— Что?!

— Откуда ты знаешь, что ты в него не влюблен?

— Просто знаю.

Она продолжала пристально всматриваться в мои глаза:

— Джейми, ты скрываешь от самого себя догадку о его чувствах, а это доказывает, до какой степени ты их боишься. — Элла глубоко вздохнула. — Не хочешь признаваться себе в том, что Эрик любит тебя, и уж тем более в том, что, возможно, отвечаешь ему взаимностью, ведь тебе с детства внушали, что мужчина не может любить мужчину.

— Я…

Она жестом остановила меня:

— Ты испуган — в этом все дело, — и продолжила ровным, насмешливым тоном, взвешивая каждое слово: — Прежде чем мы сможем продолжать наши отношения, я хочу быть уверенной, что тебе и в самом деле нужна именно я.

— Мне нужна ты! — Я схватил Эллу за руку.

Она выдернула ее:

— Ты не можешь знать этого наверняка, не можешь принять взвешенного решения до тех пор, пока…

Я перебил ее:

— Я не… не такой, Элла!

— Откуда ты знаешь, если просто отметал такую вероятность? Я не хочу быть запасным вариантом, Джеймс.

Не веря своим ушам, я беспомощно уставился на нее:

— Ты пытаешься подвигнуть меня на то, чтобы я, так сказать, рассмотрел альтернативы?

— В некотором роде.

Я попытался отыскать ее взгляд, но она отвернулась и смотрела на каменоломню.

— Ты сумасшедшая, — сказал я. — Совсем сумасшедшая.

Плечи ее дернулись, и я понял, что коснулся больного места.

— Никогда больше не называй меня так, Джейми!

— Но…

— Никаких «но». Никогда!

Я кивнул: ее гнев сделал меня покорным. Молча глядел на нее, хотел отыскать объяснение жестоким словам.

Элла встала со скамейки и произнесла медленно и отчетливо:

— Я не могу любить человека, который боится своих чувств.

Силясь побороть охватившее меня оцепенение, я спросил, что она имеет в виду.

— Ровно то, что сказала.

В зловещей тишине, нависшей над нами, я отчетливо слышал, как кровь с силой колотится в виски.

— Ты хочешь меня испытать? — с трудом выдавил я, чувствуя страшное опустошение.

Элла помолчала и тихо ответила:

— Наверно, да. Докажи, что хочешь именно меня, что я не запасной вариант и ты уверен в себе и своих желаниях.

— Но как? Как, если ты не веришь моим словам?

Снова наступила тишина.

— Вероятно, простого поцелуя будет вполне достаточно, — произнесла Элла мягко, не глядя на меня. — Полагаю, ты сразу поймешь, что чувствуешь. Тебе придется заставить себя… И тогда ты узнаешь, действительно ли тебе нужна я. — И она пошла прочь.

Меня будто морозом сковало. Я слушал, как потрескивает гравий под Эллиными башмаками, и не отрывал взгляда от ее удаляющейся фигуры, пока она не скрылась за деревьями.

С той поры прошли десятки лет. Тот мальчик на скамейке мне словно чужой. Я окликаю его — он не слышит. Он застыл, не в силах пошевелиться, хотя, как мне представляется, огромные волны накатывают на него, разбиваются на тысячи осколков. Однако ему нет дела до моих предостережений. Я прошу его не отвлекаться на буквальное значение сказанных Эллой слов, искать в них скрытый смысл. Он меня не слышит, не может услышать. Ему плохо, он чувствует себя потерянным, пытается сообразить, как ему быть, что делать, и от напряжения у него кружится голова. Он скользит вниз, его затягивает водоворот; сам того не понимая, он тянется всем телом, силясь выбраться, и цепляется за обломок необдуманного, безрассудного решения. Хватается за него, видя в нем спасение, ошибочно полагая, что оно поможет ему удержаться на плаву. Он еще не знает, что такое предательство и к чему оно приводит.

С расстояния в шестьдесят лет я зову его: теперь-то я понимаю, что стояло за словами Эллы, а у него не было возможности это понять. Я снова вижу ее в пражском кафе, слышу ее слова о том, что я не имею ни малейшего представления, насколько здоровую психику надо иметь, чтобы остаться в здравом уме после сеанса у авторитетного психиатра, что доктора со своими бесконечными вопросами способны кого угодно заставить усомниться в себе и окружающих. Но тот мальчик сидит неподвижно, с бесстрастным лицом, и я тщетно объясняю ему такую понятную мне теперь истину: когда мы совершаем грех, нам приходится допустить возможность, что и те, кого мы любим, тоже способны согрешить. Когда Элла украла у своей кузины мужчину, которого не любила, она нанесла самой себе удар не менее губительный, чем Саре.

Я пытаюсь докричаться до него: его возлюбленная предала саму себя, с тех пор ей пришлось жить в вечном страхе, что люди, которых она любит, тоже могут совершить предательство. Именно этот страх заставил Эллу оттолкнуть меня, из-за него ей понадобилось любой ценой получить доказательства моей преданности.

Теперь я знаю, что, изменив себе, Элла потеряла веру в человечество, и сердце мое наполняется болью при мысли об этой хрупкой девушке, которая всего-навсего хотела твердо знать, что я люблю ее, только ее.

Я проклинаю жестокую судьбу, которая не благословила меня тогда пониманием того, что есть вещи, непозволительные даже ради любви.

