– Березовая Слобода!

Евгений рассмеялся.

– Давай еще что-нибудь… Я им сейчас расскажу.

Дима вдохновился, что смог объявить название станции.

– Граждане пассажиры, не забывайте приобретать билеты. В поезде работают контролеры, – бегло выдал Дима и захохотал. – Контролеры уже близко, – продолжил он. – Они подходят к вам. Контролеры в ваших сердцах.

Евгений согнулся пополам от смеха. Тут дверь открылась, в кабину зашел помощник машиниста.

– Контролеры ушли, можете выходить. Что смеетесь?

– Слушай, ты не в обиде на нас? – спросил Дима.

– На что?

– Мы тут немного в микрофон поговорили.

– Что? Я ничего не слышал. А, так микрофон выключен. Вот эту кнопку надо было нажать. Я вам поговорю в микрофон! Меня уволят за такое, – угрожающе сказал он.

Дима встал. Уже почти закрыв за собой дверь, он оглянулся, внимательно и несколько напряженно посмотрел на помощника машиниста.

– Послушай, друг, я даже не знаю, как тебя зовут. – Дима зашел обратно в кабину. Евгений последовал за ним. – Друг, у меня к тебе одна просьба.

– Что еще?

– Ты только правильно меня пойми. Я просто детство часто вспоминаю. Смотрю на свою жизнь и вижу, что все не так, как тогда хотелось. Тогда столько всего открывалось: казалось, что всю жизнь так будет. Я уже много лет живу теми воспоминаниями.

– А я тут при чем? – с удивлением спросил помощник.

Дима присел рядом.

– У нас огород был здесь неподалеку. Мы на этой же электричке туда с дедом ездили. Картошка, укроп – ну сам понимаешь. Летом как утром приедем, так до вечера и останемся. Дед рассказывал об озерах, я по кустам местным бегал. Подходил к железной дороге, смотрел на электрички. И тогда что-то странное происходило. На электричке машинист ездил смешной такой, с усами и носом длинным. У него усы весь рот закрывали, и смотрел он так странно. Летом я его каждый день там видел. Я прятался за деревьями: знал, что он мимо проедет и на меня посмотрит. А он все не ехал. Я шел обратно к огороду. Смотрю – электричка идет, и он на меня глядит. Улыбается усами своими. На следующий день я снова за деревом сидел, ждал. Электричка прошла. Он смотрел на мое дерево, знал, что я там прячусь. Я его стал бояться, но все равно каждый день приходил. И во сне его видел. Все так же, как днем. Едет, смотрит.

– Так я тут при чем?

– Мне нужно туда вернуться. Там какая-то подсказка мне была, которой я не послушался. Он мне что-то говорил своими усами. Мы можем все организовать. Приклеим тебе усы, оденем как его, ты проедешь мимо огородов на этой электричке и посмотришь в нужную сторону. Я тебе скажу, как надо посмотреть.

– Так, а ну пошли отсюда, – ответил помощник и выпихнул Диму и Евгения за дверь.

– Да посмотри ты на меня! – Дима стукнул кулаком в дверь. – Я на стройке работаю, гнию здесь. Там мне подсказка была, он мне говорил, как жить надо. Друг, я денег заплачу. – Глаза у Димы заблестели от слез.

– Сколько? – донеслось из кабины.

– А сколько скажешь, – обрадованно сказал Дима, – половину месячной зарплаты своей отдам. Только все надо правильно сделать, как я скажу. Хорошо?

– Давай так, – помощник приоткрыл дверь, – сначала деньги. Потом я скажу день, когда у моего знакомого машиниста смена будет. Я его предупрежу, чтобы не заходил в заднюю кабину. Скажу, что бабу приведу. Кстати, бабам дико нравится в кабине это… Ну так вот, я не могу с малознакомым машинистом. Он зайдет, а я в наряде с усами. Подумает, что я тронулся. Что я ему скажу? Или тебе надо, чтобы в передней кабине?

– Да-да, в передней. Он поездом должен управлять.

– Ладно, подумаю.

– Как я счастлив, – сказал сам себе Дима.

* * *

Дима сидел в колючих кустах и смотрел на железную дорогу. Он готовился увидеть того, кто часто являлся к нему во снах и все время оставлял главное недосказанным. Кроме ожидания ничего не оставалось. Мимо проходили электрички, но в окнах кабинок машинистов мелькали незнакомые лица. Захотелось перекусить. Но Дима понимал, что стоит ему отлучиться в соседний магазин, как нужный поезд проедет мимо и вся затея рухнет.

Дима просидел в кустах до позднего вечера. Голодный и недовольный, он вернулся домой, а наутро был в депо. Помощник машиниста курил на лестнице с другими рабочими. Издалека увидев хмурого Диму, он бросился ему навстречу, чтобы остальные не услышали предстоящую беседу.

– Братан, извини, – начал он первым. – Напрягли меня вчера, не смог проехать. Давай завтра. Договорились?

– Что значит не смог? Я ведь целый день в кустах просидел.

– Начальство – звери, – сказал помощник, с опаской оглядываясь по сторонам. – Завтра, отвечаю. Все как договорились. Я все помню. Проеду как надо, тебе понравится. И вообще, я тут подумал… Если чего такое понадобится в будущем, типа проехать с усами мимо огородов… Ты сразу ко мне. Недорого обойдется.

– По рукам, – недовольно сказал Дима.

Следующим утром он договорился на работе, что ему нужно уехать пораньше. Заранее зашел в магазин, купил кефира с булочками и в назначенное время снова сидел в кустах. Все повторялось. Проезжали электрички с незнакомыми лицами. Дима достал бутылку кефира и булочку. Только он сделал первый глоток, как почувствовал, что происходит нечто особенное. По телу пробежал озноб, он услышал, как содрогаются рельсы в ожидании очередного поезда. И тут произошло самое жуткое – появилась электричка. Странный усатый машинист хитро смотрел в сторону Димы. Стало страшно. Дима понимал, что машинист видит его, хотя сидит он глубоко в кустах. Бутылка выпала из рук, кефир запачкал одежду. Дима захотел убежать оттуда, убежать от этого усатого взгляда. Он бросился прочь, забыв даже сумку с булочками, выбежал на дорогу и кинулся в сторону огородов. Погода изменилась. Тишь сменилась тревожным ветром. Дима стал всматриваться в сторону дороги, ожидая увидеть деда. Никого не было.

