— Да-а, — протянул Тариэль, — уж это точно, — впрочем, в его голосе было не так много уверенности.

— И говоришь ты вполне понятно, — продолжал северянин. — Я-то помню, как это тебе нелегко давалось.

— Неспособность двух слов связать долго была моим проклятием, — согласился Тариэль. — Помнишь, значит?.. А я ведь тоже ничего не забыл. Ты уже познакомился с Дарой?

— Еще вчера, когда тебя привел. И с сыном твоим, Конгуром, тоже.

— Ты еще моих младших не видел, — Тариэль кликнул слугу, велел принести воды и принялся ожесточенно соскребать с лица щетину. — Положи, я тебе их представлю. Джахель и Элая.

— У тебя, значит, трое детей…

— Да, как видишь. А ты так семьей и не обзавелся?

— Не довелось, — Конан подумал о том, что Тариэль — далеко не первый из его прежних знакомых, которых он встречал по прошествии длительного времени, и киммериец много раз наблюдал, как прежние отчаянно отважные парни, обзаведясь семьей и остепенись, превращались в бессловесных домашних животных, державшихся мертвой хваткой за юбки своих женушек и в окружении кучи сопливых детишек мал мала меньше. Похоже на то, что Тариэль не избежал той же участи. А естественную тоску по свободе и здоровому риску топит в вине, чему и является наглядным подтверждением вчерашняя сцена. Если так пойдет и дальше, добра не жди. Недаром говорят, не заставляй скакуна ходить шагом — загонишь. Бабы большие мастерицы по этой части. А потом удивляются, с чего это жирные каплуны, когда-то бывшие орлами, не летают. В общем, невелика радость надевать себе на шею хомут. Вслух он, однако, произнес совсем другое: — Вряд ли в Хайбории есть вторая такая, как твоя Дара. А на меньшее я не согласен.

— Второй такой нигде нет, — совершенно серьезно отозвался Тариэль. — Она удивительная женщина. Быстро ты это понял.

— Где же тебе повезло отыскать ее?

— Хочешь знать? Расскажу как-нибудь, не сомневайся.

В этот момент Тариэль бросил взгляд в окно и впал в задумчивость.

— Ну, что там? — спросил Конан, подходя к нему и наблюдая, как к дому приближаются двое вооруженных мужчин.

— Да как тебе сказать, — протянул Тариэль, — не нравится мне эта пара.

— Ты их знаешь?

— У-гм. Да. Но самое печальное, что я им тоже не очень-то нравлюсь. Это, знаешь ли, городская стража. И похоже, что по мою душу. Вот что, ты бы не мог спуститься вниз и послушать, зачем они явились?

— А ты? Пошел бы и сам разобрался.

— Куда ж я денусь? Мне бы только одеться сначала, — он развел руками. — И я тут же разберусь. Просто интересно, что им на сей раз от меня надо. Сам знаешь, кто предупрежден…

— Тот вооружен. Ладно, сделаю.

Конан, стараясь не создавать ненужного шума, спустился на первый этаж по застланной ковром мраморной лестнице. Возле самых дверей Дара беседовала с нежданными гостями. Один из них, постарше и покрупнее, возмущенно говорил, хотя и стараясь держаться в рамках приличий:

— Да, мы понимаем, что граф Тариэль — особа знатная, но всему есть пределы. Вчера от его руки пострадало с десяток человек…

— Одиннадцать, — уточнил второй, более молодой и похожий на зайца из-за двух сильно выступающих вперед верхних зубов. — Двоим его сиятельство, извини, госпожа, свернул челюсти, кое-кому переломал руки и ребра, а саму «Утеху путника» разгромил начисто…

Конан едва удержался, чтобы не присвистнуть. Дa, малыш, похоже, задает жару немедийской столице.

— Мне, право, очень жаль, — тихо проговорила Дара, — Тариэль, в самом деле, порой бывает несколько несдержан.

Она держалась с поразительным достоинством, и лишь по тому, как вспыхнули ее высокие скулы, можно было понять, насколько она была потрясена и огорчена услышанным.

— Несколько несдержан? — переспросил тот, что был похож на зайца. — По-моему, это иначе называется. Искалеченные им люди ждут возмездия и справедливости. Графу придется заплатить за свои бесчинства. И для начала, мы бы хотели поговорит с ним. Он дома?

— Подождите. Я полагаю, что праведный гнев, конечно, небезоснователен, однако мне не кажется, что Тариэль был единственным участником драки, а все остальные ни при чем и просто попались под горячую руку. Так или иначе, его могли спровоцировать на скандал, а теперь хотят выкачать побольше денег и вдобавок унизить, — тон Дары резко изменился, сделавшись властным и жестким, сузившиеся глаза метали молнии. — Оставьте Тариэля в покое. И извольте немедленно покинуть наш дом.

Ее верхняя губа угрожающе дрогнула — сейчас Дара напоминала волчицу, защищающую свое логово.

— Но, госпожа… — начал было старший из стражников.

— Не испытывайте мое терпение, — произнесла Дара. — Вон отсюда. Я не допущу ареста Тариэля. Моему мужу не о чем с вами говорить. Вы забываетесь! Граф Тариэль не какой-то простолюдин, чтобы его можно было привязать к позорному столбу на городской площади и плевать ему в лицо!

— Да ради всего святого, кто говорит о позорном столбе?! — возопил зайцеобраиый, поспешно пятясь к выходу — Речь шла только о деньгах, хозяин «Утехи путника»…

— А хозяину «Утехи путника» было заплачено сполна, — вмешался Конан, — и я тому свидетель. Поэтому, если он до сих пор чем-то недоволен, я лично готов обсудить с ним эту проблему.

При его появлении стражники предпочли окончательно ретироваться, даже не полюбопытствовав, с кем имеют дело. Дара стояла, прижав руки к груди и тяжело дыша.

— Кажется, эти парни теперь оставят Тариэля в покое, — сказал Конан. — У них просто духу не хватит связываться с тобой еще раз. Я восхищен.

Вместо ответа Дара горестно всхлипнула и, повернувшись к северянину, вскинула на него влажные глаза. Есть женщины, которых слезы украшают, но к Даре это никак не относилось, что, впрочем не имело никакого значения. Конан обнял ее и неуверенно провел рукой по ее волосам.

— Успокойся, — пробормотал он, дивясь мгновенной метаморфозе: из разъяренной волчицы Дара вдруг превратилась в растерянную и испуганную женщину. — Ну, что с тобой? Брось плавать.