Мне не хватало мудрости и опыта, я был лишком молод и слаб и поддался логике ее неуверенности. Сидя на той уединенной скамейке, я уверовал в то, что Элла бросила мне вызов и, чтобы доказать ей свою доблесть и верность, я должен пройти назначенное ею испытание. А еще я знал, что не смогу выносить насмешку в ее холодных зеленых глазах. Юный глупец, я не понимал тогда, что выражение на Эллином лице, принятое мною за насмешку, на самом деле было страхом и моя возлюбленная, как и я, была ребенком, игравшим во взрослую игру; она удовольствовалась бы куда более простыми и невинными доказательствами вместо того, которое я ей предоставил.

Мир кружился перед моими глазами, идеалы дружбы и верности рушились под тяжестью брошенного ею вызова, я не ведал, что испытание, назначенное мне Эллой, — это на самом деле реакция гордого разума на страх потерять меня — каким бы безосновательным ни являлся этот страх. Мне было невдомек, что она отчаянно нуждалась в доказательстве моей преданности, а вовсе не в демонстрации моей отваги другим людям.

А истина такова: тот, кто много дает, многого ожидает взамен, а кто много берет, ожидает, что и у него многое отнимут. Элла украла у Сары человека, которым та больше всего дорожила, и теперь сама не могла ни в ком быть полностью уверена. Как у Сары отняли Чарльза, так и меня могли отнять у Эллы — этого она боялась, а страх погубил многих достойных людей.

Элла могла вновь обрести уверенность во мне единственным способом — похитить меня у остального мира и вернуть на ее условиях. Она была молода, Эрик — милый, доверчивый Эрик — оказался под рукой, и поэтому она выбрала его в качестве средства достижения своей цели. А я, измученный любовью к ней, подстегиваемый холодом ее глаз — холодом, в котором я не разглядел ни страха, ни слабости, — стал обдумывать поставленную передо мной задачу. Я решил принять вызов, брошенный Эллой, и доказать ей свою преданность — так, как она хотела.

Эрик сидел один в гостиной и читал. Я накрыл его ладонь своей и сказал, что нам лучше уехать. В тот момент я и начал его предавать. Помню, как он удивился, его карие глаза расширились, он приоткрыл рот, собираясь возразить. Но так ничего и не сказал, изумление в его взгляде сменилось пониманием, и он вскочил с кресла и отправился паковать багаж, подстегиваемый внезапной радостью и надеждой на то, о чем он и мечтать не смел.

Перед отъездом я повидался с Эллой и поцеловал ее на прощание с яростью, доселе мне неведомой. Моя ярость испугала ее, и я был этому рад. Даже хорошо, что Элла сомневается в исходе назначенного мне испытания. Зато уж, когда я пройду его, ее доверие ко мне возрастет многократно!

Сейчас, размышляя о прошлом в выстывшей комнате, я с трудом сдерживаю слезы.

20

Первое, что вспоминается мне о времени, проведенном с Эриком, — это поездка на поезде, которую мы совершили, покинув дом Эллы. Мы ехали в Вожирар, в поместье его семьи, — не знаю, почему мне взбрело в голову отправиться именно туда. Путешествие запомнилось потому, что представляло разительный контраст с нашей недавней поездкой из Праги во Францию.

Говоря о контрасте, я имею в виду перемену, происшедшую с тем взволнованным мальчиком, который еще вчера ехал на встречу со своей возлюбленной, полный надежды и радости при мысли об ожидавшем его счастье. Во время второго путешествия я был совсем иным: теперь я понимал улыбки Эрика и улыбался ему в ответ и абсолютно ясно видел, что Элла права, а еще, как ни отвратительно мне об этом думать, что я пройду ее испытание.

Я стараюсь точнее припомнить, что чувствовал тогда, сознавал ли возможные последствия своего поведения, ожидал ли угрызений совести. Но все мысли подобного рода отступали на задний план перед воспоминанием о глазах Эллы — холодных, насмешливых глазах, смотревших на меня в то утро у каменоломни. Я хотел стать достойным ее одобрения, мечтал, как глаза эти снова ласково засияют для меня.

Сейчас мне стыдно за то, с какой легкостью из-за Эллы я поступился дружбой, связывавшей меня с Эриком. А в ту пору не было — я в этом почти уверен. И я вспоминаю почему. Я шел на всяческие уловки, чтобы отогнать от себя соображения, способные ослабить мою решимость, на хитрости, при помощи которых мой одержимый разум защищался от усложнявших дело сомнений, отстаивая свои намерения.

Я научился отделять того Эрика, которого знал, от того, на ком мне предстояло ставить опыты. И мне это столь успешно удавалось, что две стороны его личности — чувственная и платоническая — разрослись в моем воображении и в итоге превратились как будто в двух разных людей, разумеется связанных между собой, но определенно самостоятельных.

Эрик-любовник был мне неведом, и я не стремился с ним познакомиться, его я аккуратно и искусно превратил в своем представлении в трофей, единственное назначение которого — достаться победителю. Вопросы верности и даже пола исчезали перед лицом грубой решимости завоевателя.

С Эриком-другом, разумеется, нельзя было обращаться подобным образом. Этого Эрика я знал, к нему я обратился бы за советом в любой ситуации, исключая сложившуюся, с этим Эриком мы вместе смеялись, пили, сражались и работали на протяжении трех головокружительных месяцев, проведенных в Праге. О нем нельзя было думать как о потенциальном трофее, напротив, мне пришлось полностью отделить его от «приза», который я намеревался выиграть, чтобы наша дружба и история наших отношений не мешали мне удовлетворить свою жажду победы. Холодно и расчетливо разъединив Эрика-любовника и Эрика-друга, я, подобно иуде-предателю, наблюдал первые плоды своего труда уже в тот миг, когда наш поезд прибыл к маленькому вокзалу Вожирара. Оказалось, что я способен улыбаться, не испытывая никаких чувств, и придавать пустому взгляду нужное выражение.

