под тонкой тканью, стараясь заползти повыше. Раздавались весьма вольные комментарии, па которые пляшущая не обращала внимания, отдавшись сладострастному танцу, почти не двигаясь с места.

Смуглые бедра колыхались, демонстрируя плавный переход к тонкой талии, нежный живот, покрытый алой татуировкой.

Тонкие руки, затянутые браслетами, изгибались так, что казалось, они сами превратились в змей, подобных тем, что прильнули к щиколоткам.

Красивое лицо было слегка запрокинуто и четыре толстые косы тяжело свисали к земле, вздрагивая и оплетая друг друга. Струны цитры трогал нежными пальцами золотоволосый мальчик, толстый бело-розовый евнух выводил мелодию бронзовых пластинок.

В окружающей толпе виднелись солдаты, отпущенные с дежурства. Горожане, в зависимости от характера и общественного положения искренне веселились или делали вид, что лишь приостановились на миг, спеша по своим делам, далеким от разнузданных увеселений.

Изредка кое-кто шмыгал за спину хозяйки, солдаты заходили группками, со смехом, подталкивая друг друга локтями. Выходили невидимо, из второй двери, дабы не смутить особо чувствительных отцов семейств.

Конану нравилась девушка и ее танец, вместе с которым она отстранялась от толпы, грубой и неизбежной действительности, оставаясь в том мире, который создала для себя. Северянин понял, что она была слишком прекрасна и слишком много людей привлекала содержательнице притона, чтобы та посмела удовлетворить многочисленные просьбы мужчин о встрече.

Танцовщица была свободна и сама выбирала тех, кого одаривала мгновением своей любви. Он посетовал на то, что слишком задержался, высмотрел новый поворот к тропе и вскоре почувствовал зловоние и опасный, угрожающий, скандальный шум Нижнего города.

Странные фигуры мелькали между жалкими хижинами, смешав день и ночь, и оглядываясь через плечо так же настороженно, как будто полночная мгла и безжалостный преследователь дышали в затылок.

Обнаженные торсы со следами ножевых ранений, рваными зажившими бороздами чьих-то когтей, человеческих, звериных или от особой плетки с крючьями на конце, мелькали среди грязных рубах, рваных туник, шкур, наброшенных на плечи и завязанных толстыми веревками у горла и вокруг пояса.

Они подавали знаки, понятные лишь друг другу, о чем-то сговаривались, так же злобно поглядывая на приближающихся посторонних, как два объединившихся против всех падальщика, занятых трапезой.

Из покосившейся глиняной харчевни доносился запах, едва ли лучший, чем от расположенного поблизости кладбища. Конан невольно задумался о составе блюд, изготавливаемых расторопным здоровяком хозяином, привычно семенившим между грубыми столами, видными в распахнутые двери.

Вместо ноги, потерянной в неведомом бою, поверх штанины была прикручена деревяшка, сработанная не искусным мастером, заменявшим неумение старанием. Стянутая железными скобами, расширяющаяся кверху опора явно была сделана на века.

Женщины с ведрами, набирающие воду в нечистом бассейне, ходили здесь свободно — они были своими и по установившейся незыблемой традиции не подвергались опасности, даже если были женами и дочерьми самых жалких мастеровых, ничего общего с преступным миром не имевшими.

Нечистоты непринужденно выплескивались за двери хижин, собираясь и застаиваясь в подобии канав, которые со временем обвалились, превратившись в смрадные болота.

Конан поторопился выйти из города, следуя тем же путем, что и ведомые Сагурном ополченцы. На плато поискал глазами отряд Корделии, но не увидев девушку, стал забирать влево, обходя пылающую Золотую гору.

Отшельник жил за нею. Его обиталищем стала Змеиная гора, высокая, но не слишком крутая, обильно поросшая тисовым лесом, плетущимся кустарником сориатио, нижние тяжелые ветви которого, увешанные плодами опускались до земли, создавая прохладные убежища для жителей змеиного царства.

Такое соседство было весьма удобно для отшельника, отпугивая праздных посетителей. Тех же, кто шел за делом, был гостем, змеи, страшные на вид, неизвестных пород, не пугали — они не были ядовиты, о чем знали немногие, сохраняя тайну не только по просьбе Фогаррида, по и для собственного удобства — для многих посетителей были нежелательны лишние встречи.