Всю ночь Дима не мог уснуть. Он снова и снова возвращался в то место, предавался волнительному ожиданию, а когда железная дорога начинала содрогаться, убегал прочь, чтобы только не быть замеченным. Утром он решил просто не ехать на работу и сразу отправиться к огородам.

Понималось, что утром никто не будет его искать, никто не будет вглядываться. Он спокойно сидел и смотрел на железную дорогу. В голове проносилась вся жизнь, со всеми ее страстями и глупостями. Никакого выхода не виделось. Оставалось лишь ждать нового момента, нового взгляда: того самого, что двадцать лет назад составлял все его страхи и интересы. Солнце взошло и утвердилось над Димой. Травы ждали вместе с ним и успокаивали. Он нашел вчерашние булочки и доел их. Внезапно усилился ветер. Забеспокоились деревья, зашевелились обрывки бумаг на земле. Дима понял, что вновь приближается это. Железная дорога задрожала. Появилась электричка. Дима выглянул из-за дерева и увидел, что в кабине машиниста едет тот самый человек с нелепым усатым взглядом. Дима понял, что его снова заметили, и снова побежал прочь с того места.

Вечером он приехал в депо. Как и ожидалось, он застал всю ту же картину: толпу курящих на лестнице, среди которых стоял и помощник.

– А, привет. – Он обрадовался, когда увидел Диму. – Ну как? Все я правильно сделал?

– Да, все правильно, – несколько смущенно сказал Дима, – все правильно. У меня такой вопрос к тебе. Скажи, ты сегодня случайно снова там не ехал с усами? – Дима испуганно посмотрел на помощника.

– Случайно ехал. – Помощник рассмеялся. – Просто я бабу сегодня возил. Ты не обижайся, но я ей про тебя рассказал. А она как пристала: говорит, ну надень эту куртку и усы, покажи, как ты смотрел в окно. Не отказывать же? А ты что, сегодня опять там сидел?

– А ты еще собираешься так делать? – спросил Дима.

– Если хочешь – не проблема. Давай за сотню в день.

– Нет, нет, не надо.

– Погоди! – крикнул помощник. – Я придумал кое-что. Ты зовешь бабу какую-нибудь к огородам. Говоришь ей, что ясновидящий. Что через минут десять поедет поезд, а машинист будет усатый, в куртке дебильной, смотреть на нас будет. Я проеду, она будет в восторге. Хочешь, я колпак на голову надену, как у звездочета, чтоб наверняка поверила. Давай, недорого. Если с колпаком, то по двести за раз.

– Не надо! – воскликнул Дима и побежал прочь.

* * *

– Тогда я еще за забором стоял, смотрел и ждал, когда она с родителями приедет. Маленькая девчушка такая, рыженькая, смешная. Дед копошился в огороде, а я взял ее за руку, и мы побежали к железной дороге. Я ей показал… Неважно что.

– Что же ты ей показал? Это самое?

– Да нет, не хочу об этом говорить.

– Ну вот, о самом интересном не хочешь. Да все мы это девчонкам соседским показывали. Что стесняешься-то? Бывало, зайдем в подъезд, она свои секреты покажет, а ты свои. Ей интересно, тебе интересно – дружба.

– Не это, человека одного. Там человек ехал, на нас смотрел. Мы за руки держались, стояли, смотрели на железную дорогу. Я думал, что она испугается этого человека. Когда он поехал, я ее руку сжал: сам испугался, а она нет.

– Да, бабы – они дуры. Чего не надо бояться – они боятся, а чего надо – нет.

– Я сильным себя почувствовал рядом с нею. Будто не собственная сила там была, а наша общая. Ты правильно сказал. Я почувствовал тогда, что, пока мы за руки держимся, наши страхи уходят. Мои страхи уходят благодаря ей, а ее страхи – благодаря мне.

– Какие страхи?

– Разные. Тогда идешь, видишь все веточки у дороги, все трещинки: кажется, что все знаешь, все эти места. Перед сном лежишь, вспоминаешь, не боишься уже ничего.

* * *

Дима проработал весь день, стараясь не думать о том, что произошло. Возвращаясь вечером домой, не смотрел в окно на огороды. А наутро решил снова туда поехать. Зайдя все в тот же магазин, опять купил кефира и булочек и отправился к огородам.

Ничего не изменилось. Казалось, что соседние деревья и кусты ждали Диму, вспоминали о нем. Дима молча спросил у деревьев, не было ли вчера этого усатого на электричке. Ответа он не получил, потому что не захотел. Сел и стал смотреть на рельсы. День выдался дождливым, немного неприятным. Проходили электрички со множественными незнакомыми лицами в окнах. Дима стал поедать принесенные булочки. Внезапно ему показалось, что деревья на него смотрят и готовятся что-то сообщить.

– Что? – недовольно спросил Дима.

Деревья молчали и продолжали смотреть.

– Едет? – Тело Димы задрожало.

По рельсам пронесся тонкий звон, добавляющий предчувствие. Дима вскочил, прижался к дереву и закрыл глаза. Звон подошел ближе. Ветер усилился. Дима приоткрыл глаза, посмотрел на железную дорогу. Показался поезд. Дима отвернулся, обхватил лицо руками, чтобы ничего не видеть, чтобы случайно не открыть глаза, и закричал: «А-а-а-а-а-а!» Вскоре шум проходящего мимо поезда заглушил этот крик. Дима перестал кричать, когда поезд был уже далеко.

– Это он был? Он меня заметил?

Дима поднял булочку и доел ее. Теперь можно было спокойно смотреть на железную дорогу, без страхов и лишних мыслей. Он просидел там до заката: увидел десятки поездов, машинистов, людей в вагонах. У них были усталые взгляды, лишенные всякой суеты. Показалось, люди находятся в том же созерцании, только по ту сторону, вне деревьев.