Мы добрались до места ближе к вечеру; на вокзале нас встречала сестра Эрика, Сильви, — женщина крупная, рано простившаяся с молодостью, на лице которой фамильные нос и подбородок Вожираров нелепо соседствовали со слабым, безвольным ртом и спокойными глазами. Она поцеловала брата и подставила мне щеку, а после указала на старый красный «ситроен», стоявший неподалеку. Пока мы выезжали с парковки, Сильви спросила меня на правильном, но несколько неуверенном английском, хорошо ли я провел время в Праге.

— Очень, — ответил я.

— Мне бы тоже хотелось туда съездить, — призналась она. — Это было бы чудесно, — вздохнула Сильви, — но у меня здесь множество обязанностей. — Она не без самодовольства поглядела на брата, но тот, кажется, ее не слушал.

В дружеском молчании мы ехали дальше — мимо современных домов разрастающегося города, затем по булыжным мостовым его средневековой части. На холме, высившемся над местностью, стоял замок — и по виду, и по замыслу строителей настоящая крепость. Сильви с гордостью указала на него как на родовое гнездо Вожираров.

— Разумеется, теперь он нам уже не принадлежит, — пояснила Сильви, когда мы стояли на светофоре, — однако наша семья по-прежнему обитает здесь. В Вожираре всегда будут жить Вожирары.

А я вспомнил другой замок, гораздо более величественный, нежели этот, и другой голос, рассказывающий о праве собственности и об обязанностях, им налагаемых. Эрик и тут промолчал.

Луиза де Вожирар распахнула мне свои объятия и угостила великолепным обедом. Семья жила в старом особняке в центре города — это было высокое, узкое здание, со стороны улицы выглядевшее каким-то съеженным, а внутри похожее на многокамерную пещеру: бесчисленные комнаты с низкими потолками перетекали одна в другую без какой-либо системы. В ширину дом был больше, чем в длину, его многократно достраивали, вытягивая за счет сада, так что теперь от сада остался лишь небольшой квадратный лоскут лужайки.

Луиза поведала, что летом они играют на лужайке в крокет, и посетовала:

— Как жаль, что вы приехали зимой.

Не испытывая ни малейшего желания проводить время в лености и праздности в недрах Эрикова семейства, я с благодарностью взглянул на тучу за окном. В уютной обстановке его родного дома, окруженный лаской его родственников, я чувствовал, что мне трудно будет продолжать хитроумную игру — разделять Эрика на друга и трофей. Отвечая его матери, что погода здесь вряд ли может быть хуже, чем в Англии, я спрашивал себя, зачем вообще сюда приехал, и испытывал облегчение при мысли о том, что пообещал остаться всего на пять дней. Вполне возможно, на пять-то дней анестезии хватит; не хотелось, чтобы ее действие прекратилось, пока я здесь.

Когда Сильви покинула нас, на смену ей явился Эрик-отец: он пожал руки — сначала сыну, потом мне — с величавым достоинством. Это был крупный полный мужчина, с огромными руками и очень сильной хваткой: мою ладонь он сжал, словно тисками. Эрик стоял рядом, и я заметил, что, хотя мой друг похож на отца, материнские гены смягчили его черты, а старику большой нос и массивный подбородок придавали вид жутковатой карикатуры. Отец Эрика казался дружелюбным великаном, он молча сидел на протяжении всего обеда, то и дело одаривая меня гостеприимной улыбкой.

Однако, когда мы отправились наверх нить кофе, он отвел меня в сторону.

— Я хотел бы поблагодарить вас за то, что вы сделали для моей семьи, — произнес он низким, хриплым голосом. — Эрик очень хорошо отзывается о вас, и все, с кем вы встречались в Праге, тоже. — Он говорил по-английски с сильным акцентом.

— Я невероятно рад, что сумел помочь, — сказал я. — Это честь для меня.

— Вам понравились картины?

— Очень!

— Жаль, что мы не смогли оставить часть у себя. Но на что мне картины? В них нет никакого проку! — Он улыбнулся и покачал головой, и я, честно пытаясь не полюбить его, улыбнулся ему в ответ.

Не знаю, почему даже пустяки, подробности вежливых разговоров, которые велись в те дни, кажутся мне достойными упоминания. Полагаю, я прячусь за ними, чтобы оттянуть рассказ о том, что натворил. Мне стыдно, потому я задерживаюсь мыслями на семействе Вожирар, на той легкости и доброжелательности, с какой они приняли меня в своем доме и жизни. Мне, замышлявшему причинить вред их сыну, они были сердечно рады, и я пользовался их гостеприимством, подобно Иуде на Тайной вечере, двулично, коварно, вероломно. Они приветили меня, потому что я был другом их сына, этого им было достаточно, чтобы отнестись ко мне как к члену семьи.

Получить свой приз мне было нетрудно, говорю это без какого-либо тщеславия. Вечером второго дня у Вожираров я решил перейти к делу: их доброта пугала меня, и я не был уверен, что смогу долго ее выносить. Я был достаточно мудр, чтобы понимать: у предательства есть пределы, — и боялся их нащупать. Так что во время второго обеда, столь же длительного и вкусного, как первый, я мало пил и наблюдал за происходящим, дожидаясь удобного случая.