— Это из-за меня, — судорожно вздохнула она, устраняясь. — Я так виновата перед Тариэлем. О, если бы я знала… хорошо, хоть дети не видели…

— Чего не видели? — спросил Конан. Но момент ее слабости уже миновал.

— Извини, — произнесла Дара. — Глупо получилось! Я… я должна посмотреть, как там дети…

И тут появился Тариэль. Он почти бежал, перепрыгивая через несколько ступеней.

— Дара? Милая, что здесь…

— Ничего, — гневно произнес Конан, — если не считать, что ты предоставил ей прекрасную возможность отдуваться за тебя, и твоя жена с этим прекрасно справилась. Виден богатый опыт! Поздравляю. Имея такую защиту, хорошо быть храбрецом!

Он и сам не понимал, почему все случившееся вызвало у него такое раздражение, но уже не мог остановиться.

— Я знал тебя иным, Тариэль. И никогда не предполагал, что ты станешь прятаться за спину женщины… граф!

— Конан, не надо, — предостерегающе произнесла Дара.

— Да, я уже понял, что ты с радостью выцарапаешь глаза любому, кто осмелится косо взглянуть в сторону твоего мужа, но сомневаюсь, что в нем самом осталась хоть капля достоинства, Дара! — вырвалось у киммерийца.

— Ты ничего не понимаешь, — сказала она устало.

Тариэль стоял, побледнев как смерть от нанесенного оскорбления.

— Я докажу, на что способен, Конан, — глухо проговорил он. — Если хочешь драться, сделай одолжение. Я готов.

— Я тоже.

— Вы оба с ума сошли! — выкрикнула Дара. — Вы ведь были друзьями! Избавьте меня от своих мужских истерик. Честное слово, только этого мне как раз не хватало. Прекратите немедленно!

Конан бросил на Тариэля многообещающий взгляд, яснее ясного говоривший о том, что бой переносится, но не отменяется; бывший приятель ответил ему точно таким же.

— Отлично, парень, — язвительно сказал киммериец. — Я, конечно, на чужой территории и не стану вносить раздор в вашу семейную идиллию, так что лучше мне просто уйти. Может, еще увидимся. Лет через двадцать. Если ты к тому времени по пьяному делу не захлебнешься в луже. И не забывай почаще проверять, не подсунули ли твоему коню колючку под седло! Неровен час, враги тебя доконают.

Он решительно переступил порог. Тариэль выскочил следом.

— Нынче вечером приходи на то же место, что и вчера, — прошипел он. — Пришло время тебе усвоить, что еще в Халоге я был самым лучшим.

На такое заявление было даже нечего возразить. Возвращаясь в «Золотой сокол», Конан внутренне продолжил спор. Лучшим?! В Халоге?! Кто — Тариэль?! Спору нет, бойцом он был неплохим, но находились и посильнее. Взять того же Рыжего Пса, например, или казавшегося вечно печальным стигийца Кора, или высоченного гиперборейца, которого звали, кажется, Асваром… У Конана руки чесались вернуться и надрать Тариэлю задницу за его наглое хвастовство. Однако когда он подошел к двери своей с Райбером комнаты, эти мысли разом вылетели у него из головы. Ему стало совсем не до Тариэля. Дверь оказалась незапертой, а помещение безнадежно пустым. Райбер исчез.

И найти его теперь было задачей совершенно невыполнимой. Ибо что можно предпринять для поисков того, кого нельзя даже увидеть?!..

Глава III

Вместо того, чтобы впасть в совершенно бесполезную панику, Конан решил взвесить возможные варианты. Райбер мог либо уйти сам, по своей воле, в таком случае, он справился с замком и осуществил замысел. Или был похищен, что маловероятно — кому бы он понадобился, да и кто мог вообще знать, что он здесь? Оставалось принять первое предположение. А если так, то, скорее всего, Райбер решился на собственные поиски Аттайи, за этим ведь они и явились в Бельверус, и доказать, что может обойтись своими силами, без помощи Конана. Понятно, что о последствиях своего безрассудства мальчишка в запальчивости не подумал. Вероятно, то, что северянин сказал ему прошедшей ночью, не на шутку обидело и уязвило Райбера, он укрепился в мысли, что никому не нужен, вот и… Так или иначе, все сходится на том, что его следует опередить и выйти на Аттайю самому, раньше, нежели это удастся Райберу.

Ирьола, — мысленно воззвал северянин к покойной матери мальчика, если ты где-то здесь и слышишь меня, помоги мне и своему недоумку-сыну!

С Ирьолой он познакомился чуть больше зимы назад в одном их аргосских рыбачьих поселков. Остановился там, рассчитывая провести одну ночь, а задержался куда дольше. Вообще-то жители поселка сторонились этой женщины, о ней ходили разнообразные слухи. Ведьмой Ирьолу никто открыто не решался назвать, но… Говорили, что она появилась в поселке зим десять назад, и не одна — с нею вместе пришел красивый молодой парень, именем Элих, и эти двое жили, как муж и жена. Элих построил маленькую хижину и стал вместе с остальными мужчинами ходить в море. Был он силен, отважен, надежен, не боялся никакой работы и никогда не отказывал в помощи тем, кто в таковой нуждался. Вся стать его, и гордая посадка головы, и манера держаться выдавала в Элихе знатное происхождение, но ни он, ни Ирьола не распространялись о своей прежней жизни. Никто толком не знал, кто они, откуда пришли и куда направляются. Ирьола была так юна, что скорее могла бы сойти за младшую сестру, но никак не жену Элиха. Ей не было даже пятнадцати зим от роду.

Они не прожили вместе и года, когда Элих погиб в море. Внезапно налетевший шторм перевернул его лодку совсем недалеко от берега, но выплыть парень не сумел. Трое других рыбаков, что были с ним, спаслись, а он нет.

Три дня и три ночи Ирьола исходила криком, убиваясь над бездыханным телом Элиха, рвала на себе волосы, ногтями в кровь расцарапала свое лицо — шрамы так и остались, обезобразив ее, словно не сама она, а неведомый дикий зверь терзал эту женщину. Она совершенно обезумела от горя своей потери. Жители поселка, сочувствуя Ирьоле, приносили ей еду, зачастую остававшуюся нетронутой.