Ступая с камня на камень легко, ощущая собственную силу и ловкость, наслаждаясь прохладой полутемного леса, Конан быстро достиг плоской вершины.

К ней со стороны, противоположной лесу, примыкала, возвышаясь над ней, череда горных отрогов. Видны были только ближние, да и то не полностью, вершины терялись в белом пухлом месиве не то облаков, не то плотного тумана.

Киммериец испытывал растущее нетерпение, желая увидеть старика, услышать наконец его собственное мнение относительно событий в стране, отстранивших бывшего вождя от власти.

Воин на мгновение задержался у кромки леса, почти скрытый кустарником, наблюдая за Фогарридом, сидевшим на камне перед маленькой площадкой, засыпанной песком.

Тонкой палочкой, к которой была прикреплена другая, плоская, он выровнял песок и, закрыв глаза, бросил горсть разноцветных камешков.

Подняв веки, он оглядел сложившуюся фигуру, соединив чертой каждый камень. Развернув лежавший возле свиток, он внимательно сравнил свой узор с нарисованным там и недовольно покачал головой, подбирая камни и заравнивая площадку.

Длинные белые, отдающие желтизной старости волосы отшельника свесились вперед, открывая тощую шею, под натянувшейся белой рубахой стали видны позвонки.

Конан испытал неожиданную острую жалость к одинокому старику. Он не был похож на того человека, кто смог повести за собой толпы людей, захватить своим порывом и свергнуть правителя, власть которого казалась непоколебимой.

Тот на мгновение замер, почувствовав, что не один в своем убежище и медленно повернул голову. Сама эта неспешность говорила о том, что старик не ожидает визита, который мог бы заинтересовать его или принести добрую весть.

Но при виде Конана камни и палочка выпали из рук, он вскочил с неожиданной прытью и кинулся навстречу гостю, уже стремительно пересекавшему поляну.

Они обнялись и северянин, сжимая сильными руками плечи Фогаррида вновь с тревогой ощутил, как тот сдал за то время, что они не встречались.

— Мальчик мой, — заговорил старик, и Конан подумал:

«Даже голос, Кром, даже голос его изменился! Откуда такая слабость, этот дрожащий звук, как будто заранее умоляющий о прощении? Во что его превратили дворцовые ублюдки вместе с предателями из поганого валлардийского народца?»

Он был настолько зол, что обвинял всех подряд и попадись ему под руку любой житель города, пары добрых оплеух ему было не избежать.

— Мальчик мой, — донесся сдавленный голос, — ты забываешь о своей силе и моей старости!

Кипя гневом против обидчиков, киммериец слишком сжал отшельника, почти заставив задыхаться, и тут же разжал кольцо рук.

Они улыбались, вглядываясь в лица друг друга. Старик одобрительно заметил.

— Ты повзрослел, стал еще красивее и мужественнее.

Молодой мужчина хотел было сказать в ответ что-то ободряющее, но промолчал, остановленный жестом отшельника.

— Не надо, Конан, не утешай меня и не лги. Я постарел, стал болен, но разума, слава защитнице Эзерии, не потерял. Да и в ребенка не превратился, чтобы ждать пустых слов, которые не изменят печального факта — я стар и нередко вижу, как в окне по ночам мелькают крылья вестника смерти Зингуна.

Он засмеялся и сжал пальцами мощное запястье друга.

— Не печалься, бог подземного царства Ортикс еще не указал на меня своим перстом, а потому пусть пока полетает проводник душ. Пойдем лучше в дом, у меня есть ледяное вино и жареная на костре рыба, сам наловил недавно.

— Рыба? — изумился Конан. — Да еще сейчас пойманная? Ведь здесь нет реки!

Довольно посмеиваясь, Фогаррид поманил его за собой, скользнув в почти невидимую расщелину. Конан протиснулся вслед за ним и невольно замер в восхищении. Отсюда в далекой вышине отчетливо видны были замершие Уединенные дворцы, над которыми светилась голубизна неба, совсем иного, чем затянутое непроницаемым пологом над уходящими вдаль кряжами.