Он представился, когда мы разделались с последним блюдом, и Эрик, извинившись, встал из-за стола, намереваясь вскоре отойти ко сну. Я, почувствовав, что мой час настал, тоже попросил прощения у его родных, улыбнулся им, пожелал спокойной ночи, и мы вдвоем покинули комнату.

Поднялись по узкой крутой лестнице в многозначительной и мрачной, как мне казалось, тишине. На площадке перед своей спальней, на верхнем этаже дома, Эрик пожелал мне спокойной ночи и повернулся, чтобы открыть дверь.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Возникла неловкая пауза, и я заставил себя нырнуть в омут с головой. Думая о глазах Эллы, о нежной впадинке под ее ключицей, я растянул губы в улыбку. И, следя за тем, чтобы она не покидала моего лица, произнес:

— Я не слишком устал.

Мой друг удивленно обернулся.

Я не видел его — смотрел сквозь.

— Загляни ко мне, посиди немного, — предложил я, торопливо входя в свою комнату.

Эрик последовал за мной. Я отхлебнул воды из стакана, стоявшего на ночном столике: во рту пересохло. Подняв глаза, я увидел Эрика в проеме двери — колеблющегося, неуверенного.

— Как чудесно, что ты приехал, — сказал он севшим от волнения голосом.

— Здесь так хорошо.

— Ты очень понравился моей семье.

— Они мне тоже нравятся.

— Ты кого угодно очаруешь, Джеймс. — Он немного осмелел, подошел ближе и сел в изножье кровати; я стоял рядом с ним, испытывая крайнюю неловкость. — Нам всем легко с тобой, — произнес он, и я знал, что это правда: те признаки напряженности в отношениях Эрика с матерью, свидетелем которых я стал в Праге, исчезли, семья сплотилась, чтобы показать себя гостю с наилучшей стороны.

Медленно, стараясь унять дрожь, я присел на постель рядом с ним. Наши колени как будто случайно соприкоснулись — Эрик замер, и я заставил себя не отстраниться. В звенящей тишине спальни голова моя гудела, она была полна звуков, мешавших думать: помимо быстрого, тяжелого биения пульса, я слышал голос Эллы, спокойный, ровный, повторявший, что она не может любить человека, который боится своих чувств.

— Ты для меня загадка, Джеймс, — сказал Эрик.

Я опустил глаза, не уверенный, сумею ли подобрать правильные слова.

— Мне никак не удается понять, что у тебя на уме, чего ты хочешь. Ты так переменился с тех пор, как мы уехали от Эллы. Что там произошло?

Усилием воли я принудил себя поднять голову. Решительно заглянул Эрику в глаза и не без труда выдавил, что не хочу говорить об Элле. Потом глубоко вздохнул и взял его за руку.

— Теперь я действительно тебя не понимаю.

— Мне кажется, понимаешь. — Голос мой звучал ровно, я твердо решил не позволить ему сорваться. Взял Эрика за другую руку.

Неуверенность постепенно исчезла с его лица, уступив место улыбке.

— Поверить не могу, — прошептал он и робко взглянул на меня.

— Почему?

— Потому что… Mon Dieu, ну как это объяснить? — Эрик секунду-другую колебался, а потом решился довериться мне. — Потому что я люблю тебя и мне казалось, что ты видишь во мне только друга… Считал, она навсегда похитила тебя. — Он говорил торопливо, перескакивая с одного на другое, — так сильно не терпелось ему высказать все, что накопилось в душе.

Слова скользили мимо, не оставляя следа в моем сознании. В голове царила адреналиновая легкость, кровь стучала в висках, и я наклонился к нему, чтобы поцеловать.

Я помню этот поцелуй. О боже, как отчетливо я его помню! Вижу, как медленно приближается ко мне изумленное лицо Эрика, обрамленное черными кудрями. Ощущаю чужой, незнакомый запах, смесь пота и пены для бритья, чувствую прикосновение его рук к моим плечам, силу торопливого объятия. Сам поцелуй оказался грубым и резким, совершенно непохожим на поцелуй женщины. Вдруг он оказался на мне, начал расстегивать дрожащими пальцами мою одежду, а я оттолкнул его, вскрикнув:

— Нет! Нет!

В мозгу звучал голос Эллы, снова и снова повторявший, что простого поцелуя будет достаточно: тогда я буду знать наверняка. Выпрямившись, тяжело дыша, я лихорадочно пытался осознать, что же натворил, но понимал только, что прошел испытание, назначенное мне возлюбленной, и заслужил возможность увидеть похвалу в ее сияющих глазах.

И только тогда я заметил счастливую улыбку на губах Эрика, лицо его светилось от страсти, какой я прежде никогда в нем не видел, тело было напряжено как струна. Лишь тогда у меня зародилось подозрение, позже переросшее в уверенность: нельзя для своего удобства и спокойствия делить человека на друга и любовника.

Эрик тяжело дышал, в глазах плясали огоньки; он взял меня за руки, наклонился, и в этот момент я понял, что навсегда потерял друга. Я молчал, удрученный этой мыслью, но, когда его губы вновь потянулись к моим, встал с кровати и, собравшись с силами, произнес:

— Я… я не готов…

Он медленно и почтительно отпустил мои руки. Я видел, какое усилие он делает над собой, чтобы сдержаться, обуздать желание, подавляемое на протяжении стольких месяцев и вырвавшееся наконец на свободу, и преклонялся перед ним. Продолжая сидеть, он потянулся ко мне и опять взял мою правую руку, вопросительно подняв бровь. Мне не хватило духу ему отказать.