Похоже было, что она решилась уморить себя голодом, чтобы поскорее уйти за черту миров и соединиться с Элихом навеки. Но Ирьола не умерла. Вскоре женщины, более наблюдательные, чем их мужья, начали перешептываться, будто она носит под сердцем дитя. Но по всему выходило, что понесла Ирьола уже после того, как ее муж погиб. И это при том, что она никого из мужчин к себе близко не подпускала, живя совершеннейшей затворницей! Разве у кого-то поднялась рука овладеть ею силой, другого объяснения не было. Холодной осенней ночью она родила, без всякой помощи, совершенно одна. Но ребенка так никто никогда и не видел. Ирьола сказала, что он сразу умер.

В течение следующих лег она жила тем, что плела на продажу сети. Тихая, молчаливая, по-прежнему в полном одиночестве и всем чужая.

Вот у нее-то Конан и нашел временное пристанище. При этом взгляде на Ирьолу он понял, что этой женщине недолго осталось. Очень уж она была худа и бледна, только на щеках изредка вспыхивали пятна лихорадочного румянца. По ночам она заходилась разрывающим грудь кашлем, оставляя на простынях кровавые следы, и почти не могла работать, потому впервые за долгое время и пустила к себе постояльца, который мог заплатить ей за приют. Й Конан платил, даже больше, чем Ирьола запросила, жалея ее и стараясь как-то помочь. Признаться, он весьма неуютно чувствовал себя в ее жилище. И дело тут было не в самой Ирьоле, а в том, что киммериец никак не мог избавиться от ощущения чье-то постороннего присутствия, словно рядом обитал призрак. То он слышал чей-то голос, то иные, непонятно откуда — из пустоты — доносившиеся звуки, а то и вовсе замечал на песке возле дома следы босых ног, которые никуда не вели! Или же до его слуха доносился тихий плач, Конан мог поклясться, что — детский. Он начал было опасаться за собственный рассудок, ибо Ирьола держалась так, словно ничего особенного не происходит.

Но по мере того, как она все заметнее теряла силы, Ирьола вдруг начала оказывать варвару весьма откровенные знаки расположения. Он не знал, как на них реагировать. Как женщина, она его совершенно не привлекала, в ней и женского-то почти ничего не осталось, тоже скорее бесплотный дух, чем человек.

— Не нравлюсь я тебе, — сказала она однажды. — Не удивительно! А когда-то красивая была… давно…

— Сколько тебе лет? — спросил киммериец.

— Двадцать пять.

Боги, да он был уверен, что не меньше сорока!

— Беды людей не красят, — пожала плечами Ирьола. — Ничего странного. И зачем мне краснота? Я только для одного человека хотела бы быть прекрасной.

— Для Элиха, — понял Конан. — Я прав?

— Да. Для Элиха, — подтвердила Ирьола. — Конан, я что-то хочу сказать тебе. Это очень важно. У меня есть сын…

Киммериец решил, что все-таки имеет дело с безнадежно безумной. Он знал случаи, когда матери, теряя детей, не смиряются с утратой и продолжают верить, что умершие чада все еще с ними. Качают пустые колыбели и подносят руки, на которых якобы лежит младенец, к иссохшей груди.

— Я не могу это доказать, — продолжала Ирьола. — Он здесь. Только он, Райбер, не виден людям.

Конан ощутил, как неприятный холодок ползет между лопаток.

— Он призрак?

— Не говори так! Райбер не чуждый дух и не дитя инкуба, чтобы быть призраком! Но он незримый, да, так будет правильно его назвать. Я попробую объяснить.

И вот что северянин услышал. Ирьола была дочерью богатого немедийского вельможи, и с детства считалась обрученной со своим двоюродным братом Элихом. Они вместе выросли, почти не расставались и были как две части одного целого. Но руки Ирьолы попросил у отца ее человек по имени Аттайя, о котором говорили, будто он очень сильный маг. Боясь его гнева в случае отказа, отец своею властью разорвал помолвку Ирьолы с Элихом и пообещал отдать девушку за Аттайю. Молодые люди были вынуждены решиться на побег. Лишившись состояния, они сохранили себя друг для друга.

— Аттайя отомстил, — продолжала Ирьола. — Это он послал тот шторм, который убил Элиха, я знаю!

От скорби она, действительно, слегка помешалась и мечтала тоже умереть. И тогда Элих явился ей.

— Он пришел, хотя я его не видела, и был со мною одну ночь. Я знала, что это он… боги позволили нам еще немного, в последний раз, побыть вместе. Он, Элих, даже оставил мне послание, — Ирьола протянула Конану лист пергамента.



Убей меня и верь моей мольбе.

Я жажду смерти, чтоб ожить в тебе.

Я знаю, как целительна тоска,

Блаженна рана и как смерть сладка,

Та смерть, что, грань меж нами разрубя,

разрушит «я», чтоб влить меня в тебя.

Бояться смерти? Только жизнь страшна,

Когда разлуку нашу длит она,

Когда не хочет слить двоих в одно,

В один сосуд — в единое вино.

И я с тобой, покуда дух живой,

Он пленный дух. Не ты моя, я твой.

Мои желанья — это западня,

Не я тебя, а ты возьми меня

В свою безмерность, в глубину и высь,

Где ты и я в единое слились.



Человек, перу которого принадлежали эти строки, очень спешил. Неровные, они наползали друг на друга, и Конану не сразу удалось их разобрать.

— Это Элих написал? — осторожно уточнил он, закончив чтение.

— Да, но моей рукой. Его голос звучал у меня в голове так отчетливо… я записывала, боясь что-то пропустить, не успеть… а после той ночи я обнаружила, что жду ребенка. Его можно услышать, увидеть его следы. Однако сам Райдер родился незримым.

У Конана уже имелись веские подтверждения словам Ирьолы, и он кивнул, показывая, что верит ей.

— Я слышал. И видел.

— Я знаю, — улыбнулась она. — И еще, он отражается в зеркалах.

— Но в твоем доме нет зеркал.

— Я убрала их, когда ты стал жить здесь. Хотела, чтобы ты постепенно понял, привык и поверил прежде, чем убедишься. Потому что, Конан, мне уже немного осталось. Я не успею ничего сделать, чтобы возвратить Райберу облик, а у тебя еще есть время.

— У меня? — северянин вздрогнул. — А я-то здесь при чем? Нет, Ирьола, я не…

— Умоляю, помоги нам. Мне не преодолеть пути до Бельверуса. Возьми Райбера с собой. Найди того мага, Аттайю, который так страшно проклял нашу с Элихом любовь… когда он умрет, Райбер станет обычным человеком. Сделай это, Конан, отомсти за нас!

— Нет, — решительно повторил он, стараясь не смотреть на Ирьолу.

