— Ну и что…

Борис негромко рассмеялся, затем потянулся и похлопал его по руке.

— Их позвала сама Епона-мать, — упрямо подвёл итог Евстихий, — а нас не позвала. Хныч, проснись! Зуб даю, это высокий нажаловался, и мать отвернулась. Там, — он показал на остров, — каждый получит счастье, а мы… мы с тобой продолжим скитания.

– Нет-нет, Сид, ты просто славный… полнокровный… американский… мальчик. Хочешь выебать всех лесбиянок и тем самым их спасти. Я бы сказал – это весьма похвально. Вроде как целая Армия Спасения из одного человека.

— Ну уж нет! — Хныч раскраснелся. — Нам никто не мешает плыть к острову и вкусить женской ласки!

Такой яркий образ заставил Сида хихикнуть, а затем они оба подняли взгляды при звуке приближающегося реактивного самолета.

— Тогда почему мы до сих пор здесь? Почему ночью, когда было дружнее и веселее и все ныряли кучей, мы не сделали этого, а?!

– Ну вот, помянешь лесб… я хотел сказать – черта, – заключил Б., а Сид принялся лихорадочно поправлять шарф.

Лохматые головы дёргались оживлённее и оживлённее. Кто знает, чем бы кончился диспут, вполне возможно, кто-то и улетел бы за борт, если бы за другим бортом не засвистели.

– Послушай, Б., – взмолился он, – пообещай мне, что ничего ей про это не расскажешь… в смысле, про задрочки и все такое прочее. Ладно?

Так умел свистеть только разум Лысый. Высокий всегда приходил в восторг от его способности издавать звуки. В сумерках рассвета показалась лодка. На вёслах сидел разум Лысый и жестами просил принять его на галеру.

– Ладно, – отозвался Борис, открывая дверцу.

— Эй, остатки разумов! — крикнул он, налегая изо всех сил. — На «Анале» свершилось всеобщее самоутопление. Надо покалякать.

– Знаешь, надежды я по-прежнему не теряю, – сказал Сид, причем лишь наполовину шутливо.

Евстихий сбросил верёвку, и вдвоём разумы вытащили коллегу, как крупную рыбу. В отличие от нестриженых галерщиков Лысый был лыс и тщательно выбрит.

– Я знаю, – кивнул Борис и рассмеялся. – Удачи тебе.

Он задумчиво прогулялся по куршее.

7

— Насчёт утопления ошибаетесь, — буркнул Хныч, — ваши на остров уплыли и наши тоже.

Для Арабеллы, как вскоре стало очевидно, Лихтенштейн был местом нежных воспоминаний. Именно сюда она много лет тому назад частенько прилетала на каникулы из парижского лицея навестить свою кузину Денизу. И здесь же пережила свой первый любовный роман.

— Епона-мать вызвала, — весомо добавил Евстихий.

— Да, собственно, кто вызвал, это мне по фальшборту, — отреагировал Лысый. — На «Анале» остались только я и кормчий. Как теперь жить, скажите мне! А вы чё не утопились?[69]

– Там было чудеснейшее место, – говорила она теперь Борису, двигаясь по комнате, вынимая вещи из чемодана, который лежал открытым на кровати, и вешая их в шкаф. Все это она проделывала в плавно-эффективной манере, быстро, но неспешно, без всяких лишних движений и с фацией кошки. – Прекрасное место, – продолжила Арабелла, – куда мы всегда отправлялись на… пикник. – Сомневаясь в правильности слова, она улыбнулась Борису. – Пикник, да? – Акцент ее был легким, а голос – радостным, мелодичным. Хотя Арабелла почти идеально владела английским, забота, с которой она подбирала каждое слово, придавала ее речи обманчиво кокетливый оттенок очаровательной неуверенности.

— Да поймите, — Хныч закатил глаза. — В это трудно поверить, но мы видели собственными глазами. Все разумы, и ваши и наши, сегодня перед рассветом добровольно молча попрыгали в океан и поплыли к острову. Я смотрел внимательно, — кажется, никто не утонул.

Борис полулежал, откинувшись на спинку кушетки, и, сцепив руки за головой, наблюдал за ней.

— Везёт, а я не видел, — признался разум Лысый. — Мы с кормчим и ящиком красного втроём грешили в карты на раздевание до самого не хочу.

– Да, – кивнул он, – пикник.

— Высокий разум проклял карты, — на всякий случай напомнил Евстихий.

– Я тебя туда отвезу, – сказала Арабелла, вешая в шкаф бархатную куртку кроваво-красного цвета. – Это десять минут на машине от Вадуца. – Она повернулась и прислонилась спиной к дверце шкафа, закрывая ее. – Теперь расскажи мне о картине. Я что, буду носить уйму роскошных нарядов?

— Ну и где он теперь? — не меняясь в лице, заметил хозяин когга.

– Ты будешь снимать уйму роскошных нарядов.

— Там, — показали бородатые за борт.

– О да, – Арабелла рассмеялась и прошла в другой конец комнаты. – Надо думать, это не была бы серьезная картина, если бы я этого не делала, правда? А теперь скажи, прибыла ли уже моя машина из Парижа?

— Вот именно. И ещё… это самое, — Лысый прищурился, — я тут ножницы прихватил. Мы, наверное, сейчас пострижёмся, сядем в лодку и поедем ко мне.