Наутро, еще до начала рабочего дня, Дима приехал в депо. Пришлось прождать почти час, пока рабочие соберутся. Помощник шел вместе с группой приятелей. Завидев Диму, он подошел, улыбаясь.

– Ну что? Надумал? С колпаком или без? – весело спросил он.

– Скажи, ты вчера снова там ехал? С усами, – нерешительно спросил Дима.

– Мы же не договаривались больше. Ты сотню гони, тогда и проеду.

– Не надо там больше ехать! – закричал Дима. – Я же сказал тебе. Я же знаю, что ты вчера там ехал. Спрашиваю: зачем?

– Да не ехал я вчера никуда, иди отсюда.

– Если ты еще раз проедешь там с усами, я сюда приду и всем расскажу, как ты деньги зарабатываешь.

– Напугал! – рассмеялся помощник. – Видишь этих пацанов? Ты думаешь, почему они на нас так внимательно смотрят? Я им просто сам рассказал, что есть больной один, который деньги платит, чтобы я с усами в куртке-алкашке мимо огородов проехал и в сторону кустов посмотрел.

Невдалеке, на площадке, стояли трое парней и внимательно наблюдали за беседой. Дима сделал несколько шагов назад, повернулся и побежал. За спиной раздался хохот. Бежал он так быстро, как только мог. Миновал еле открывающиеся грязные железные двери, увидел бетонные сваи, решетки. Тут Дима понял, что бежит не в ту сторону.

– О, смотрите, опять он!

Ему пришлось вернуться на ту самую площадку с наблюдателями и помощником; это вызвало новую волну хохота. Теперь он побежал в правильную сторону и вскоре выбрался из запутанных лабиринтов депо. Снаружи входного здания трава была забрызгана серой краской. Дима сел на землю, провел рукой по этой траве, запачкался, закрыл лицо грязными серыми руками и заплакал. Отчего он плачет – было неясно и ему самому. Просто терпеть он больше не мог. Показалось, что вместе с ним плачет и трава, плачет от того, что люди пролили на нее краску, плачет солнце, плачут ржавые поезда. Начался дождь – как свидетельство правильного понимания и сочувствия. Ржавые поезда, крыши, разбросанные детали тускло зазвенели: мокрые, некрасивые. Дима понял, что надо идти, иначе он останется здесь навсегда, среди этой тоски.

На станции Депо из единственного ларька доносилась ненавязчивая мелодия. Пелась песня женским голосом. Слов Дима не смог разобрать, зато отчетливо услышал припев. Он был простой, но до боли волнующий: «Ля-ля-ля-ага-ля-ля-ля-ага-ага» и так далее, – размеренно затягивал голос невесть куда. Можно было сесть на поезд и поехать на работу в город. Но была и другая возможность: сесть на электричку в противоположную сторону и отправиться к огородам. Дима понял, что перед этим выбором он стоял чуть ли не всю жизнь, просто никогда не хватало решимости дойти до конца и открыться перед самим собой.

Он поехал в сторону огородов.

– А, Дима! Ты что-то не в ту сторону едешь.

– Привет. Я по делам.

– Сегодня прораб сказал, что тебя увольняет. Говорит, что и так от тебя толку никакого не было, а теперь и вообще ходить на работу перестал.

– Пусть увольняет.

– Куда едешь-то?

– Дела у меня там. – Дима вздохнул. – Помню, такой же дождь шел. Мы соседскую тетку доводили до истерики, лазили к ней на балкон. Схема такая была. Двое держали, третий забирался. А когда залезал на балкон и видел тетку, начинал кричать ей: «Угу-угу! Сова прилетела». Она побежит на него прямо с тряпкой да как заорет: «Сейчас задницу намылю». Мы ее так и стали называть: тетя Мыло. Лазили к ней по очереди. Когда она выбегала, двое остальных, кроме совы, что прилетела, помогали третьему слезть. А я залез один раз, а эти двое решили надо мной пошутить и убежали. Я ей крикнул, что сова прилетела, она подбежала и поймала меня. В комнату к себе отвела, посадила и говорит так строго: и что же ты все летаешь, дурачок. Потом чаем напоила с печеньем. Больше я к ней не лазил и на улице здоровался, когда она мимо проходила. А эти двое подбежали уже после и спрашивают: мол, как тетя Мыло задницу намыливает? Я им рассказал, что ничего она не намыливает, а чаем со вкусным печеньем угощает. Им и завидно стало.

– Работу искать где будешь? Дим, ты не обижайся только. Я пятнадцать лет на разных стройках работаю, но таких, как ты, нигде больше не видел. Почему после тебя всегда надо переделывать? За что бы ни взялся: косяк покрасил, гвоздь вбил, цемент приготовил… Может, ты и впрямь сова? С крыльями вместо рук. Вот молоток и не держится.

– Может, и сова.

* * *

Дима расчистил землю от опавших листьев и обрывков газет, лег на бок, немного согнувшись. Вся природа его ждала и ценила. Он чувствовал, что делает все правильно, что в данный момент он должен быть именно здесь, что ничего иного нет и идти некуда. Тусклое неровное солнце его согрело и поддержало.

Дима закрыл глаза. Он оказался среди старых дворов с ворчащими соседями и надоедливыми неинтересными сверстниками. Он бежал над этим всем, маша руками, словно крыльями, глядя на недоумевающих соседей. Они пытались его поймать, но он улетал, повторяя: «Угу-угу! Сова прилетела». Казалось, его уже настигали, грубо тащили вниз, но он вырывался с хохотом и радостью новой свободы. Небо его принимало, пусть и низко, не как птиц. Дима почувствовал, что должен лететь туда, что его ждут. Он полетел над железной дорогой, над поездами, тропинками, маленькими будочками. В тех местах, где складывались огороды, он нашел место почище, присел, а потом и лег на бок, немного согнувшись.