— Я заплачу тебе за это, — продолжала настаивать женщина. — Вот, возьми, — с этими словами Ирьола взяла в руки глиняную статуэтку какого-то божества и разбила ее. Статуэтка оказалась полой внутри, но отнюдь не пустой — изумленному взору Конана явились несколько горстей чистейших и очень крупных изумрудов. — Это мое приданое. Признаться, когда мы с Элихом задумали бежать, я их попросту украла, но ведь они все равно предназначались для меня. Я не прикасалась к ним даже в самые отчаянные времена. Продавая их по одному, ты сможешь безбедно жить несколько лет.

— Ирьола, я не могу взять это!

— Конечно, можешь, — возразила она, — камни твои. Только не оставляй Райбера…

— Ну, так ты мне его, может быть, хотя бы покажешь? — угрюмо спросил северянин, и Ирьола поняла, что победила.

— Райбер! — позвала она, доставая из-под кровати узкое овальное зеркало…

Судя по отражению, мальчишка был самым обычным, с соломенно-светлыми волосами, широко расставленными любопытными голубыми глазами и слегка вздернутым носом. Вот только, обернувшись, Конан не увидел ничего. Этот эффект был до того неправдоподобным, что он не смог сдержать изумленного возгласа.

— Ты привыкнешь, — сказал Райбер. — Ты ведь теперь будешь жить с нами, правда?

…Ирьола умерла спустя еще половину луны. Похоронив ее, Конан направился в Бельверус. Вместе с Райдером.

К изумрудам он решил не прикасаться, полагая, что это законное наследство его маленького спутника. До сих пор все шло хорошо. И вот теперь, пожалуйста, новое потрясение.

— Ну, паршивец, — вслух проговорил Конан, — на что он только рассчитывает? Ведь поймаю — уши оторву!

Глава IV

Впрочем, чтобы осуществить вторую часть угрозы, сначала хорошо было бы сообразить, как быть с первой. Конан не привык медлить, если от него требовалось действовать, и потому прибег к самому простому способу поисков — прошелся по Бельверусу, время от времени расспрашивая людей, где можно найти колдуна Аттайю. Судя по тому, как случайные собеседники относились к его вопросу, каждый третий отлично понимал, о ком речь, но тут же старался отойти от Конана подальше, как от зачумленного. Тот решил, что это маг нагнал на людей такого страха, что при одном звуке его имени они готовы сорваться с места и бежать, куда глаза глядят. И ошибся. К середине дня, когда киммериец уже порядком устал и был раздражен до крайности бесполезностью всех своих усилий, некая бойкая девица из тех, что торгуют собой, выслушав его, прищелкнула пальцами и сказала:

— Ты, красавчик, шел бы прямиком к Доналу Огу. Он тебя за твое любопытство отправит на славненький такой костерок, а пока ты станешь поджариваться живьем, объяснит, где следовало искать хоть Аттайю, хоть еще какого прорицателя.

— Донал Ог? Это еще кто такой? — спросил варвар.

— Как, ты не знаешь? Да ты, похоже, давненько не бывал в Бельверусе. Донал Ог, глава тайной охраны, — она понизила голос до шепота. — Он который год беспощадно расправляется с разными колдунами, гадалками, а недавно распорядился, чтобы по закону отлавливали и всех, кто к ним обращается. Так-то!

Вообще-то неизвестный киммерийцу Донал Ог показался Конану личностью весьма симпатичной. Доведись ему самому получить достаточно власти, варвар поступил бы, пожалуй, так же.

— И прямо сразу, значит, на костер? — уточнил он.

— Ну, если повезет, для первого раза можно отделаться пару сотней плетей, а вот если снова попадешься, тогда пощады не жди, — сказала красотка, недвусмысленно и весьма соблазнительно облизывая сочные полные губы. — Давай-ка ты лучше со мной развлечешься, и приятнее, и безопаснее, а то сдались тебе какие-то колдуны. За наше ремесло ничего плохого не бывает, Доналу Огу до нас дела нет.

В другое время киммериец, что скрывать, весьма даже охотно принял бы это предложение, отложив прочие заботы на потом, но сейчас тревога за Райбера пересилила желание тут же подхватить аппетитную красотку и затащить в какой-нибудь укромный уголок.

— Не могу, — с откровенным сожалением сказал он, — занят.

— Напрасно ты так, — огорчилась девушка, успев оценить, что черноволосый незнакомец и собой недурен, и при деньгах: стремление заполучить некоторую их часть боролось в ней с опасением сказать лишнее, но жадность победила. — Слушай-ка, коли тебе так надо отыскать Аттайю, я бы могла тебя выручить. То есть не я сама, а вот есть у меня подружка, которая все про всех знает, и если ей немного заплатить…

— Что-то мудришь ты, мне сдается, — усмехнулся варвар. — Где эта подружка?

— Попозже придет, — оживилась девица. — Пойдем пока со мной, как раз вместе ее и дождемся. Да не вру я! Не такая ненормальная! Ты вон какой здоровый, если разозлишься, чего доброго, и прибить можешь. Меня Агуэдой зовут, — представилась она, — а подругу — Дилорой. Если захочешь, так мы с нею вместе вообще чудеса творим! Не пожалеешь.

Агуэда не переоценила своих способностей, Конан вскоре был вынужден признать, что она весьма искусна в любви, и ожидание отнюдь не показалось ему утомительным. Он даже не заметил, как прошло время, когда в ту же крошечную комнату, куда Агуэда привела его и в которой, кроме постели, почти ничего не было, вошла вторая девушка.

— Иди сюда, Дилора! — весело позвала Агуэда, — Посмотри только, какой мужчина нынче к нам пожаловал!

Дилора воззрилась на Конана с некоторым подозрением, а он некстати вспомнил о настоящей цели своего визита и с неохотой отстранил Агуэду.

— Вы обе, конечно, восхитительны, но у меня все-таки есть дело, — напомнил он ей.

— Я поговорю с Дилорой, — пообещала она, — объясню, что к чему. Подожди!

Наспех набросив на себя какую-то прозрачную тряпицу, Агуэда поманила Дилору за собой, и обе девушки вышли. Из-за неплотно запертой двери доносились их приглушенные голоса. Конан не мог разобрать слов, пока не раздался вопль Дилоры.

— Ну ты и попалась, безмозглая! Да он же самый и есть соглядатай Донала Ога! Я случайно видела его нынче утром, теперь-то я точно вспомнила, знаешь, откуда он выходил?!

Интересно, подумал Конан, что она имеет в виду? «Золотой сокол»? А при чем тут Донал Ог?