– Она припаркована у отеля, – ответил Борис, с удовольствием разглядывая женщину. – Разве ты ее не заметила, когда мы сюда прибыли?

— Но высокий проклял ножницы! — запротестовал Евстихий.

— Так, я не понял, — Лысый пошире расставил ноги, — вы чё, забыли, кто тут старший?

– Нет. – Арабелла приподняла брови в преувеличенно надменной манере и нарочито ровным, усталым тоном произнесла: – Я ее не заметила, когда мы сюда прибыли. Я никогда таких вещей не замечаю. – Она наклонилась и поцеловала Бориса в щеку. – А когда я с тобой, chéri, я вообще ничего не замечаю! – Арабелла взглянула на часы. – Сейчас почти время ланча, верно? Итак, мы идем в charcuterie [8] и покупаем там чудесные вещи – pâté, artichaut [9] холодную утку, сыр, все, чего тебе захочется… мы берем чудесную бутылку «Пуйи Фьиссе»… а затем я отвожу тебя на мое место для пикника – на мое тайное место для пикника, – негромко добавила она, теперь уже глядя не на Бориса, а в окно и говоря словно бы издалека. – Для меня это вдруг стало очень важно – я остро это чувствую. – И Арабелла повернулась к нему с особенной улыбкой – той, что отражала подлинное товарищество и чуточку горестно-радостного припоминания прошлых событий; в своем роде она была дамой предельно романтичной. – Хорошо, правда? Я про свой план. А ты сможешь рассказать мне про картину.

— Разум высо… — начал было Евстихий, но Хныч благовоспитанно прикрыл осведомлённый рот ладонью.

Борис кивнул.

— Мы пострижёмся, — за двоих пообещал Хныч, — Давайте сюда.

– Твой план очень хорош. – Он встал и потянулся. – Как насчет того, чтобы костюмерная получила твои размеры, прежде чем мы уедем? Это займет одну секунду.

— Ребят, с вас шерсти на запасной парус хватит! — Лысый оскалился тёплой улыбкой. — Поживее, поживее режьте всю волосню…

Арабелла еще раз изобразила преувеличенную надменность.

Его блуждающий взгляд внезапно сфокусировался на новом объекте. Он коротко хохотнул и, пока вершилось обезволосивание, пробрался в носовую часть судна.

– Мои размеры?

Галера, раза в два длиннее ниспосланной социуму свистящих сосен и тоже пустая, стояла так близко, что виден был единственный человек с малиновым злым лицом, машущий белой тряпкой.

– А что, Хелен Вробель их знает?

Лысый повернулся и медленно вернулся к разумам.

Новость, похоже, ее заинтересовала.

— Ого, Евстихий, а ты теперь, как я погляжу, и на мачту залезть сможешь, не запутаешься… Давай-давай, постригся сам — постриги товарища, мне матросы нужны, а не швабры. Шевелись, салаги!

– Хелен Вробель работает на этой картине? – Затем Арабелла, хмыкнув, пожала плечами. – Хелен Вробель знает мои размеры, – просто сказала она. – У Хелен Вробель есть мои образцы – для всего на свете.

Затем Лысый снова оказался на носу и убедился, что красное тут ни при чем: галера стояла, человек присутствовал, тряпка мелькала.

Он вернулся к Хнычу и Евстихию, поздравил с принятием в команду когга и задал главный вопрос:

– Отлично. – Борис наклонил голову, оглядывая ее тело. – Они не могли сильно измениться. На вид, по-моему, полный порядок. Идем.

— Ребят, вы сегодня, после того как солнце встало, на океан смотрели?

— Нет, — признался Хныч, — но о космосе думали, вы даже не сомневайтесь.

Арабелла рассмеялась.

— И обереги тёрли, — добавил второй, — усердно.

— Да мне, собственно, до ахтерштевня, трите что хотите, просто у вас гости под носом, а вы в космосе летаете, ну прям как дети. Вы, вообще, как фал травить собираетесь? А рей поднимать? Серьёзнее надо быть, по сторонам смотреть, умываться хоть изредка.

– На вид полный порядок, да? Хорошо. – Она взяла его под руку, и они пошли на выход. – Мои размеры, – внятно произнесла Арабелла, – не изменились ни на сантиметр со времен… – Она стала припоминать название.

— Давайте посмотрим, — обиделся Евстихий. — Хныч, ты как?

— А откуда начинать? — спросил Хныч.

– Со времен «Голубой птицы счастья»? – подсказал Борис.

— Оттуда, — резко ответил Лысый и вытянул руку, прямо указывая на венецианскую галеру «Бёдра Беатриче», на грот-мачте которой капитан Будулай рвал глотку уже добрых два часа.



Она бросила на него быстрый изумленный взгляд, но Б. лишь улыбнулся.

* * *

– Exactement, chéri [10], – ровным тоном сказала Арабелла, – ни на сантиметр со времен «Голубой птицы счастья». – А затем она наклонилась и нежно куснула его за ухо.

Вулканы Лунгма и Джама располагались близко друг к другу.

8

Подступы к этому загадочному месту представляли собой площадку, образованную наслоениями лавы, затвердевшей тысячи лет назад. Добраться до них можно было через кольцо давно засохших деревьев, поваленных дикими кабанами, а третьим, самым плотным, больше похожим на оковы, сплелись джунгли.