Открыв глаза, Дима увидел волнение всего вокруг: земля готовилась к чему-то напряженному, неприятному. Солнце ушло, стало холоднее. Волновались и трава, и даже разбросанные обрывки газет.

– Я знаю, что сейчас будет, – прошептал Дима. – Не бойтесь, мы спрячемся, он нас не заметит.

Волнение звучно пробежало по рельсам. Вдали появился поезд. Дима спрятался за самое большое дерево и махнул рукой, шепнув еще тише:

– Здесь нормально: кто хочет, прячьтесь со мной.

Шум все усиливался, поезд приближался. Воздух, пропитанный кленовым сиропом, задрожал, сердце Димы заколотилось. Он понимал, что именно в этот момент в окне должен появиться машинист, выискивающий его за деревьями своим усатым взглядом. Вдруг Дима услышал, что поезд тормозит. Тормозит с громким скрипом – пронзающим, неприятным. Дима закрыл уши руками. Воцарилась тишина. Поезд стоял напротив того самого места, прямо рядом с большим деревом.

– Ну и зачем ты снова сюда пришел? – донесся голос из кабины машиниста.

Дима отчетливо все услышал. Он плотнее прижал к ушам ладони.

– Я ничего не слышу, что там говорят, – крикнул он. – Ничего не слышу.

– Все ты слышишь, – опять донеслось из поезда.

– Ничего не слышно! – прокричал Дима.

– Хотел подсказок? Так получай их!

– Не слышу никаких подсказок…

– Первая подсказка. Не надо сюда больше приходить.

– Я ничего не услышал. – Дима зажимал уши все сильнее, но все равно мог четко разобрать слова, доносящиеся из поезда.

– Вторая подсказка. Не надо сюда больше приходить. Понял? Ну все. Привет тете Мыло.

Поезд заскрипел и сдвинулся с места. Дима выглянул из-за дерева, посмотрел на кабину машиниста, увидел невозмутимую физиономию усатого, спрятался обратно. Со лба тек пот, голова кружилась.

– Ну и подсказки, – сказал сам себе Дима. – Как их понимать-то? Что он сказал-то вообще? – Дима вопросительно посмотрел на кусты.

Все волнение прошло. Природа зажила своей прежней жизнью, забыв о произошедшем. Дима встал и пошел в сторону станции, осмысляя услышанное. Пустой перрон встретил Диму обычной прохладой и равнодушием. Дима присел на мокрую скамейку и уставился в железнодорожную даль. Там не было ни людей, ни животных, ни поездов. Свежий воздух наполнил голову, дышать стало легко.

Дима поехал из этого места с легкостью, но и с недоумением. Подсказки он получил, но что с ними делать – так и не понял.

Весь вечер и всю ночь он размышлял над произошедшим. Только под утро заснул, даже провалился в сон без видимых образов. Перед ним теперь открывался новый мир, полный ясности и свободы. Он собрал вещи и вышел из дома.

– Куда едешь?

– В город для начала. Нормальную работу найду. Не понимаю: раньше люди работали на нормальных работах, деньги получали, еду покупали, а потом ели ее, еду эту. А сейчас что? Ни работы, ни еды – только булочками давись с кефиром.

– Ладно, научу тебя жить, пристрою в одно место.

Диму повели по маленьким улочкам, городским трущобам, недовольным взглядам. Его встречали новые люди, провожали дальше, обещали хорошей интересной жизни, но с каждым шагом становилось все страшнее. Дима осознавал что-то новое, опасное, истребляющее появившуюся свободу. Он хотел было повернуть, побежать назад, сесть на электричку и оказаться среди знакомых сочувствующих ему трав. Но взгляды не позволили, привели на городской рынок.

– Здесь людей будешь зазывать. Работа не пыльная, стой да кричи, чтобы подходили и покупали: «Распродажа нижнего белья, подходим, покупаем!» Три часа кричишь – сотня в кармане. Шесть кричишь – две сотни. Заживешь!

– Хорошо, – ответил Дима.

– Ты надень вот это…

– О, похоже на курточку, что я на стройке носил.

– Вот видишь, ты человек опытный, за что и ценим. По секрету скажу: вот тем зазывалам не по сотне платят.

– Меньше?

– Значительно! Так что тебе повезло.

Все пошло хорошо. Дима встал в одном из уголков оживленного рынка, недалеко от лавки с нижним бельем, и начал выкрикивать фразу, которой его научили. Работа сразу ему понравилась. Он делал все правильно, зазывал удачно. Люди подходили, смотрели на него, а потом сворачивали к лавке. Некоторые даже что-то покупали. Изредка кто-то разговаривал с Димой.

– Я уже оглохла от твоих воплей, – крикнула ему продавщица из соседней лавки, – ты бы шел куда. Откуда ты только взялся?

Дима посмотрел на продавщицу. Это была молодая девушка, но с явным опытом на лице и теле. В ее глазах виделись особая глубина и покой. Тело было беспокойным, а глаза иными. Диме понравилось в ней абсолютно все, даже нелепая выбеленная прическа и намазанные ярко-красной краской губы. Эта краска напомнила Диме дни на стройке, когда он малярствовал, а коллеги на него ругались. Однажды он покрасил дверь краской такого же цвета, а оказалось, надо было красить ее в белый.

– Я раньше на стройке работал.

– Оно и видно.

– А ты здесь давно?

– Давно.

– А почему ты так ярко губы красишь?

– А чтобы ты заметил.

– У нас жила одна женщина странная. Когда-то она нормальная была, а потом у нее с сыном что-то случилось. Она глаза стала красить ярко-ярко, губы прямо как ты, одеваться в чудны́е наряды. Ходила повсюду, где видела какое зеркало – смотрелась в него, причесывалась, иногда даже в луже. Если увидит свое отражение в прилавке магазина – поправит прическу, губы подкрасит. Целый день могла так ходить. Мы следили за нею. А сейчас стыдно, что ходили и подсматривали, как она причесывается.