— Откуда же? — голос Агуэды задрожал.

— От графа Тариэля, — сообщила Дилора. — Поняла теперь, курица?

Конан вообще перестал что-то понимать. Дилора, причитая, ворвалась к нему и принялась умолять не губить ее невинную молодую жизнь, клясться, что с колдунами отродясь не зналась и если и является жрицей, то только и исключительно любви, и готова это доказать совершенно бесплатно и столько раз подряд, сколько господин пожелает!

— Перестань орать, — велел ей северянин. — В ушах звенит от твоего визга. Ничего я тебе не сделаю!

Он сообразил, что его ошибочно приняли за человека, принадлежащего к тайной охране, а значит, от девушек, скорее всего, ничего больше не добьешься. Агуэда оказалась если не умнее то смелее Дилоры. Она презрительно процедила:

— Где только не нарвешься на соглядатаев. А я еще с тобой, как с порядочным человеком!..

— Думай что хочешь, — сказал киммериец, — смотри-ка, какие нынче шлюхи пошли разборчивые.

Оказавшись на улице, он вспомнил слова Дилоры о Тариэле, произнесенные явно в связи с именем Донала Ога. Похоже, эти двое имеют друг к другу определенное отношение. В таком случае, Тариэль может оказаться весьма полезным в поисках. Хорошо бы с ним поговорить! Конан испытал некоторую досаду от того, что утром был куда ближе к цели, чем сейчас, хотя и не подозревал тогда об этом, а теперь зря теряет время, развлекаясь со шлюхами. Он прикинул, каким образом возвратиться и поговорить с Тариэлем. Сейчас ему уже не казалось, что он был безупречно прав, набросившись на старого приятеля. Тут Конан, кстати, вспомнил, что у них с Тариэлем назначена встреча, хотя и по не самому приятному поводу. Ничего, они сначала разрешат свой спор, а потом уже можно будет задать Тариэлю несколько вопросов… Не особенно торопясь — солнце стояло еще высоко, и до вечера времени имелось хоть отбавляй — Конан направился в сторону «Утехи путника», по дороге остановившись, чтобы посмотреть на строящийся в самом центре Бельверуса новый храм в честь богини плодородия Нат. Накануне он сказал Конгуру чистую правду относительно того, что в целом довольно равнодушен ко всякого рода бесполезным «красивостям», однако этот храм представлял собою нечто, и в самом деле чудесное. Он не был непомерно огромен и впечатлял не размерами, а оригинальным архитектурным решением, изяществом и устремленностью в небеса, отсутствием даже намека на мрачную, перегруженную изобилием роскоши тяжеловесность, свойственную подобным сооружениям. Внешние работы были завершены почти полностью, но Конану захотелось увидеть, что происходит внутри, тем более что двери оказались открытыми. Он переступил порог. Изнутри храм казался больше, чем снаружи. Одна из его стен оставалась еще нетронутой, ничего, кроме кирпичной кладки, а на другой северянин увидел фрески, изображающие сцены земной жизни богини. Чем-то они отдаленно напоминали стигийские, но это ощущение быстро проходило, стоило внимательно всмотреться в лица изображенных людей и богов. Странные лица, чуть удлиненные по сравнению с обычными человеческими, но от этого кажущиеся особенно прекрасными, как и фигуры, облаченные и развевающиеся, словно от ветра, одежды. На эти фрески хотелось смотреть бесконечно! Видимо, поскольку храм был посвящен богине изобилия и плодородия, здесь же в изрядном количестве присутствовали множество тварей, населяющих землю, море и небеса, а то и вовсе таких, с какими Конану в жизни сталкиваться не приходилось, но все они вполне мирно и гармонично соседствовали на стене, за исключением разве что ягуара — северянин заметил его не сразу, золотистый зверь был изображен припавшим к земле перед прыжком, его желтые глаза светились каким-то совсем не звериным умом и холодной расчетливой жестокостью. Он совершенно не соответствовал общему настроению праздника жизни, как грозное, точно неумолимый рок, напоминание о бренности всего сущего! И самое пугающее заключалось в том, что как раз этот-то ягуар и выглядел наиболее реальным, в отличие от прочих персонажей фресок, словно явившихся из прекрасных ярких снов детства, и был как олицетворение разрушенных иллюзий, мечтаний и надежд, коим никогда не суждено сбыться.

— Тебе нравится?

Конан обернулся. Перед ним стоял сын Тариэля Конгур, и киммериец вспомнил, как юноша рассказывал ему о том, что удостоен чести расписывать этот храм.

— Привет, — сказал варвар. — Я не знаю, нравится мне или нет, но ради каких проклятых демонов здесь этот ягуар? Он вроде как все дело портит. Может, его лучше замазать и нарисовать что-нибудь повеселее?

— Зачем? — спросил Конгур. — Он хорошо получился. — Так и мастер Таре говорит.

— Да? Ну, тогда надо вон там, справа, нарисовать такого же настоящего воина с мечом. Как будто он видит ягуара и готов его тут же убить, если тот прыгнет, — продолжал настаивать Конан, не замечая, что принялся спорить о предмете, который, по его же собственному убеждению, всегда был ему совершенно безразличен.

— Зачем? — повторил Конгур, с любопытством глядя на варвара.

— Потому что должен ведь кто-то защитить всех остальных! — горячо пояснил тот… и осекся. — А вообще, какое мне дело. Картинка и есть картинка. Не все ли равно.

— Нет, не все равно, — покачал головой Контур. — Этого ягуара писал я. Мне приснилось, что он должен здесь быть, и я ничего не мог сделать.

— А где ты ягуаров в Бельверусе видел? — удивился Конан. — Они здесь не водятся, а Черные Королевства далековато…

— В зверинце, который проезжал через город, — сказал Конгур. — Все бегали смотрен\", и я тоже. Правда. Тот был такой тощий и облезлый, вот-вот сдохнет, но я представил, что на свободе он бы выглядел иначе. Он посмотрел прямо на меня, — юноша даже вздрогнул от воспоминания. — И глаза у него были пустые и жуткие. Он стал мне сниться, пока не появился здесь. Мне достаточно один раз увидеть что-то или кого-то, и я потом легко могу это вспомнить и написать. У меня хорошая память на лица, а еще мастер Таре говорит, что я вижу не внешнее, а главное.

— Наверное, так и есть, — произнес Конан, подумав, что надо и вправду обладать особыми качествами, чтобы разглядеть силу, опасность и мощь в полуживом облезлом звере с вырванными клыками.