Жемчужно-голубой «мазерати» буквально всасывал в себя поверхность и выл над пустынной альпийской дорогой, точно артиллерийский снаряд, пролетая по длинным покатым кривым так, словно вращался внутри пневматической трубки. Пожалуй, утверждение Арабеллы о том, что вождению ее учил сам Фанджио, известный автогонщик, соответствовало правде. Так или иначе, ее водительский навык был исключительным. Сказать, что она водила как мужчина, значило ввести в заблуждение. С мастерством пилота «Формулы 1» – да, но свободно, без малейших признаков напряженности, которая обычно сопровождает предельное сосредоточение. Арабелла вела машину, казалось, с большей легкостью и фацией, чем любой мужчина, позволяя себе при этом без перерыва оживленно болтать, – и более того, временами одаривая Бориса краткой, но потрясающей улыбкой, – в тот момент, когда переключала передачу, входя в поворот на семидесяти милях в час.

Борис наблюдал за лицом Арабеллы, сознавая ее умеренный восторг и уже давным-давно уяснив для себя ее мотивы.

– Я заставляю машину слушаться меня, – однажды объяснила она. – Как женщину, понимаешь? С другой женщиной я доминантна, n\'est-ce pas? [11] С машиной то же самое. Я ее хозяйка – вот почему она мне нравится. Понимаешь?

Перед рассветом застывшая лава начала издавать тревожное гудение. Когда солнце встало и полная луна утонула в синеве небесного океана, к таинственным вершинам потянулись люди. Все они шли одной тропой с абсолютно закрытыми глазами.

Место для пикника из прошлого Арабеллы оказалось столь же отдаленным, сколь и прелестным, что придавало ему, как она уже припоминала, некое «тайное» качество, делая его схожим с Шангри-ла [12].

Свернув с шоссе и проехав по проселочной дороге, пока она не оборвалась перед непроницаемой стеной деревьев, они вылезли из машины и пошли в лес по усыпанной мягкими сосновыми иголками тропе, над которой сучья высоченных деревьев, сплетаясь, образовали полог, не пропускавший солнечный свет. Оттого проход был подобен туннелю, ведущему в никуда. Однако они все же вышли из него в месте, которое напоминало картину, вырезанную из детской книжки, – на травянистые берега горного озерца, окруженного соснами и вздымающимися со всех сторон серебристо-голубыми Альпами.

Шествие начинали Стилет, Плам Славянин и зулус Шакарра. В руке у последнего можно было наблюдать последний хвостовой (и потому небольшой) позвонок чудовища из источника, тщательно вылизанный и высосанный. Плам выглядел потрясающе: весь в ремнях, за спиной два меча, новенькая кольчуга, штаны из рыбьей кожи и тростниковая шляпа типа канотье. Стиле! был одет как всегда — простой, но практичный костюм шпиона-убийцы, выполненный личным портным по имени Джузеппе Лепреззони («Синьор, разрешите вас обхватить?»). Костюм содержал столько потайных карманов, что, как сказал сам Джузеппе: «Будь я вашей женой, синьор, заподозрил бы неладное». На что чёрный прыщ адекватно ответил: «Как здорово, что вы не моя жена».

– Вот это место, – сказала Арабелла, направляясь к тени гигантской сосны.

Далее в мятом исподнем топали гребцы и рулевой сожжённой лодки.

Борис обозрел всю сцену, затем кивнул.

В джунглях тропа беспрерывно меняла высоту и направление. Со стороны странно было видеть, как спящие на ходу люди, сохраняя равновесие, переправляются через болотца грязи по змеящимся корням и стволам.

– Классное место.

Но вот джунгли отступили, исчезли комары, под ногами появилась довольно твёрдая каменистая почва.

Пока она вынимала привезенные ими продукты, он открыл вино.

Треск ломающихся под ногами сухих веток разносился, казалось, на весь мир, началась полоса поваленных тропическими ураганами деревьев. Ни один пленник не споткнулся, ни один человек не упал, никто даже не поцарапался…

– Мы нальем один стакан, – сказала Арабелла, – а затем поставим бутылку охлаждаться в озеро, хорошо?

На подступах к Лунгме и Джаме горный ветер рвал облака, а внизу, на площадке, образованной наслоениями лавы, стояла удивительная тишина.

– Отличная мысль, – отозвался Борис, наливая стакан и вставляя пробку обратно.

Высокий разум — единственный, кто в наглую пёрся вперёд с распахнутыми глазищами, выбиваясь из общей картины не только ростом. Он даже пытался вытащить мечи из ножен на спине Пламена, но сделать это в движении не хватило ни сил, ни сноровки.

– Как Джейк и Билл, да? Очень романтично.

За ним, с бородами, напоминающими грязные мокрые веники после уборки, раскачиваясь как полоумные, следовали разумы социума[70].

– Джейк и Билл?

С небольшим отставанием шли те, кому суждено было свистеть во славу сосен на ганзейском торговом судне под зорким оком разума Лысого.

– Ну да, у Хемингуэя – comment s\'appelle? [13] «И восходит солнце»?

Вопреки красивой легенде, мужчины и женщины не стали сортироваться на «мальчики — налево» и «девочки — направо», а топали строго прямо, будто хотели пройти между вулканов.