Дима взял девушку за руку и вывел из-за прилавка. Они вместе пошли по суетливому рынку в сторону выхода. Вскоре они уже были на грязных улочках, среди городских трущоб, соединяющих городскую суету с вокзалом. Сели в поезд, не сказав друг другу ни слова. За окном проносились знакомые поля, столбы, перроны. Все снова казалось интересным и близким. Контролеров не было: был покой.

– Сейчас покажу тебе это место. Если захочешь, мы здесь с тобой и останемся. Навсегда. Только когда он поедет, ты мою руку не отпускай, как тогда, в детстве. Хорошо?

– Хорошо. Не бойся больше ничего.

– Смотри, деревья начинают волноваться. Они подсказывают, рельсы подсказывают. Смотри, трава подсказывает.

– Что подсказывает?

– Что он едет.

Появился поезд. В кабине ехал усатый машинист со странным взглядом. Он увидел Диму с девушкой, взявшихся за руки, и улыбнулся. Дима улыбнулся ему в ответ. Утреннее предчувствие свободы оказалось истинным, все так и произошло. Пропала железная дорога, открылось небо. Дима почувствовал, как руки превращаются в крылья. Вмиг они воспарили над видимым миром, над огородами и привычными местами.

Олень

Дядя Саня смеялся как свистел, у него смех смешивался с тонким внутренним звуком, приходящим из глубины тела. Лицо как у жующего животного, верхняя губа закрывает рот, глаза глупые – зрачки плавают внутри белков, как у неваляшки.

Каждый раз, когда просил его рассказать о тюрьме, он начинал петь песню про лес. Так ничего и не рассказал. От тети Тамары узнал, что он сидел «ни за что», по сроку отсидел «прилично» и там начал свистеть внутренностью.

Дядя Саня любил смотреть телевизор. Приходил, плюхался на кровать, залипал. Казалось, ему все равно, что смотреть, хоть мультики, хоть новости – его приковывал ритм сменяющихся изображений, а смыслы он вряд ли улавливал. Еще такой телевизор, что ничего особо не видно: зеленое изображение, полосы – но все равно интересно.

Иногда дядя Саня замирал перед экраном, его глаза плавно закрывались, он погружался в сон или воспоминания. Или это мельтешение его так сильно связывало, что он обездвиживался.

У тети Тамары тоже лицо. Оно сплющено, нос на боку, как будто однажды лежала на спине, а на нее положили бетонный блок. Широкие штаны, растрепанные дымные волосы, хриплый голос. Когда кипит вода, если быстро провести рукой по пару – он растреплется, будет примерно как у нее на голове. Все время курит. И кажется, что она никогда не думает, мысли сразу идут в речь, не задерживаясь в уме.

Они оба жалкие и любят друг друга. Иногда кажется, что они все время наполовину спят и находятся не здесь, а здесь лишь их остатки. Самое подробное воспоминание о тете Тамаре: она сидит на окне, курит, кряхтит, громко собирает внутри рта слюну, сплевывает за окно, поглядывает на меня и кивает, что-то приговаривая. «Ничего, ничего, еще поедем, еще съездим, ничего, распогодится». Куда поедем? Никуда, это ее нервные нашептывания.

Тетя Тамара сыплет зерно невидимым гусям, дядя Саня играет с невидимыми собаками, задорно лает и подпрыгивает. Страшно за них. Если упадут, их заклюют, загрызут, никто ничего не поймет. Будут хрипеть, валяться.

Подошел, попросил дядю Саню рассказать про тюрьму. Он запел песню про лес. К этому я был готов, ведь это раз пятый так, сразу сказал ему, что песню уже слышал. Но он спокойно допел и засмеялся со свистом. Дядя Саня, расскажи про тюрьму, а не про лес. Если сейчас снова запоет, то уже не знаю, как спрашивать. Он вытянул шею, покрутил круглыми глазами. Если еще раз спрошу – точно запоет. Лучше уже не спрашивать. Иногда кажется, что у него что-то с умом.

Осень была холодной, меня знобило, полосы и движения в телевизоре поддерживали озноб: казалось, что они – часть общего состояния. Глазам тяжело, в горле першит, похоже на простуду. А полосы похожи на раскрывающиеся и закрывающиеся шторы.

По телевизору шел мультфильм «Серебряное копытце». Там нагнетающая дрожащая электронная музыка и олень в окне. Жуть страшнее фильмов ужасов. Когда эта музыка началась, дядя Саня уже отрубился. А мне показалось, что сейчас все так и произойдет. У нас в окне появится олень. Этой музыки – не знаю, сколько секунд, но она растянулась, все задрожало: посуда на столе, ставни. Это не из мультфильма, а из дяди Сани – его свист. Или нет, все-таки из телевизора. Она не заканчивается, и олень не появляется. Надо успеть подбежать и занавесить окна. Хотя тогда станет еще страшнее. Когда не видишь, что происходит за занавесками, можно вообразить куда большую жуть, чем есть на самом деле. Если появится олень, то появится, ничего страшного, вскоре исчезнет вместе с этим звуком.

Этот звук из головной боли и из шеи. Наверное, это тело дрожит, а не посуда.

Надо встать, выйти из дома, срочно-срочно. Там уже темно.

Так и не понял, почему в мультике не появился в окне олень и почему растянулась та музыка.

Подошел к окну с другой стороны, посмотрел в комнату. Все мерцало. И даже с улицы пробивался звон, внутри он явно сильнее – значит, дело не только во мне. Во мне здесь дела мало, все устроено именно так.

В такое время легко ходить, если светит луна, а если все блеклое и еще размазан туман, можно сразу заблудиться. Внутри темноты туман кажется бледно-розовым. А звон – как нить в разматывающемся клубке. Нить продевается сквозь шею, плетется дальше, поглощается тем, что есть. А все, что есть, захвачено разлитым пористым облаком. Идти в него или нет – уже неважно. Если вернуться в дом, в мерцание телевизора, сесть на кровати – останется то же самое, протяжное звучание и ожидание. Поэтому можно не возвращаться. Там спит Дядя Саня, лучше не будить, пусть отдыхает.