— Я люблю тебя, Джеймс, — тихо сказал Эрик.

Я промолчал.

— Люблю с того самого дня, когда впервые увидел, с той минуты, как ты вошел в гостиную Реджины Бодмен.

У меня кружилась голова. Эрик попытался привлечь меня к себе, но я воспротивился и двинулся к окну: больше не мог выносить его прикосновений. Далеко внизу под нами, на улице, мерцали огни, сновали туда-сюда по мостовой машины.

Это может показаться весьма странным, но я совершенно не думал о том, как буду вести себя со своей «наградой», когда выиграю ее. Все мои помыслы тогда сосредоточились на одном: пройти назначенное Эллой испытание и доказать ей свою преданность, не более того. А теперь я обнаружил, что больше не могу даже смотреть на своего друга. Полагаю, мне уже тогда стало ясно: что бы я ни сделал, все станет для него ударом.

В ту ночь Эрик покинул меня, озадаченный моим молчанием, но с мыслью, что понимает его.

— Мне достаточно того, что сегодня произошло, — проговорил он, а я продолжал, отвернувшись, стоять у окна, не в силах взглянуть ему в глаза. — Я ухожу. Остальное придет позже, в свое время.

Он приблизился ко мне и положил руку на плечо, но, почувствовав, как у меня напряжены мускулы, тут же убрал ее.

— Спокойной ночи, — сказал он.

У дверей Эрик задержался, я собрал остатки мужества и посмотрел ему прямо в лицо.

— Ни разу за всю мою жизнь я не был так счастлив, как сейчас, — произнес он ласково и вышел из комнаты.

Я пытаюсь вспомнить, что испытывал, когда раздевался и ложился в постель. Выключив свет, старался думать об Элле, но у меня не получалось увидеть перед собой ее глаза, ощутить прикосновение ее губ на своих губах. Я чувствовал лишь грубую энергию поцелуя Эрика, пламя его страсти. И именно в тот момент в первый раз ощутил горький вкус предательства. Я знал, что больше ни одной ночи не смогу оставаться в этом доме, хозяева которого доверяли мне, что на следующий день я должен уехать. Какая угодно ложь станет оправданием, только бы обрести свободу. В поту, холодея от сознания того, что натворил, я лежал, не в силах заснуть, и старался ни о чем не думать.

Бодрствовал я до тех пор, пока солнце не превратило черное небо в серую мглу, и сон, снизошедший на меня на рассвете, был настолько глубок, что я не слышал, как Эрик утром открыл дверь. Пока он шел через комнату, я крепко спал и проснулся, лишь почувствовав на лице его руку — он попытался откинуть волосы с моего лба. В тот миг я понял, что случившееся накануне не было сном и этот кошмар — часть реальности.

Я был в отчаянии, а потому дальнейшая ложь удалась мне легко и беспрепятственно. Наскоро позавтракав — за столом я заставлял себя смотреть в сияющие глаза Эрика без смущения, — я отправился в деревню, разыскал почту и позвонил Камилле Бодмен. Она сняла трубку на третьем губке, голос ее звучал, как всегда, пронзительно, и акценты в речи она, как обычно, расставляла где хотела.

— Дорого-о-ой! — взвизгнула она. — Я уж думала, ты никогда не вернешься! Где ты? Какие у тебя планы на ленч?

Я объяснил ей, что нахожусь во Франции с друзьями, потому наш совместный ленч невозможен и я горько сожалею об этом.

— О! Какая досада! В Лондоне без тебя — смертная тоска. Джейми, я хочу знать, когда ты вернешься, когда мир для меня снова оживет?

— Скоро, Камилла. Скоро. Собственно, я вернусь скорее, если ты окажешь мне одну услугу.

И я быстренько сочинил историю о том, что меня окружают тут скучнейшие люди и мне нужен вежливый предлог, чтобы отказаться от их гостеприимства. Камилла с радостью заглотила наживку: подобные интриги были ее коньком.

— Помоги мне, пожалуйста, — закончил я. — Пришли срочную телеграмму с требованием немедленно вернуться в Лондон.

— О, дорогой, как это увлекательно! А какую причину мне назвать?

— Не знаю. Уверен, что уж кто-кто, а ты не нуждаешься в моих подсказках.

— Конечно же нет, дорогой. Можешь на меня положиться.

— Знаю. Именно поэтому я тебе и звоню.

И после многократного обмена поцелуями и нежными словами разговор окончился.

Я немного успокоился и, страстно желая, чтобы мой внезапный отъезд из Вожирара все восприняли как нечто неизбежное, пригласил Эрика прогуляться. Мне хотелось, чтобы телеграмму получила Луиза, тогда я был бы вне подозрений.

Он устроил мне экскурсию по землям и постройкам, относящимся к замку, живописные руины которого высились над городом, и рассказал его историю. Благодарный за столь нейтральную тему, я кивал и улыбался, но, охваченный волнением, ничего не слышал и считал минуты, которые потребуются Камилле на отправку телеграммы, а сыну почтмейстера — на ее доставку. Проще всего было молчать: с каждым произнесенным словом я казался себе все более и более фальшивым. Но даже тишина была лживой: Эрик воспринимал ее как безмолвное общение, а я — как краткие передышки от мучительных потуг вести себя нежно.