Дикое, буйное торжество вьющихся стеблей сориато, стремившихся вверх, цепляясь за каждый уступ, сплетавшихся усиками над площадкой, создавая непроницаемый купол, защищало наблюдателей от тех, кто мог бы смотреть на гору из замка.

Здесь из-под земли, шевеля разноцветные обкатанные ровные камешки, вытекала речка, скользившая по короткому руслу к небольшому спокойному озеру.

Возле берега неподвижно застыла на воде лодочка из коры деревьев, способная выдержать вес одного человека, В ней лежали две удочки и сачок, стояло ведерко для улова. Фогаррид был доволен, видя удивление Конана.

— Здесь мое настоящее место, — сказал отшельник. — Я должен бы раньше понять это, не покидая своего дома и не стремясь заниматься делами, в которых ничего не смыслю. Нет ничего хуже простака, пытающегося услужить, а вместо этого приносящего только несчастья.

Возвратясь на лужайку, он заметил.

— Об этом месте не знает никто, — и добавил с неожиданной горечью, — там трон неудавшегося царя.

Он заботливо расправил ветви сориато, и расщелина исчезла в цветущем, разукрашенном плодами пологе.

Каменный дом старика представлял собой приземистое строение, возведенное несколько веков назад его предками. Часто он пустовал, но не находилось охотников запять его в отсутствие хозяев, слишком неприветливым было это место, окутанное мрачными легендами, называющими его настоящими собственниками змеиных королей.

Дверей в доме не было, и во время холодов вход закрывался звериными шкурами. Семь окон имели разные размеры и располагались на разной высоте. Древний мастер просто оставлял свободные места в кладке, когда вспоминал о возникающей иногда необходимости взглянуть на мир из окна.

Внутри было прохладно и просторно. Огромный очаг с подвешенным на цепи котлом вполовину роста человека мог накормить большую семью. Только вот поленья в нем давно прогорели, превратившись в спрессованную труху, даже легкую золу вымело время. И печь высилась посреди комнаты немым укором одинокому хозяину. Возле нее из дюжины камней было небрежно сложено жалкое подобие монументального соседа, которым довольствовался Фогаррид.

За печью стояла широкая, сколоченная из тиса кровать, покрытая старым, но чрезвычайно ярким одеялом, сшитым явно не в этом веке.

Трехлапая жаба Ордина и ее божественная хозяйка Эзерия серебрились на высоком столике в углу, здесь же стояли боги солнца, неба и земли. Чуть ниже, на короткой полочке, прибитой к ножкам, восседал покровитель домашнего очага Доарк, вырезанный из белой яшмы — камня, приносящего благоденствие его обладателю.

Справа от входа на широком срезе ствола стояли оловянные таз и кувшин для умывания, на сучьях, оставленных дровосеком, висели сковорода, медные кружки, плетеная бутыль с вином.

Хозяин с гостем расположились за вторым столом, стоящим возле остывшего очага, на котором в оловянном блюде лежали румяные рыбки истирс, коротенькие и почти круглые.

Фогаррид поставил блюдо между трапезничающими, разломал на несколько кусков плоскую серую лепешку и разливая холодное вино пояснил.

— Эти красотки водятся только в моем озере. Почти без костей и вкусны необычайно.

Однако Конан уже оценил угощение и только согласно кивнул головой, хрустя поджаренной корочкой. Старик ел мало, с удовольствием наблюдая, как наслаждается едой его друг.

Отпивая маленькими глотками кисловатое терпкое вино, отшельник заговорил первым.

— Прости, что по моей вине ты ввязался в эту неразбериху, да еще война со дня на день начнется. Держись от всего подальше, а еще лучше — уезжай, ни на кого не обращая внимания.

— Но почему не ты? — задал Конан главный вопрос, сформулировав его коротко и не совсем ясно.

Однако Фогаррид ответил сразу.

— Я не смог, не справился ни с противниками, ни со сторонниками. Знаешь, мне нужно было раньше позвать тебя, кто знает…

Прижав влажный выпуклый бок кружки ко лбу, он проронил, — нет, все так, как и должно быть.

Конан поинтересовался.