Прошел вперед. Дальше уже лес. Мы с дедушкой там ходили как-то – правда, ночь была светлой и вполне разглядывались все нужные тропки, нависали силуэты домов. И то он говорил, что до соседних деревень можно не дойти. Силуэты обманывают. Кажется, что ты прошел вперед, а на самом деле лишь покружился вокруг дома. Когда мы шли, я думал: а кто сейчас рядом с нами? Ведь чувствуется, что много кто. Всё же плотное и заполненное присутствием. А кто это? Вряд ли умершие – здесь никогда столько людей не жило, чтобы так облепить. Хотелось провести рукой и спросить: «Ты кто?»

Ведь я, как в том мультфильме, вышел из дома. Как девочка с кошкой. У них там олень вскочил на дом и начал выбивать копытом блестящие шарики или алмазы. А здесь по-другому. Не зима, а тяжелая осень. Нити, бледные пористости, гудение в шее, занавески – короче, я не знаю, где это всё.

Когда прорываешься через плетеные покровы, кажется, что вот-вот что-то раскроется и придешь, куда шел. А никуда ты не придешь, лес – и есть лес.

Небольшое свечение все-таки скапливается. Ведь видно что-то, и все более отчетливо. Наверное, привыкаешь смотреть, глаз подстраивается под темноту. Подожди-подожди, как внутри темноты туман может казаться бледно-розовым? Как он вообще разглядывается? Здесь все на самом деле подсвечивается. Может быть, этот звон раздается от гигантской лампы? Или мерцающий телевизор поставили на дом, чтобы освещал.

Да, светло точно не из-за неба.

Хотя и не светло вовсе.

Потому что приятная теплая ночь. Не знобит, в горле не першит, проводишь рукой по нежному туману и спрашиваешь: «Ты кто?» Я здесь, чтоб тебя беречь. Чтобы ты не заболел. Будешь болеть – будешь грустить. А от грусти тело станет сжиматься и чернеть. Это там, внутри мерцания, ты болел, а здесь нет. Поэтому я здесь, тебя нужно укрыть мягким одеялом.

Так я оказался в лесу.

Если силуэты обманывают, значит, можно идти прямо в них – не столкнешься. Можно идти сквозь деревья, все мягкое и приятное. Никаких преград нет – такой лес. Здесь никого нет, и меня тоже.

Так я оказался в лесу.

А дальше – светящиеся тропинки и чистый звон.

Прошел на силуэты и еще дальше, и все стало ясно. Там стоял дядя Саня и звенел. Этот звук действительно приходил из него, как легкий колокольчик. Дядя Саня. Страшно как на низах. Туберкулез. Лес. Все сырое и жестокое. Мы теперь работаем в лесу. Рубим-пилим елку и сосну. Почему с ним так поступили когда-то где-то, кинули гнить на низы. Что он плохого сделал людям? Он же беспомощный и добрый и всегда таким был. Какое все сырое и жестокое. Нет, лес не такой. И люди не такие. Это обстоятельства.

Свободный Тибет

Посвящается К. С. – голубю Божьему!
Вася вылез из канавки, раскинул руки, открыл себя.

– Дорогое мое. Здесь я, здесь, грей меня, – шепнул он.

Солнце отразилось в глазах Васи. Свет прошел во все места, сделал утро. Вася огляделся, встал, вышел на дорогу. Вмиг показалось, что вдоль всей дороги стоят люди и завороженно смотрят на солнце.

– Что? Нравится солнышко? Мне тоже нравится.

Через несколько холмов открылся городок с домами и хозяйствами. Вася достал из кармана затершихся спортивных штанов карточку, глянул на нее, сравнил видимое с тем, что было впереди, улыбнулся и ускорил шаг. Кроме штанов и карточки у него были еще синяя спортивная куртка с белыми полосками, черная шапочка на голове и недоеденная пятилитровая банка варенья, нести которую было неудобно. Несколько раз банка выскальзывала из рук, Вася чудом ее ловил, недовольно при этом поругиваясь.

Вскоре начались улицы. Вася заметил, что на солнце больше никто не смотрит, все заняты своими делами и мыслями. Мимо проскочила милицейская машина. Вася крепко прижал банку к груди, прибавил скорости, но в целом постарался сделать вид, что присутствие машины его ничуть не тронуло. Свернув на первую попавшуюся улицу, а потом снова, на другую улицу, Вася уткнулся в укромный подъезд деревянного дома.

Старичок-старьевщик выполз из двери, плюхнулся на скамейку и не заметил, как подошел Вася.

– Устал что-то. – Вася присел рядом со старичком. – Бери, ешь варенье. – Вася протянул банку. Старичок оглядел Васю.

– Не хочется сладкого. Ты кто? Тебя ведь не было здесь только что, – несколько недоверчиво ответил он.

– Я это… – Вася замялся. – Оттуда, – несколько неестественно хихикнул, – я из идейных.

– Понятно, – резко ответил старичок и отвернулся от Васи. Так они замолчали. Вася попытался вглядеться в старика, но тот отводил лицо, отворачивался каждый раз, когда понимал, что Вася на него смотрит.

– И что тебе понятно? – устав молчать, спросил Вася.

– Все понятно, – вздохнул старичок, – что горе людям несешь какое-то.

– Горе? – смутился Вася.

– Сам посуди. Люди живут, работают. Плохо живут или хорошо – не нам с тобой решать. – Старичок строго взглянул на Васю. – Приходят идейные, жить учат. Рушат построенное, говорят, мол, не так построили, из домов выгоняют. Из-за идейных много боли.

Вася смутился от слов и взгляда старичка.

– Никого я не учу, как жить, – нерешительно продолжил он, – я просто сам идеей живу, а никому боль не приношу. Вот, посмотри. – Вася достал из кармана карточку и протянул старичку. Тот поднес ее близко к глазам, прищурился. – Красиво?

– Ага, красиво, – ответил старичок. – Это где?

– Тибет, – ответил Вася, поднимая голову к солнцу.

– Горы такие? – усмехнулся старичок.

– Да, такие. И солнце никогда не заходит.

– И в чем твоя идейность? – Старичок развеселился, проникся душевностью Васи, тоже поглядев на солнце.