— После этого мастер Таре разрешил мне расписывать купол, — продолжал Конгур. — Пока я рисую эскизы, а потом меня ждет тяжелая работа: надо будет писать, лежа на лесах. Но я надеюсь, что справлюсь и не разочарую мастера.

— Думаю, не разочаруешь, — Конан заставил себя перестать смотреть на ягуара и перевел разговор совсем на другую тему. — Слушай-ка, парень, ты слыхал про Донала Ога?

— Конечно, — Конгур улыбнулся. — Кто же, как не я. Донал Oг — мой дедушка, отец мамы.

Если бы у Конгура на голове внезапно выросли рога, Конан был бы удивлен меньше. Это называется — на ловца и зверь бежит.

— А… — киммериец не сразу сообразил, что бы еще спросить. — Он начальник тайной стражи, верно?

— Верно, но мы об этом с ним не говорим. Мой дед — замечательный. Он очень любит меня, Джахель и даже Элая.

— Почему \"даже\"? Естественно, что человек любит своих внуков.

— Элай ему не внук. Он не сын нашей мамы. Это новое откровение тоже надо было сначала переварить.

— То есть как?

Конан мог бы предположить, что Тариэль с Дарой взяли на воспитание чужого ребенка, скорее всего, сироту, если бы у них не было своих детей, но Элай, кажется, был в семье младшим.

— Его мать умерла, — сказал Конгур. — Ее сожгли на костре, потому что она была ведьмой, и Элай теперь живет с нами, — кажется, он уже пожалел о своем длинном языке. — Об этом тоже не принято говорить… — Конгур переступил с ноги на ногу. — И ты не рассказывай, что я проболтался. Ладно? — он с беспокойством взглянул на Конана. — Ну… в любом случае, Элай ведь наш брат.

— Его отец — Тариэль? — прямо спросил Конан. — Не бойся, никто не узнает о нашем разговоре. Слово чести.

— Да, — тихо отозвался Конгур.

Ну и узел здесь, похоже, завязался! Сын Тариэля, рожденный казненной ведьмой и принятый Дарой, точно собственное дитя? По всему выходит, что так. И Донал Ог, беспощадно сражающийся с колдунами, знает, что его дочь растет отродье ведьмы, с которой ей изменил ее собственный муж! Можно себе представить, как он должен относиться к своему зятю, и если Тариэль до сих пор сохранил голову на плечах, то ему просто крупно повезло. Интересно послушать его собственную версию событий, конечно, не выдавая Конгура, раз уж обещал молчать.

— Мне надо работать, — произнес парень.

— Беги, и я тоже пойду, — Конан взъерошил ему волосы. — А ты действительно неплохо рисуешь, точно говорю.

Бросив еще один взгляд на желтого ягуара, киммериец вышел из храма. Ускорил шаг — теперь ему еще сильнее захотелось встретиться с Тариэлем. От избытка новых сведений мысли в голове слегка путались и по местам расставляться не желали, не говоря уж о чувствах, главным из которых оставалась тревога. Образ ягуара не давал Конану покоя, равно как и тяжелые размышления о Райбере. В таком-то крайне неприятном для него состоянии Конан добрался до \"Утехи путника\" с твердым намерением дождаться Тариэля — в чем бы другом, а в том, что тот непременно явится, он не сомневался. Но пока прежний его приятель не почтил заведение своим присутствием, Конан рассудил, что вполне может выпить и закусить.

Хозяин, сразу признавший его, предпочел не вспоминать о вчерашней стычке вслух, но смотрел угрюмо и цепко. Следы учиненных Тариэлем накануне бесчинств почти отсутствовали, видно здесь очень постарались побыстрее все восстановить, только выбитые окна были наспех заколочены досками, не допускавшими никакого внешнего обзора.

Граф не заставил себя долго дожидаться. При его появлении головы всех присутствующих повернулись в его сторону, болтовня смолкла, а хозяин весь подобрался — похоже, не ожидал нынче же снова увидеть здесь вчерашнего беспокойного гостя. При этом сам Тариэль отыскал глазами Конана и решительно направился в его сторону, словно не замечая ничего вокруг. Отодвинул тяжелый деревянный стул напротив и сел, подперев руками подбородок, молча, его волнение выдавали только непрерывно двигающиеся желваки — будто там бились два маленьких сердца.

— Что скажешь? — вместо приветствия спросил киммериец. — Драться пришел со мной?

— Ты этого вправду хочешь? — вопросом на вопрос ответил Тариэль.

Он был совершенно трезв, мрачен и заметно подавлен. Конан пытался найти в его лице черты того, прежнего, парнишки-гладиатора, и не мог. Тариэль казался старше своих нынешних лет. Волнистые волосы на висках уже тронула седина, возле губ залегли глубокие складки, а главное — в глазах Тариэля не было прежнего огня. И не было света в его усталой улыбке.

Конан сделал то, чего ну никак не собирался еще секунду назад. Он протянул руку и взъерошил Тариэлю волосы, как совсем недавно его сыну. Как двадцать зим назад, случалось, проделывал и с ним самим.

— Честно? Нет, малыш.

От этого жеста и почти забытого обращения Тариэль замер. И — Конан мог поклясться — его глаза предательски блеснули.

— Я тоже, Медведь. Не с тобой и не сейчас — хрипло произнес он.

— Но ты все же здесь.

— Я хотел тебя увидеть. Сказать, что был, наверное, не совсем прав нынче утром. Ну, с Дарой. Только ты тоже зря сказал, будто я вроде как прячусь за женщину. Хотя, может, так оно со стороны и выглядело.

— Это не мое дело, верно?

— Мне не наплевать, как ты думаешь обо мне. За эти годы много чего произошло. А за последнее время особенно. Долго рассказывать.

— А ты попробуй.

— Конан? Почему ты, когда сбежал из Халоги, не взял меня с собой?

Киммериец повернулся к хозяину таверны, крикнул:

— Эй, распорядись-ка там принести нам побольше пива, приятель!

Потом вновь взглянул на Тариэля. На языке вертелись почти те же слова, которые он совсем недавно обращал к Райберу. Ты был частью моей жизни в Халоге, но не всей жизнью. Я тебе ничего не должен был ни тогда, ни сейчас. Ты не имеешь права осуждать меня за то, что я не счел нужным сделать, какие решения принимал. Все это он облек в более короткий ответ.

— Я сам по себе, Тариэль. Всегда. Я такой человек.

— Ты думал, что я буду тебе вроде как обузой?