– А, да, – сказал Борис, припоминая. – Когда они на рыбалку отправились… – Тут он рассмеялся: – А почему ты говоришь «романтично»? Думаешь, они были гомосексуалистами?

И вот широкий плоский кусок породы у них на пути приподнялся и отъехал в сторону без видимой посторонней помощи.

– Нет-нет, я имела в виду «романтично» – в классическом смысле. Гомосексуалисты! – Она пожала плечами, разворачивая камамбер. – Не знаю, разве предполагалось, что они гомосексуалисты? Но ведь он не мог этим заниматься, ведь так? Джейк? Ведь ему на войне эту штуку оторвало – разве не в этом была вся история?

Открылся спуск. Ступени. Тёмный туннель без света и дна.

– Гм. – Борис задумчиво уставился на цыплячью ножку у себя в руке, затем задумчиво начал ее обгладывать.

Народ послушно побрёл в жуткую темноту.



– Конечно, – сказала Арабелла, хмурясь, но старательно намазывая pâté на толстый, вырванный из буханки ломоть хлеба, – они могли бы этим заняться – Билл мог бы заняться любовью с Джейком, а Джейк мог бы целовать Билла… как бы ты сказал: «пососать ему»? Да?

* * *

Борис улыбнулся.

— Кто-нибудь его знает? — спросил разум Лысый, приветливо помахав Будулаю в ответ. — Короче, планы меняются. Загружаемся в лодку и гребём знакомиться. Снимаем мужика с мачты, принимаем в команду и гребём на когг, а то кормчий сопьётся от одиночества.

– Да.

– Или «отсосать у него»? Как там говорят? Как ты говоришь?

Хныч и Евстихий покорно приготовили верёвку и помогли командиру спуститься первым, затем перебрались на лодку сами. Чудно и непривычно было видеть старую и добрую галеру совсем пустой. Будулай перестал подавать сигналы, сурово наблюдая за происходящим на воде.

– И так, и так.

— Кто такие? — хрипло крикнул он, когда троица подгребла совсем близко.

Арабелла с серьезным видом кивнула, прилежная ученица лингвистики, серьезная актриса в вечном поиске le mot juste [14]. Затем, медленно прожевав, она отхлебнула немного вина.

— Те, кого ты ждёшь, землянин, — изрёк заученную фразу спокойный, как штиль, Главарь.

– Послушай, – сказал Борис, – с кем из всех ныне живущих ты предпочла бы заняться любовью?

— Я пиратов не боюсь, — бросили с мачты другую заученную фразу.

Она посмотрела на него, всего на одну секунду перестала жевать, затем без колебаний ответила:

— Не бойся же и нас. — Лысый улыбнулся капитану «Бёдер Беатриче» так, будто это был не старый морской волк, а красивейшая из русалок.

– С Анджелой Стерлинг.

— На-ка выкуси! — ответили с мачты.

– Извини, она уже занята. Кто следующий?

— Взойди на борт нового поселения разумов, впусти радость в сердце! — буквально пропел разум Лысый.

– Она уже занята? Что значит «она уже занята»? И между прочим, о чем ты вообще говоришь?

— День сменяет ночь, из-за облака выглядывает луна, пой с нами! — подключился Евстихий.

– Понимаешь, роль в фильме, твоя роль… я уже говорил тебе, что это лесбийский эпизод…

— Когда подул ветер, с нами что-то случилось, — пропел Хныч и хлопнул в ладоши.

– И что?

— Я пытался объяснить людям тысячу раз, что такое свистящие сосны, — двигая всем телом, пел разум Лысый.

– Вот я и подумал, что славно было бы, если бы ты сыграла его с кем-то, кого всегда хотела… на кого ты, так сказать, глаз положила… с кем всегда хотела этим заняться. Ну, знаешь, заняться любовью. Compris? [15]

— Но ясность — враг мира, слейся с нами, землянин! — Хныч снова хлопнул в ладоши.

Арабелла была в восторге.

— И вот ты уже ласково смотришь, мечтая о социуме, — мелодично подметил Евстихий.

– Какая чудесная идея!

— С наших ресниц сбегает любовь! — В этом месте Лысый должен был крутануться вокруг собственной оси, но теснота и болтанка на лодке не позволили.

– Таким образом ты смогла бы вложить в сцену больше чувства, правда?

— Хрен с вами, психи! — заорал едва не рухнувший с мачты Будулай. — Я согласен.

– Mais exactement! [16]



– Вот и хорошо. Так кто… кроме Анджелы Стерлинг?

* * *

Арабелла с довольным видом потерла ладони и принялась с явным удовольствием обдумывать эту тему.

Первое, что услышал Гуннар, после того как, объевшись, уснул в хижине, вдыхая аромат зёрен кофе, это были громкие слова: «Эй, сколько можно проверять?! Всё у меня с документами в порядке, запрещённых предметов нету, и вообще, отстаньте со своими просьбами!»

– Eh bien [17], так-так, посмотрим… – и где-то секунды через три: – Ara, как насчет… принцессы Анны?

Голос принадлежал пожилому мужчине. Густой, властный, хороший голос и такой понятный… Говорил-то по-норвежски.

– Кого?