Вернувшись, мы обнаружили Луизу в сильнейшей печали. Она встретила нас у входной двери и повела в гостиную. Там, взяв мои руки в свои, попросила сесть:

— У меня для вас плохие новости, дорогой мой Джеймс.

Я изобразил на лице подобающее случаю беспокойство.

— Леопольд умирает, — произнесла Луиза заботливо. — Очевидно, ему недолго осталось. — И с бесконечной нежностью она заглянула в мои глаза. — Ваша мама только что прислала телеграмму. Она считает, что вам следует немедленно вернуться в Англию.

Тут до меня дошло, что Леопольд — это принадлежащий Камилле кинг-чарльз-спаниель. Пытаясь не улыбнуться абсурдности ситуации, я отвернулся от Луизы.

— Ну, ну, — сказала мама Эрика, кладя мне руку на плечо. — Мужайтесь.

— Пойду соберу вещи, — хрипло ответил я.

— Конечно. Эрик отвезет вас на станцию.

И я с легким сердцем отправился наверх паковать багаж.

21

Если б только значимые события не цеплялись за пустяки. Если б только я не забыл свою скрипку в Вожираре. Если б только… Быть может, со временем страсть Эрика остыла бы. А доверие ко мне Эллы укрепилось. И всем нам стало бы легче. Кто знает?..

Но я забыл свою скрипку в Вожираре. А посему в тот день, когда Эрик отправился на почту звонить моим родителям, чтобы узнать, высылать ее им или нет, они сообщили ему, что у нашей семьи нет знакомых по имени Леопольд и что им ничего не известно о моих планах приехать домой до Рождества.

Не имея ни малейшего представления о том, как скоро поток событий захлестнет меня, я совершил короткое путешествие на поезде от дома Эрика до имения Эллы, забившись в угол пустого вагона. Все это время я пытался избавиться от жутких воспоминаний о прошедших двух днях и поздравлял себя с тем, что так легко удалось отделаться. Пока мимо окна проплывали унылые поля, я с наслаждением представлял, как всего через несколько часов вновь увижу свою возлюбленную и сожму в объятиях ее хрупкое тело. Чем более властно образ Эллы завладевал моими мыслями, тем менее реальными становились события минувших дней, и Эрик уже казался призрачным и ненастоящим. Это меня успокаивало — так легче было забыть о своем подлом поступке. Я очень старался отогнать подальше мысли о друге.

По прибытии я со станции позвонил Элле, ее радость тронула меня и заставила поверить, что все будет хорошо, что все уже сейчас почти хорошо. Элла приехала за мной на пыльном «рено» Жака, и впервые с того часа, как я покинул Лондон, между нами возникло что-то от прежней магии, не нарушаемой обществом посторонних. Теперь, когда она сидела рядом со мной, старый дом, появившийся перед нами за последним поворотом, больше не казался мне таким мрачным, его уединенность делала из него убежище, где можно укрыться от всех мыслей о внешнем мире.

О случившемся между мной и Эриком я рассказал Элле в самых общих чертах. Я выдержал испытание, и только об этом она должна была знать; сама же она, вероятно чувствуя себя виноватой, не стала меня расспрашивать.

Я коротко поведал ей о событиях последних двух дней, после чего мы стали разговаривать как ни в чем не бывало, как будто ни Эрика, ни Сары, ни Чарльза Стэнхоупа вовсе никогда не существовало. В тот день мы прикасались друг к другу с какой-то новой, даже для нас самих, страстью, и, наслаждаясь ее нежным белым телом, лаская его, я испытывал нечто похожее на абсолютное счастье. Сейчас, когда я думаю об Элле, мне не хватает ее гибких рук, мягких грудей, серебристого смеха. Я, старик, скучаю по ней даже теперь, сидя в одиночестве в комнате, постепенно заполняющейся сумерками. Несмотря на все, что обрушилось на нас, Элла до сих пор нужна мне.

Не могу передать, каким чудесным был в тот вечер наш совместный ужин, как радостно мы смеялись. Казалось, наши теплые слова согревали холодный старый дом. Мы ужинали вдвоем в маленькой столовой, дверь в которую открывалась из холла. Доктор Петен снова уехал в деревню, и мы наслаждались сладостным покоем. Помню уютное потрескивание огня, освещавшего лицо Эллы, запах горящих дров, сигаретного дыма и духов, витавший над нами. Одеваться мы не стали, сидели за маленьким столом в халатах, с растрепанными волосами, иногда касаясь друг друга; приглушенно позвякивали серебряные приборы по фарфору, мы пили сладкое вино.

Вспоминая о том вечере, я вижу перед собой озаряемые светом свечей непричесанные волосы любимой и плавную линию ее скул, слышу наши ленивые, искренние слова, ее легкий смех, свой собственный — более низкий, звучавший как аккомпанемент. Вот Элла хмурит брови, потому что вдруг раздается звонок в дверь, и говорит: это, должно быть, доктор Петен неожиданно вернулся из деревни, мол, это очень в его духе — приезжать домой в такой час. И, хихикнув, заявляет, что наши полуголые тела, находящиеся в преступной близости друг от друга, компрометируют нас, после чего потуже затягивает пояс халата и проводит рукой по волосам, приглаживая их, впрочем без особого результата. Элла проскальзывает мимо меня к двери столовой, оттуда — в зал, и я готовлюсь услышать почтительное приветствие доктора.