— Да нет же! Кром! Что тебе взбрело в голову ворошить все это? Что я думал, чего не думал… С тех пор столько воды утекло.

— Просто я давно хотел задать этот вопрос. Знаешь, я тоже сбежал почти сразу после тебя. И какое-то время искал тебя, чтобы узнать… Мне казалось, что мы были друзьями. Если бы не ты, я бы там не выжил. Я смотрел на тебя, такого сильного, уверенного, и переставал сомневаться в том, что у меня тоже все получится.

— А разве ты сомневался?

— Я подыхал от страха перед каждым боем, Конан. Теперь-то можно в этом признаться. Но ты — ты не знал, что такое страх. И я учился у тебя мужеству, а не только тому, как управляться с мечом. Ты был для меня богом. А когда человек узнает, что боги к нему благосклонны, он на все способен.

Конан в сомнении покачал головой.

— Но боги неуязвимы, как я понимаю. А ты видел, что я человек из плоти и крови, которую, кстати, и проливал при тебе не раз.

— Неуязвимым можно поклоняться, но как же их любить. Да, я видел, что тебя могли ранить в бою, Но ты только улыбался, и на смерть тебе было наплевать. Ты все равно побеждал. И был сильнее жизни, не только смерти — я иногда не знаю, что из этого хуже. Ты падал на кровавый песок арены и снова вставал. Всегда. Трибуны ревели, приветствуя тебя как победителя, а твоих противников уносили мертвыми. Мне хотелось во всем походить на тебя, — это прозвучало как-то очень по-детски, на пределе откровенности. — Ты помнишь тот бой, когда мы сражались против четверых пиктских воинов?

— Помню. — Конан был тогда серьезно ранен, стремительно мелькнувший пиктский меч едва не перерубил ему плечо, и если бы не Тариэль, исход боя был бы для Конана весьма печален.

— Ты перебросил свой меч в левую руку и продолжал биться, не обращая внимания на то, что истекал кровью. А я старался отвлечь их на себя, потому что видел, что ты теряешь силы. Я чувствовал, что нужен тебе. Когда речь идет о богах, такое невозможно. Мы ничего не можем сделать для них, понимаешь?

Вообще-то Конану такой ход мыслей был совершенно чужд. Ему как-то и в голову не приходило, что он должен делать нечто для богов. Он о них редко задумывался, разве что был особенно разгневан и принимался их проклинать. В остальное время Конан считал, что они не имеют к нему никакого отношения, равно как и он к ним. Поэтому он не поддержал Тариэля и не стал распространяться на эту тему, предпочитая неопределенно промолчать.

— Ты почти не слышишь меня, — сказал тот. — Конан? О чем ты думаешь?

Вот это был хороший вопрос. Он давал возможность немедленно завести разговор не о прошлом, а о весьма животрепещущем настоящем.

— Мне надо найти одного человека, вот о чем, — объяснил Конан, — И мне сдается, ты здесь можешь помочь. Ты, возможно, его знаешь. Мне нужен колдун Аттайя, и чем скорее, тем лучше.

Лицо Тариэля окаменело.

— Ты ведь имеешь отношение к тайной охране через отца Дары, Донала Ога, — продолжал Конан как о чем-то само собой разумеющемся.

— Откуда тебе это известно, если ты в Бельверусе чуть больше суток?

— Э, слухами земля полнится. Мне много чего уже известно. Донал Ог — личность здесь не из последних.

— Ты как-то связан с магами?

— Терпеть их не могу, — признался Конан. — Но так вышло, что от Аттайя зависит судьба одного человека, которому я обещал помочь. А этот человек, похоже, решил действовать в одиночку, и это ему может дорого обойтись. У меня сейчас нет времени на объяснения, но если ты мне веришь и согласен помочь, просто сделай это. Скажи, Аттайя, хотя бы, жив еще, или Донал Ог успел с ним расправиться?

— Жив и пока на свободе, — ответил Тариэль, — но ты не знаешь, о чем просишь. Я не участвую в делах тайной охраны. И с Доналом Огом у меня сложные отношения. Не очень-то он меня жалует. Но мне многое известно обо всех представлениях магических орденов, которых в Бельверусе немало, и Аттайя среди них один из первых. Нам бы лучше поговорить об этом не в таком месте, где слишком много ушей и глаз.

— Хорошо. Ты скажешь, где я могу его увидеть.

— Конан, за такими, как Аттайя, все время наблюдают, и к нему лучше не соваться ни тебе, ни тому человеку, о котором ты упоминал, иначе вас тоже могут заподозрить.

Райбер мог не опасаться никакой тайной охраны, никакого наблюдения. Хотя бы в этом смысле ему ничто не угрожало.

— Те из магов, кто остался на свободе, не казнен и не изгнан, служат Доналу Огу, как живые капканы, — значительно понизив голос, продолжал Тариэль. — Некоторые сами доносят ему обо всех, кто к ним обращается. За другими следят днем и ночью. Аттайя относится к их числу. Бельверус сейчас далеко не лучшее на земле место для тех, кто занимается колдовством.

— Это я уже понял, — с откровенным одобрением заметил Конан. — Не знаю, что за человек твой родственник, но здесь он поступает совершенно правильно, а то проходу не стало от всякой мрази.

— Но он не щадит и тех, кто занимается целительством, а это не справедливо, — возразил Тариэль. — Прежде, когда мое слово что-то значило для Донала Ога, и он прислушивался ко мне, я мог его сдерживать, а сейчас дошло до того, что в Бельверусе скоро даже ни одной повитухи не останется.

— Война есть война, — пожал плечами Конан. — В целом Донал Ог прав. В таких делах нужна твердая рука! Лучше пережать, чем бросить дело незавершенным.

— Он тоже так считает. А теперь представь, что ты пойдешь к Аттайе, и тебя схватят. Понравится тебе это?

— Я легко докажу, что ни в чем не виноват. Раз я действительно невиновен, меня отпустят, а нет, так сумею сбежать.

— Ошибаешься. Ты окажешься на костре раньше, чем что-то кому-то сумеешь втолковать, вот и все. Никто тебя и слушать не станет. Публичные казни совершаются почти каждый день, и…

— Ладно! Будет пытаться меня запугать, Тариэль! Скажи лучше, как я могу быстро найти Аттайю, а остальное я сам решу.

— Ты никогда не отступаешься.

— Ты знаешь, что нет.

— Что ж. Думаю, ты сможешь пробраться к Аттайе вместе со мной. Этот человек и сам по себе очень опасен…

— Чем именно?