«Знать ничего не хочу, эти оба ворона со мной, — отбивался голос, — не собираюсь ничего записывать, я тут только на своего мальчика посмотреть, сами вы такие, всё, отстаньте, я и так скоро покину ваш остров!»

– Принцессы Анны… английской принцессы!

Гуннар (Пламен), викинг-славянин, тоже ничего не видел, не чувствовал тела, его окружала полная чернота. Помнил, что уснул, чтобы как следует подготовиться к схватке с врагом, до этого заточил оба меча и натянул подаренные туземцами отличные штаны[71]…

– Ты имеешь в виду принцессу Маргариту?

«Что опять?! Но я гражданин Асгарда, причём почётный гражданин. Да, у меня действительно только один глаз. Нет, никаких тайников там нет. Какие нелепые подозрения?!»

– Да нет же, принцессу Анну! La petite! Mon Dieu! [18] – Арабелла раздраженно отвернулась.

Гуннар молчал, слова засели глубоко внутри, где-то между затылком и переносицей.

– Погоди минутку, – сказал Борис, вставая. – Дай-ка я еще вина выпью. – Он вернулся с бутылкой. – А теперь извини. Я бы хотел уточнить две вещи. Во-первых, она должна быть актрисой, а во-вторых, ей должно быть не меньше восемнадцати.

«Покажите мне его! Как это — нельзя? Почему нельзя? Что значит — он спит?! Только переговоры? Ладно, давайте хотя бы так. Алло, Гуннар? Гуннар, это Один, ответь, Гуннар!»

– Ей уже восемнадцать, – из глубин своей обиды буркнула Арабелла.

Надо отвечать.

– Да, но вся штука в том, что она не актриса.

Один?

– Еще и лучше. Я буду учить ее… всему.

Сам?!

Борис вздохнул.

Значит, всё — смерть?

– Она никогда на это не пойдет. Это чудесная мысль, но она никогда на это не пойдет.

Непохоже, он сам не приходит. А прекрасных валькирий что-то не видно…

– На что не пойдет? Не станет сниматься в фильме Бориса Адриана? Тогда она должна быть просто сумасшедшей!

Значит, пока ещё жив?

– В этом фильме будут сниматься только те люди, – объяснил Борис, – которым нужны деньги, а еще актеры… актеры и актрисы вроде тебя… артисты, которые захотят в этом участвовать – по той или иной причине.

Говорить трудно. Викинг потерял ощущение рта, зубов, языка и губ. Ощущение рук, ног и всего остального потерялось тоже.

Арабелла мрачно пожала плечами.

«Гуннар! Знаю, тебе трудно говорить, но достаточно просто думать, чтобы я услышал. Это Один. Да-да, тот самый!»

– И потом… есть же королева, – добавил Борис в качестве убедительного аргумента. – Подумай о том, каково ей будет.

«Что со мной?» — подумал крашеный Гуннар.

– Да, верно. – Последнее замечание явно произвело на нее впечатление. – Королева. Это может ее расстроить.

«Тобой управляет таинственная сила, сынок. Сейчас ты шагаешь в туннеле между двумя высокими вулканами, которые овладели твоим телом и разумом».

– Это может разбить ей сердце, – пробормотал Борис, улыбаясь. – Нет, тебе придется найти кого-то еще.

«Это боги острова?»

– Компромисс…

«Нет, боги острова здесь, рядом. Мелочные таможенные надоеды, а не боги. Просто стыд, позор профессии! Страшные, прям как их из камня вырезают, так и выглядят. Тьфу! Да если б я сюда не приехал, они бы и знать не знали, что их народ на грани гибели».

– Боюсь, да.

«Тогда кто?»

– Хорошо, я подумаю.

«Я проверил, боги и великаны здесь ни при чём».

Они продолжили трапезу, но теперь уже в тишине. Борис разрабатывал фантазию о лесбиянке и принцессе, а Арабелла исследовала свой мир темных, корчащихся образов на предмет подходящей пособницы.

«Тогда что?»

Довольно долго оба молчали, пока Арабелла, закончив с остатками сыра, не откинулась на траву и не вздохнула.

«Не мой канал, сынок[72]. Всё, что могу сделать, — разбудить тебя. Чем ближе к Лунгме и Джаме, тем сложнее это сделать, так что давай-ка просыпайся».

– А знаешь, – сказала она затем, – ведь именно здесь, на этом самом месте, я впервые занималась любовью.

«А Стилета и Чаку сможешь?»

«Облом, они иноверцы!»

– Ты имеешь в виду – с девушкой?

Гуннар почувствовал, что ноги его идут. Ощутил собственное дыхание. Сумел открыть глаза.

«Удачи, викинг! — Голос Одина растворялся в шуме многочисленных шагов. — А умрёшь если, при встрече в Вальгалле расскажешь, что там к чему… Мне тоже интересно».

– Конечно с девушкой! Кого еще я, по-твоему, могла иметь в виду – осла?



Борис лег рядом с ней, заложив одну руку за голову, а другой придерживая стакан вина у себя на груди.

– Кто она – та кузина, которую ты навещала каждое лето?

ГЛАВА 6

– Да… Дениза, – она так произнесла это имя, словно пробовала его на вкус.

– Гм. Прямо здесь, да?

Вулканическая быль

– Я же говорю – на этом самом месте.

Дорога резко пошла вниз, и все пошли вниз.

Довольно долго Борис ждал, глядя в небо.