Слышатся ее шаги, раздается скрип тяжелого засова и звук ключа, поворачивающегося в замке. Затем доносится короткий пронзительный вскрик, стук мужских шагов по плитам пола, и я слышу голос Эрика, встревоженный и высокий, он спрашивает, где я. Элла отвечает, что меня здесь нет, просит его уйти немедля. Вслед за этим его торопливые тяжелые шаги раздаются в зале, Эрик повышает голос, окликая меня, я встаю, чувствуя подступающую дурноту, подхожу к двери, открываю и оказываюсь с ним лицом к лицу; он в той же одежде, в какой был, когда я простился с ним утром, в руке — футляр со скрипкой.

Только тогда я вспомнил о скрипке и с ужасающей ясностью осознал, что произошло, каким образом он меня обнаружил. Эрик смотрит на меня с отвращением и со всей силы бросает потертый кожаный футляр на пол, раздается звон струн, и он устремляется вниз по ступенькам, прочь из дома, в холодную черную ночь.

Я бросился его догонять — а что еще мне оставалось делать?

Взглянув с осуждением на Эллу, молча стоявшую в зале, как был в халате, я сбежал по лестнице вслед за Эриком; ледяной ночной ветер бил мне в лицо, мерзли ноги. Я выкрикивал имя друга, но ответа не было, только мерный скрип шагов по гравию дорожки, стремительно удалявшийся от меня. Я гнался за ним во мраке по направлению к тисовой рощице, ориентируясь по слуху; ветки царапали руки, но мне удалось не сбиться с пути.

Сначала я звал его, потом понял, что звук моего голоса лишь заставляет его бежать быстрее, тогда я умолк, прислушался и двинулся на шорох его шагов, пытаясь разглядеть в темноте очертания уносящейся прочь фигуры. Выглянула из-за туч луна, я увидел Эрика среди деревьев в дальней части сада и бросился к нему. Когда я вынырнул из перелеска, он уже несся через фруктовый сад, крича: «Оставь меня в покое!» Высокий, исступленный голос походил на рев животного, которого преследует охотник.

Но я мчался все дальше и дальше, до тех пор пока фруктовый сад не остался позади; тяжело дыша, я замедлил шаг на краю каменоломни и тихонько позвал Эрика, обещая все ему объяснить. И тут луна снова осветила сад через прореху в облаках. Я увидел Эрика у скамейки. Он опустился на покрытое ржавчиной сиденье, уронив голову на руки, плечи его затряслись. Сдерживаемые, беззвучные рыдания донеслись до меня сквозь пропитанный влагой воздух, я в ужасе подошел к нему и положил руку на плечо.

— Не трогай меня. — Голос показался мне тихим, хрупким — никогда прежде я не слышал у него такого.

— Эрик… — начал я и умолк. Слова не шли с языка.

Он медленно повернулся и взглянул на меня. Когда глаза мои привыкли к темноте, я увидел, что его лицо мокро от слез.

— Почему? — спросил он потерянно. Невыносимо трогателен был беспомощный взгляд его лучистых глаз. — Почему ты здесь, с нею?

Я посмотрел на него и ничего не ответил. Что я мог сказать?

— Джеймс, я люблю тебя. — Эрик схватил меня за руки и только крепче сжал, когда я попытался вырвать их.

— Эрик, нет…

— И знаю, ты тоже меня любишь. — Он говорил быстро, задыхаясь. — Поначалу я так не думал, пытался довольствоваться твоей дружбой, теми отношениями, которые сложились у нас в Праге.

Я все же освободил свои руки и, испытывая крайнюю неловкость, дожидался, пока он не договорит. Эрик почувствовал, что мне не по себе.

— Но… вчера ночью, — продолжил он, — я понял, что ты отвечаешь мне взаимностью. Нет! Ничего не говори! Я все понял.

Я молча пожал плечами. Мысли бушевали в голове, закручиваясь в водоворот.

— Чего ты боишься, Джеймс? Любовь, подобная нашей, — не грех, и нет в ней ничего постыдного.

— Но, Эрик…

— Не обижай меня таким тоном… Ты ведь знаешь, что любишь меня. Скажи! — И он снова взял мои руки и поднес их к своим губам.

Я понимал, что должен сказать правду, объяснить, как все обстоит на самом деле.

— Эрик, — начал я, не дав ему поцеловать свои руки, — я…

— Что, Джеймс?

Я долго подыскивал слова, способные как-то сгладить факт моего предательства, и после неловкой паузы сказал:

— Ты — мой друг, один из самых близких мне людей, из тех, кого я люблю больше всех на свете… — Я поперхнулся словами, заметив в его глазах проблеск надежды. — Но свою привязанность к тебе я спутал с чем-то другим.

— Нет!

— Да, Эрик, да. Прости меня. Я люблю тебя, но не так. А так, как ты хочешь, не смогу полюбить никогда.

— А вчера ночью? — Он взглянул на меня беспомощно и жалко.

— Не думай о прошлой ночи, это было безумие. Я сам не понимал, что делаю.

— Я тебе не верю.

— Это правда, клянусь.

— Но ты меня поцеловал.

— Это была ошибка, — пробормотал я, не в силах справиться с отвращением к самому себе.

— Ошибка?

— Да. Я… не такой.

На нас обрушилось страшное ледяное молчание. Но Эрик вскоре нарушил его ненужным вопросом:

— Ты любишь ее?

Я молча кивнул.