— Конан, — твердо произнес Тариэль, — здесь не самое лучшее место для подобных разговоров, и я больше ни слова не скажу, пока мы не уйдем.

Варвар был вынужден с ним согласиться. Однако спокойно покинуть \"Утеху путника\" им оказалось не суждено.

Стоило Конану и Тариэлю переступить порог, к ним тут же подошли несколько человек, которых киммериец видел впервые, а вот его приятель, похоже, сразу узнал.

— Граф Тариэль? — полувопросительно обратился к нему один из них, изображая подобие любезной улыбки.

— Допустим, — холодно отозвался тот, — чем могу служить?

— О, какие изысканные манеры и учтивая речь, — засмеялся его собеседник, внешность и стать которого недвусмысленно свидетельствовала о принадлежности к знати. — Удивительно для выскочки-голодранца, которого во что ни ряди, все равно останется тем, кем родился. Или ты просто недостаточно пьян?

— Оставь меня в покое, Эйвон, — предупредил Тариэль, изо всех сил сдерживая стремительно закипающий гнев. — Лучше не начинай. Дай пройти.

— Разумеется, на все четыре стороны. Но только после того, как преподадим тебе урок. Вчера ты изувечил моего брата. Понятно, что городская стража пока не нашла на тебя управы, но в этом случае придется самому заняться тобой…

— Что, хочешь поединка? Знаешь, твоему брату, в самом деле, вчера сложновато было собирать выбитые зубы сломанными руками, но он, вроде тебя, принялся задевать меня первым, за что и поплатился. Не терпится разделить его участь, Эйвон? Тогда изволь…

— Я об тебя рук марать не стану, — возразил тот. — Эй, парни, взять его!

Конан мгновенно оценил ситуацию. Кем бы он ни был, этот Эйвон привел с собою с десяток слуг, и все они были достаточно крепкие парни. На драку не было времени, хотя в другой момент он был бы не прочь слегка поразмяться. Только не сейчас. Поэтому Конан поступил проще. Он шагнул к Эйвону со спины и молниеносно зажал горло противника локтем так, что тот мог только хрипеть и слабо подергиваться. Впрочем, если бы Конан чуть-чуть усилил давление, Эйвон не смог бы и этого, но пока его конвульсии были необходимы как подтверждение того, что этот тип жив.

— Пошли прочь, псы, — рявкнул Конан. — Один шаг в нашу сторону, и я удавлю вашего хозяина не задумываясь.

Те замялись в нерешительности, хотя и не пытались ничего предпринять.

— Чего ждете? — удивился Конан. — Приказа хозяина? Извольте, — он слегка ослабил хватку. — Скажи им, Эйвон, незачем людям понапрасну маяться.

— Уйдите, — прохрипел тот.

Слуги подчинились, немедленно отступив на почтительное расстояние.

— А теперь бежим, — бросил Конан Тариэлю, отталкивая Эйвона подальше.

Но уйти не получилось. Откуда ни возьмись, явились пятеро конных стражников, и драться все-таки пришлось. Причем, что с Конаном случалось крайне редко, удача оказалась не на его стороне. Он почувствовал удар по голове такой силы, что, имей варвар не столь крепкий череп, это было бы последним ощущением в его жизни… а затем на некоторое время наступила полная темнота.

…Очнулся киммериец не в самом гостеприимном месте. Попробовал пошевелиться, и, к своему неудовольствию, обнаружил, что связан. Голова гудела, перед глазами все расплывалось.

— Ничего себе, — зло проворчал он, — кажется, дело плохо.

— Кажется, — подтвердил Тариэль, — но лучше, чем я думал.

— А что ты думал? — киммериец скосил глаза в сторону приятеля, связанного так же, как и он сам.

— Например, что они тебя прикончили.

— Богатое у тебя воображение. Не дождешься, — Конан повертел руками, пробуя освободиться.

— Лучше не пытайся. Это вязка такая, чем больше дергаешься, тем туже затягивается, — объяснил Тариэль. — Конан? Я все возьму на себя. Скажу, что ты мой телохранитель и ни в чем не виноват. Тебя отпустят, только не опровергай мои слова, хорошо?

— А тебя?

— Выкручусь. Первый раз, что ли. Почему-то Конан в это не поверил.

— На самом деле не так-то все просто, точно? — спросил он. — Если уж тебя, графа, сюда затащили, значит дело не особенно веселое, — судя по обстановке, они оказались в одной из камер городской тюрьмы.

— Мне нельзя было позволять втянуть себя в драку. У этих ребят из городской стражи на меня зуб. Ладно, Конан, я сейчас освобожу тебя, — Тариэль поднялся, сбросив с себя веревки так запросто, словно они только что не обвивали его по рукам и ногам, и, насколько понял Конан, даже не развязывая узлов, и тут же занялся киммерийцем. — Они бы с тобой ни за что не справились, если бы ты не был без сознания, — заметил он. — Правда, перед этим ты успел уложить двоих или больше, я точно не помню. А эти типы не прощают, когда им оказывают сопротивление — власть, все-таки — вот они и озверели. Им был нужен только я. Впрочем, скорее всего, нас быстро отпустят.

— Что тебе теперь грозит? — спросил Конан, вставая и с хрустом потягиваясь, чтобы привести в порядок затекшие мышцы. — Только не ври.

— Лишение титула, прав состояния и изгнание из Бельверуса, если не вообще из Немедии, — сообщил Тариэль.

— Ого, — протянул Конан. — И все это из-за вчерашней и нынешней драк? Не слишком ли сурово?

— Не слишком, если учесть, что вчерашняя была десятой по счету, и это учитывая только те, в которых пострадали равные мне по положению. Меня предупреждали, что мне не следует больше ни во что ввязываться, но меня словно демоны на это толкают. Хотя дело, конечно, не в демонах. В Бельверусе у меня полно недоброжелателей, они сознательно создают такие ситуации, когда сдержаться просто невозможно. Вчера брат Эйвона принялся цепляться ко мне, я вышел из себя и ответил… а сегодня ты сам свидетель, как все было.

— Ты, что же, не можешь не драться? — спросил Конан.

— А ты можешь? — усмехнулся Тариэль. — Что ты делаешь в ответ на оскорбления, хотел бы я знать? Утираешься и уходишь, как ни в чем не бывало?

Возразить на это было совершенно нечего. Конан со злостью пнул ногой наглухо запертую железную дверь камеры, в душе думая, что по милости Тариэля теряет массу времени, так необходимого на поиски Райбера и Аттайи.