– Давно дело было, – задумчиво произнес Вася, – лет пятьдесят назад. Тибет жил в своих горах, радовался. Захватчики вторглись, расстреляли народ, поработили всех, даже духов горных озер.

– Идейные пришли, все понятно, – поддержал старичок.

– Да, только неправильно идейные. Правильная идея – это освободить Тибет, горы для солнца снова открыть. Чтобы народ из изгнания вернулся, по своей земле ходить начал.

– Понятно, – ответил старичок и снова замолчал.

– И что тебе понятно? – Вася строго взглянул на него.

– Ты не идейный, – вздохнув, ответил старичок, – ты сумасшедший. Бери банку свою, пойдем ко мне, хоть чаю попьем. – Старичок вернул Васе карточку, похлопал его по плечу, встал и махнул рукой, чтоб тот шел за ним.

Они поднялись. Квартира была маленькая, грязная. На столе стояли чашки с остатками бурых жидкостей. Старичок взял два стакана, выплеснул содержимое в стенку, поставил чайник на огонь.

– Люблю я сумасшедших, – грустно сказал он, – хорошо с вами. Есть где жить-то? Живи у меня. Там у стены. – Старичок показал на стену, с которой стекала только что выплеснутая бурость. – Жил у меня один такой же. Весело с ним было. Рассказывал так интересно – прямо как ты сейчас. Не про горы, но тоже про что-то хорошее.

Вася молча кивнул, поставил банку на стол, снял шапку и швырнул ее к стенке, обозначив место своего спанья.

Дни пошли хорошо. Вася осматривался в городе, рассказывал по вечерам старичку про высоту и свободу. Варенье они экономили; с едой у старичка было тяжело, приходилось подстраиваться. Через пару дней Вася принес с местных огородов целый мешок овощей, и быт завязался как надо.

– Была бы у меня женщина – увез бы в Тибет, – сказал Вася.

– Дело тут тонкое, сам подумай, – ответил старичок, – женщины живут практическим умом. Если женщина поймет, что твой Тибет и вправду есть, то поедет, а если заподозрит, что ты все выдумал, только бы ее к сожительству склонить, – от ворот поворот даст.

– А есть здесь молодые женщины?

– Нет. Все уехали.

Вася с грустью вздохнул, налил в стакан мутной воды, присел ближе к старичку.

– А это кто? – Он посмотрел в окно.

Во двор вышла молодая девушка с ясной улыбкой, приятным лицом, но коротко стриженная. Казалось, что либо она стригла себя сама, либо кто-то стриг так ее быстро, что не хватало времени задуматься о форме и виде волос. Одета она была крайне неряшливо. И походка представлялась рассеянной, будто бесцельной. Прямо за девушкой появилась полноватая женщина средних лет с недовольным взглядом и крашеными распущенными волосами.

– Кто? Эта? – засмеялся старичок. – Это ж Улька. Тронутая. Не как ты, а совсем тронутая. Ссытся в штаны даже. А это мать ее. Выгуливает. Лет двадцать уже, каждый день так.

Домá городка стояли близко, с грустью смотрели на бессуетные дали, а во дворы заходили дожди и посторонние мысли. На стороне все казалось важным и честным, но когда убеждение доходило до отъезда – так никто и не решался, продолжали жить во дворах и смотреть.

Вася хлопнул дверью, потянувшись, вышел во двор. Звук двери оказался громким и немного смутил стоящего поодаль человека. Он был в пальтишке, спортивных штанах, похожих на Васины.

– А ты кто? – Вася дернулся от неожиданности: человека он заметил не сразу, а случайно обернувшись.

Человек не ответил. Его заняло что-то стоявшее рядом с Васей – по крайней мере, взгляд с этой точки он не отрывал.

– Не хочешь со мной говорить? – спросил Вася.

– Хочу. А кто это с тобой? – Человек указал на точку.

– Где? – Вася огляделся. – Нет никого. – Он усмехнулся. – Ты местный?

– Да, местный, я здесь живу. Меня зовут Поша.

– Поша, а что ты там высматривал? – Вася еще раз посмотрел на точку.

– Уже нет ничего.

Вася присел рядом с Пошей. Их взгляды соединились, наступило понимание духовного единения. Вася проникся всеми деталями вида Поши: и одеждой, и взглядом. Он порылся внутри кармана, достал карточку.

– Смотри как красиво. Я женщину ищу, которая со мной туда поедет.

– Горы?

– Да, самые высокие. В горах есть тайна. А в самых высоких горах – самая высокая тайна.

Уля тем временем сделала нечто не в угоду матери: то ли по луже прошлась, то ли собаку погладила. Мать закричала на нее, начала загонять домой.

– Знаешь ее? – спросил Вася.

– Да, – вздохнул Поша.

– По вздоху твоему определяю, что знаешь хорошо. Более того, тебе она нравится как женщина.

– Да. – Поша посмотрел в сторону Ули. На лице у него появилась улыбка. – Учились когда-то вместе. Здесь полгорода в школу для дурачков ходило. Там учиться просто. Стихи про зайчика прочитаешь – тебе почет, уважение. Накормят, погладят по голове, в журнале зафиксируют, что способности к литературе имеешь. Она не больная совсем, она от жизни так убегает, боится жизни.

– Любишь ее? – улыбнувшись, спросил Вася.

– Да.

– Так что стоишь? Подгребай к ней. Иди, иди. Скажи все как есть…

Вася еще не закончил, как Поша пошагал в сторону Ули. Та, увидев, что идет Поша, остановилась, расцвела в улыбке и обаянии. Глаза ее побежали особым весельем и радостью. Поша сказал что-то очень тихо, так, что Васе было не слышно. Уля, услышав сказанное, запрыгала на месте, издавая довольный визг.

– Я тебя сейчас так отлюблю! – Ее мать подбежала к Поше, схватив попавшуюся под ноги палку. – Ты у меня отлюбленный во двор больше не выйдешь, – закричала она громко, как только могла. Поша быстро повернулся и пошагал к удивленному Васе.