Пламен вновь ощутил себя героем — поправил сплетение ремней на теле, улыбнулся приятной тяжести двух мечей на спине, но идти с закрытыми глазами фьорд его знает где, будучи в здравом уме, оказалось просто невозможно! Он присмотрелся и увидел впереди себя курчавый затылок Шакарры. Кто-то сзади мычал простенький мотивчик, получая удовольствие от процесса. Так, что ещё?

Воздух посвежел, освещение хоть тусклое, но кое-что проглядывается.

Значит, это пещера.

– И что случилось? – наконец спросил он.

По стенам струятся ручейки, сверху шипы сталактитов, был он уже в такой разок.

Лучше не вспоминать.

Стилет тоже здесь. Значит, все на месте.

– Что случилось? – повторила Арабелла, качая головой, как будто не была уверена в своих воспоминаниях или как будто события прошлого слишком сложно было воссоздать – или, опять же, как будто она в этот момент переживала их вновь. Затем она вздохнула. – Мне было пятнадцать, Денизе – на год меньше. Она была моей кузиной, и, сколько я себя помню, мы каждое лето проводили вместе. Не могу тебе сказать, просто не могу выразить, как мы были близки. Она была волшебным созданием – странным, чистым, деликатным… как дитя природы или что-то такое из балета. И так… утонченно-красива. Я обожала Денизу, потому что она была совершенно… неэгоистична, совершенно не думала о материальном мире. А я, как и все мои парижские подруги, являла полную противоположность. Амбициозная, всегда доходящая до края, одержимая мыслью о совершенствовании и успехе. Но для Денизы я была идолом – я уже работала в театре и училась… для нее я воплощала в себе всю загадку и восторг Парижа. – Тут она сделала краткую паузу, мягко улыбаясь. – Знаешь, юные девушки – начиная примерно с двенадцати лет – проявляют исключительный интерес к развитию своего тела. Каждый день они изучают свои груди, следя за их ростом. И если у них оказывается близкая подруга примерно того же возраста, они показывают их друг другу и сравнивают. Точно так же было и у нас с Денизой, если не считать того, что я была на год старше, и у меня все началось раньше. К тому же я по природе оказалась в этом смысле более… скороспелой. К тому времени как мне стукнуло четырнадцать, мои груди уже были чудесными, – она невольно взглянула на одну из них и накрыла ее ладонью, – очень милыми, тогда как у Денизы они еще только намечались. А когда я вернулась на следующий год – ей было уже четырнадцать, – ее груди полностью изменились, они стали просто волшебными. Она тогда первым делом мне их показала, хотя и стеснялась немного. Они были идеальными – точно такими же, какими мои были год назад. Вот. В тот день мы пришли сюда на пикник, совсем как сейчас, поели, а потом решили искупаться, как всегда без одежды. Как раз тогда все и случилось – когда мы вышли из воды и снова стали рассматривать ее груди. Нас обеих заворожило то, как соски Денизы торчали от холодной воды. Мы обе потрогали их, потом мои, много смеялись, и я сказала, что хочу узнать, что я почувствую, если поцелую один из них, пока он твердый и вот так торчит. А Дениза рассмеялась и сказала, что это очень забавная мысль и что она тоже так сделает. В общем, мы поцеловали друг другу соски, и ощущение было просто чудесное. Я хочу сказать, ее сосок у меня во рту ощущался просто чудесно… такой холодный и твердый от воды, но внутри такой теплый, живой и чувствительный. Я чувствовала, как он твердеет и становится еще больше, когда я его целую. Думаю, с этого все и началось – с отклика, с такого ее отклика. А затем меня одолело непреодолимое желание поцеловать Денизу в губы. Мы и раньше целовались, но никогда серьезно – с языком во рту и со всеми делами, – мы вроде как практиковались, чтобы узнать, как это будет с мальчиками. Но здесь было совсем другое – я хотела целовать ее глубоко-глубоко, и чтобы эти твердые соски крепко-крепко прижимались к моим грудям. Тогда я начала целовать Денизу, пока мы здесь стояли, на этом самом месте; я гладила ее бока, бедра, ноги… и наконец эту ее штучку. А потом я сказала ей, что не знаю почему, но хочу эту штучку поцеловать. И Дениза сказала – пожалуйста. Тогда я упала на колени и стала целовать ее клитор, а потом мы легли и начали целовать друг друга. – Она потянулась и схватила Бориса за руку. – Это было так чудесно… просто фантастика. Мы были словно в бреду. Да, мы забавлялись друг с другом раньше, и там даже, может, было что-то вроде оргазма, но такого маленького, а здесь произошло что-то невероятное – Дениза стонала и корчилась, а потом рыдала, когда кончила. То, что я смогла заставить ее так кончить, дало мне невероятное ощущение власти. В конце концов уже только я целовала Денизу, заставляя ее кончать снова, и снова, и снова…

Отлично, осталось придумать, как привести друзей в чувство.

Кто-то высокий обогнал их. Жаль, не успел разглядеть, но, похоже, это он пел, а все прочие как молчали, так и молчат. Плам обернулся и поразился, сколько спящего народу топало сзади.

Арабелла погрузилась в молчание, забавляясь с травинкой.

Ладно, примерно понятно, что ничего не понятно. Викинг осторожно поднял руки и обеими ладонями резко хлопнул Чаку по ушам!

Борис, пристроившись на локте, изучал ее прославленный профиль. Считалось, что у Арабеллы самый красивый рот во Франции, где он был увековечен в рекламе зубной пасты, снятой, когда ей исполнилось всего шестнадцать. Эту рекламу показывали до сих пор – полные, влажные, красные губы и сильные, белые, идеальные зубы. Борис почувствовал, как у него напрягается член.

Ноги зулуса подкосились, и северянин еле успел подхватить просыпающегося негра.

– Расскажи мне еще, – попросил он. – Вы что, все лето этим занимались?

— Молчи! — предупредил он, грозно сверкая глазами.

– Да, по ночам в кровати – но нам приходилось соблюдать осторожность, потому что Дениза не могла держаться тихо. А потом случилось ужасное. Мой дядя – он был ее отчимом, здоровенный страшный мужик – про нас узнал. Думаю, он что-то услышал в нашей комнате ночью. Точно я не знаю, но потом он нас увидел – как-то раз последовал за нами сюда и понаблюдал. Тем же вечером он остался со мной наедине и рассказал о том, что увидел. Он пригрозил рассказать моим родителям… если я только не позволю ему побыть со мной. Я сказала ему, что никогда еще не была с мужчиной, что я девственница… а он все говорил, что не причинит мне боли. Я спросила, как он это проделает, не причинив мне боли, если я девственница, и что, если я от этого забеременею. Тогда он сказал, что не будет заниматься со мной любовью, а просто обнимет меня, прижмет поближе. В общем, я была так напугана и растеряна… еще я подумала, что если мои родители узнают, это их убьет. Следующим днем была суббота, а по субботам мы – то есть женщины – я, Дениза и моя тетя – всегда ходили в деревню на рынок. Дядя велел мне сказать им, что я больна и не смогу пойти, – а потом оставаться в постели.

Сын небесного народа внял и врубился довольно быстро. Оставалось таким же образом подключить Стилета.

Какое-то мгновение казалось, что Арабелла не хочет продолжать, но у Бориса теперь имелись собственные причины для настойчивости.

— Не стоит, дам сдачи, — шепнул вдруг лейтенант, когда рыжеволосый гигант подошёл поближе, встал на цыпочки и приготовился к хлопку. — Я с самого начала притворялся. Как вам здесь нравится?

– И что было дальше?

— Могу одно сказать: боги здесь ни при чём, — уверенно поделился Пламен. — Тот, что нас обогнал, кто он, как вы думаете?

— Трудно сказать, он плохо пахнет, это пока всё, что я знаю.

– Дальше… я осталась, как он велел, и сказала им, что чувствую себя больной, поэтому они ушли на рынок без меня… и я лежала там, прислушиваясь и ожидая. Это было ужасно. А потом я услышала, как в соседней комнате стучат по полу его башмаки – тяжелые башмаки, какие носят крестьяне, – и поняла, что он идет. Я закрыла глаза – это было просто невыносимо. А потом он пришел, очень тихо, словно на цыпочках.

— Чувствуете? Потеплело, — перебил их Шакарра. Температура действительно поднялась градусов на пять. — Как вы смотрите на то, чтобы сбежать отсюда?

— Мы должны разгадать тайну, — настоял чёрный прыщ.

«Притворись, что спишь», – сказал он шепотом, как будто кто-то мог нас услышать, хотя он, конечно, знал, что в округе на целые мили никого нет. Потом он забрался в постель – во всей одежде, не считая башмаков… он расстегнул мою пижамную курточку – я просто лежала неподвижно, пока он это делал. Но потом он начал стягивать с меня пижамные штанишки, и я попыталась ему помешать, но он все говорил: «Я не причиню тебе боли, я просто хочу тебя пообнимать». А потом он уже лежал на мне, раздвигая мне ноги и втискиваясь между ними… и этот его член, его пенис был снаружи, твердый, прижимаясь ко мне и уже причиняя боль. Тогда я попыталась отстраниться и сказала: «Вы обещали, что не будете», а он ответил: «Я просто хочу тебя им потрогать», – и попытался силой втолкнуть его в меня, но член не вошел, потому что я была совсем сухая и все такое. Тогда он помазал кончик слюной и все-таки втолкнул его, страшно твердый – господи, это было невыносимо, такая боль, – и я плакала, а он все говорил: «Так твой дружок это делает?», «У меня такой же большой, как у твоего дружка?» – и еще какие-то ужасные вещи – я бы желала умереть, только бы остановить это. У меня даже не хватило духа попросить его не кончать внутри – хотя он бы все равно вряд ли прислушался… в общем, он кончил, а потом посмотрел на постель, ища там кровь, но там, конечно, никакой крови не было – балетные ученицы теряют плеву на первом же плие, а я уже шесть лет танцевала. Он явно испытал облегчение, не увидев крови, а я по-прежнему плакала, почти в истерике, и теперь, когда все было кончено, он вдруг испугался, что я обо всем расскажу, – а потому, когда я сказала, что хочу уехать домой, отвез меня прямо на станцию. Позднее он объяснил тете и Денизе, что я заболела и настояла на том, чтобы вернуться домой. Впоследствии я несколько раз видела Денизу в Париже, и мы занимались любовью, но сюда, чтобы побыть с ней, я уже никогда не возвращалась.