– Ничего себе, как ее оберегают, – усмехнулся Вася.

– Хорошая мать у нее, добрая, – тихо сказал Поша, поглядывая в ее сторону, не идет ли за ним. Тем временем мать загнала Улю в подъезд, не дав той даже помахать Поше рукой на прощанье. – Заботится о ней. У меня мать тоже была добрая. – Поша посмотрел на крышу дома. – Она все время слышала музыку какую-то. Ходила, искала, где это музыка играет. По квартирам разным ходила, спрашивала, не у вас ли играет. Я тогда не слышал этой музыки. Потом услышал. Страшная такая.

– Кто страшная? Музыка?

– Да. Будто оркестр играет. Да играет не для красоты, а чтобы испугать. Все музыканты сидят и стараются испугать. Такая музыка у них получается.

– А сейчас не слышишь?

– Нет уже. Давно не слышал.

– Пойдем ко мне. Там варенье. Посидим нормально. – Вася махнул рукой, показав наверх.

Старичок отошел от сна, прислонился к стене, стал строить утренние планы.

– А, Пошу привел, – сказал он, когда Вася с Пошей зашли в комнату. – Заходите. Люблю я вас, сумасшедших, хорошо с вами. Завидую даже вам иногда. Расскажите про горы свои, про людей невидимых, которых видите.

– Дед, а ты врач, что ли? – Вася налил кипятку в стакан. – Кто сумасшедший, а кто нет – ведь не людям это решать. Наверху все решено.

– Что наверху, что внизу – одно это, – серьезно ответил старичок. – С ума сходят тоже не просто так, а с горя какого-то или если много думал. Не все, конечно. Я, например, и горя повидал, и думал много, а в своем уме остался. Книг я много прочел, знаю, о чем говорю. Ты судишь исходя из своего соображения, а я – из знаний и опыта поколений. Вот и сравнивай. – Старичок поднял книгу с отсыревшей желтой обложкой, начал ее внимательно перелистывать. – Вот, например. Жизненная книга. Перевод с ангельского.

– Какого ангельского? – спросил Вася, подойдя поближе к старичку, чтобы разглядеть книгу. – Ты читай получше. С английского перевод, а не с ангельского.

– А разница?

– Нет разницы? – Вася рассмеялся. – Поша, представь себе, ангелы такие прилетают, – Вася поставил стакан на стол, махнул руками, показывая, как прилетают ангелы, – и диктуют книгу на своем птичьем языке: «И-и-и-и-и-и-у-у-у-у-у-у».

Поша тоже начал махать руками, хоть и менее решительно. Они вместе стали издавать протяжные звуки, изображая ангельский язык. Вася полетел по комнате, то приближаясь к старичку и диктуя книгу, то улетая обратно к окну. Старичок беззубо заулыбался.

– Хорошо с вами, – у старичка даже появились слезы, – так ангелы и говорят, наверное. Вам виднее.

– Да, так и говорят, – прилетев к столу, сказал Поша. – Ангельский язык только из гласных состоит, он духовен. Был один случай давно, на ангельском заговорили тогда.

– Кто заговорил? – с вниманием спросил старичок. Вася тоже прилетел и сел рядом с Пошей.

– Собрались в тот день рыбаки, ремесленники, люди добрые, но не знавшие, как жить. И в воздухе что-то изменилось. Дышаться по-другому стало. Поняли они, что происходит что-то долгожданное, важное. Вышли на улицу и на ангельском языке заговорили. А вокруг народа много собралось из разных стран и селений. И каждый понимал, что те говорили, удивлялся. Ангельский язык в музыку перешел, пели все, по-светлому пели. Я раньше, когда страшную музыку слышал, петь по-ангельски начинал – тогда страх уходил, все хорошо становилось.

– Да, и мать твоя, ох… – грустно вздохнул старичок, – ладно, Поша, давай о веселом, давай о горах поговорим.

– Мы в Тибет уходим скоро, – сразу же сказал Вася, – втроем идем. Мы бы и тебя взяли, но ты старый слишком, дороги не выдержишь. А хочешь – поедем. Там и умирать хорошо – горы прямо в рай дорогу делают.

– Да мне и тут хорошо, – усмехнулся старичок, – а кто третий?

Поша смущенно посмотрел в окно.

– Я подумал просто: если я своей женщине не могу показать Тибет, то пусть он своей покажет, – уверенно ответил Вася.

– Улька, что ли? – засмеялся старичок.

– Да. Одного боюсь – несвободен Тибет сейчас.

– Мать-то как ее отпустит?

Окно распахнулось, но не от ветра, а будто его открыл кто-то невидимый. Поша испуганно посмотрел в сторону окна, ища ветер.

– Что-то меняется, – прошептал он. – Это знаки нового времени.

Париж.

Поша и Вася сидели на веранде маленького ресторанчика, недалеко от известных мест.

– Сыр здесь не кладут на хлеб. Надо брать кусочек сыра, класть в рот, закусывать хлебом. Запивать вином, понимать, как запах в тебя проникает, как живет в тебе дальше.

– Тибет – явление неоднозначное, – сказал Поша. – Сам посуди: одни доходят до Тибета и понимают, что надо идти назад. Другие, еще не дойдя, понимают, что Тибет, гора Синай и холмик рядом с их домом – по сути одно и то же, поэтому нет разницы, идти куда-то или созерцать холмик. Они идут дальше, говорят, что Тибет вообще внутри находится, что надо правильно в себя поглядеть. Третьи – они самые интересные – понимают в один момент, что не идти к Тибету надо, а бежать от него. Так всю жизнь и убегают. А самые скучные – четвертые – попросту заявляют, что никакого Тибета нет, и продолжают заниматься насущными делами.

– Они говорят, что Тибета нет? – Вася нерешительно вынул карточку из штанов.

– Да, говорят, что этот Тибет надо искоренить в себе.

– Может, это оттого, что Тибет несвободен сейчас?

– Был бы и свободен – все то же говорили бы.

– Может, они просто не ценят красоту?

– Мы-то ценим. Смотри, начинается.