— Зачем лезть в чужие тайны?! Бежим!

Арабелла посмотрела на Бориса и слабо улыбнулась.

— Стоять, танцор, — тихо буркнул рыжий Плам. — Дорога одна — к победе!

– Итак, мистер Б., вот вам моя история: «Любовники и любовницы Арабеллы». Или, по крайней мере, первая ее глава.

— Я покажу вам другую, к мирной жизни и бананам! Нет? Ладно, иду со всеми…

Бориса несколько удивило то, что в голову ему пришли примерно те же фразы, за которые он совсем недавно бранил Сида.

Пещера стала сужаться, с каждым ярдом превращаясь из просторного туннеля в довольно узкий коридор. Посланцы Витторио дель Сико вынуждены были заткнуться, потому что из полумрака снова возник высокий разум. Группа остановилась — путь преградила белая стена.

– Послушай, – спросил он, – а ты никогда не пробовала снова? В смысле, с мужчиной?

— Епона-мать! — крикнул высокий прямо в стену.

– Пробовала. Когда я была еще очень молода – до того как стала принимать себя такой, какая я есть. Я пробовала дважды – и оба раза мне казалось, что все должно выйти идеально… оба раза это был мужчина, который очень мне нравился… мужчина нежный и любящий… мужчина, которому Я хотела доставить удовольствие. И оба раза все получалось просто ужасно – я не могла почувствовать ничего… кроме страха и возмущения. Я даже не могла расслабиться. Не говоря уж о том, чтобы… что-то дать. – Арабелла повернулась к Борису со своей знаменитой улыбкой. – Ну, что скажете, доктор?

— Наверное, пещерой ошибся, — предположил зулус.

Борис покачал головой.

— Епона-мать![73]

– Просто невероятно.

— Или лбом ударился, — кивнул северянин.

– Невероятно? Ты хочешь сказать, что не веришь?

— Епона-мать!

– Нет-нет, я хочу сказать, что это… поразительно… это колоссально. Мы должны это использовать – для твоего эпизода в фильме.

— Вряд ли. Скорее это похоже на тайное слово, — возразил лейтенант.

– Нет, ты это не всерьез… а как же тогда быть с историей, которую ты уже приготовил?

— Знаете что, пока он сюда не смотрит, предлагаю затеряться в толпе, а то идём первые, нам же первым и достанется, — разумно предложил Плам.

– Эта история – просто Микки-Маус по сравнению с твоей. Да и не было у нас на самом деле никакой истории – только кое-какие мысли, в основном лишь образы двух девушек, занимающихся любовью. А так мы сможем и дядю использовать. Это будет потрясающе – на любой вкус.

— Ты прав, — кивнул Стилет, — давайте осадим назад.

– Но я не смогу… в смысле, только не с дядей. Я просто не смогу это сделать.

И они переместились из первого ряда в шестой.

У Бориса возникло внезапное дикое побуждение немедленно предложить Сида на роль дяди, но затем он еще немного подумал.

Когда «мать» упомянули в третий раз, белая стена чудно раздвоилась и исчезла. В вулканический коридор хлынул голубой свет и какой-то другой, прохладный воздух с запахом специй.

— Явился, — хмуро изрекли из голубого пространства. — Где тебя носило, И-Тить?

— Мам, мам, я потерялся, мам, честное слово, потерялся! — торопливо заговорил высокий.

– Но разве ты не понимаешь – твое отвращение будет выглядеть идеально. Ведь это именно то, чего нам нужно добиться.

— Ага… — Голос из странного места звучал по-прежнему сухо и недоверчиво. — В пятой галактике он не потерялся, в третьем звёздном кольце не потерялся, а на какой-то, прости меня солнечный ветер, вшивой Земле мы шляемся реактор знает с кем и корректор знает в чём!

Не глядя на него, Арабелла помотала головой.

— Мам, ну прости, — виновато шмыгнув носом, попросил высокий.

– Нет, это невозможно. Пойми, Борис, я сделаю для тебя все – стану перед камерой целовать девушку, займусь с ней любовью, сделаю все, что ты захочешь… потому что я в это верю… я это чувствую… и еще потому, что я знаю: все это ради искусства! Но я не могу делать то, другое, – пожалуйста, даже не проси.

— Кремень-мама, — шёпотом заметил Шакарра, — прямо как моя. Уважаю.

– Гм. – Борис еще немного подумал, затем вздохнул. – Ладно, мы используем вставки с дублерами. В общем, когда мы доберемся до крупных планов – эрекции, проникновения и тому подобного, – мы снимем кого-то другого. Уверен, лицевой материал ты сможешь классно проделать.

— Тихо ты, — заткнул его Плам. — Слушать мешаешь…

– Да, непременно, – сказала Арабелла, протягивая руку и касаясь его в знак благодарности. – Все будет классно, обещаю тебе. – Она подняла на него свои огромные серо-зеленые глаза и грустно улыбнулась. – Мне так жаль, Борис, – ты ведь знаешь, как я всегда стараюсь сделать то, что ты хочешь. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю, – тихо добавила она, опуская глаза.

Люди стояли как столбы, будто зрители на безумном торжестве — ничего не видели и ничего не слышали. Голубой свет бликовал во влажных закруглённых стенах.