Эрик беспомощно заглянул мне в глаза:

— А меня нет?

Я сел на скамейку, обнял его за плечи:

— Люблю как друга — так сильно, как только могу.

— Но ты не влюблен в меня.

— Нет.

И вот тут Эрик заплакал — слезы брызнули у него из глаз, потом зарыдал, и, когда его голова упала мне на плечо, а моя шея и воротник халата намокли от его слез, я не отодвинулся, жалея его, положил руку на его вздрагивающую спину и только тут осознал, как сильно замерз.

— Пойдем, — сказал я с нежностью.

И тут увидел в темноте тонкий луч фонаря и услышал голос Эллы, звавший меня. Эрик тоже услышал и изо всех сил приник ко мне, пряча лицо у меня на плече и орошая горячими слезами мою грудь.

— Пошли, — повторил я.

Резкий свет фонаря, обнаруживший нас во мраке и задержавшийся на нас, ударил мне в глаза, и я зажмурился. Передо мной стояла Элла. Несмотря на то что яркий луч ослепил меня, я заметил страх в ее взгляде.

— Что ты тут делаешь? — спросила она резким, надтреснутым голосом.

— Не то, что ты думаешь. — Я попытался оттолкнуть от себя Эрика.

И вдруг понял, что уже в достаточной мере доказал свою преданность Элле. Теперь она могла во мне не сомневаться, я принес слишком большую жертву и тем самым заслужил ее доверие. Поэтому я не разомкнул рук, обнимая своего друга, — его мощная спина продолжала сотрясаться от рыданий. Тихо и твердо я попросил Эллу ненадолго нас оставить.

— Ты… ты хочешь, чтобы я ушла? — удивилась она, и голос ее дрогнул.

— Да, прошу тебя. Через минуту я вернусь в дом. Пожалуйста. Нам с Эриком нужно поговорить с глазу на глаз.

Элла замешкалась с ответом. В тишине слышнее стали тихие всхлипы Эрика.

— Прежде чем я уйду, скажи ему, что ты любишь меня.

Услышав слова Эллы, Эрик внезапно очнулся от своего горя, поднял голову и взглянул на нее.

— Скажи ему, — снова потребовала она, и лицо ее при этом сделалось упрямым и жестоким.

— Уходи. — Эрик, сидевший рядом со мной, перестал плакать. Он медленно встал — очертания его крупной фигуры в лунном свете производили жуткое впечатление. — Ты уже причинила зло! — выкрикнул он хрипло. — Уходи! Джеймс любит меня. И ты не в силах этого изменить!

Они уставились друг на друга, а я в ужасе глядел на них со стороны.

— Элла, Эрик, пожалуйста… — начал я.

— Скажи ему, Джеймс, — настаивала Элла.

— Прошу тебя, Элла! Я вернусь через минуту.

— Скажи ему сейчас, прежде чем я уйду, почему ты поцеловал его.

Недоумевающий Эрик перевел глаза на меня:

— О чем она говорит?

— Не обращай внимания, Эрик. Пожалуйста, Элла…

Лицо Эллы исказилось и застыло в злобной гримасе. Она настаивала:

— Скажи ему правду! Теперь нет смысла ее скрывать. Для всех нас это дело прошлое. — Она подошла ко мне — я к тому моменту успел подняться со скамейки — и демонстративно взяла под руку.

— Что это значит, Джеймс? Что она имеет в виду? — Эрик пытался говорить тише, но я видел, как пульсируют вены у него на висках.

— Ничего, — ответил я.

— Неправда! — с вызовом воскликнула Элла.

Я взглянул на нее, пытаясь без слов сказать, что ей нечего бояться. Она отвернулась.

— Я не уйду до тех пор, пока ты не откроешь Эрику правду, — заявила она твердо. — Скажи ему, что любишь меня и поцеловал его, только чтобы доказать мне свои чувства.

— Он любит меня! — злобно выпалил Эрик. — Ты изо всех сил старалась разлучить нас, но у тебя ничего не выйдет! — Он сделал шаг ко мне. — Уедем, Джеймс! Уедем отсюда! — Он посмотрел на Эллу, глаза его яростно сверкали.

— Эрик… — начал я, подыскивая подходящие слова. — Я… я люблю Эллу. — Я осекся.

— А как же вчерашняя ночь? — Наши с Эриком глаза встретились, и я заставил себя выдержать этот взгляд.

— Я… это было не по-настоящему.

— Объясни ему, Джейми!

— Это было испытание, — выдавил я скрепя сердце.

— Какое испытание? — В голосе Эрика зазвучали пугающие ноты.

— Я должен был доказать самому себе…

— Что?! — с мукой выкрикнул Эрик.

И тогда я понял, что доказал лишь собственную слабость, однако было уже слишком поздно.

— Что ради меня готов на все! — Глаза Эллы сияли. Она прижалась ко мне.

От этого прикосновения, от вида ее торжествующей улыбки во мне поднялось возмущение, я выдернул у нее свою руку, испытывая приступ тошноты.

— Я не сознавал, что делаю, — пробормотал я Эрику хрипло.

— О нет, ты все отлично сознавал.

И мы, все трое, знали, что он прав.

22

Не помню, как мне удалось от них сбежать. Помню только, что мчался через фруктовый сад, поскальзываясь на покрытой инеем траве. Перед глазами стояли лицо Эрика и улыбка Эллы, при свете луны казавшаяся злобной гримасой. Я несся, не разбирая дороги, мимо застывших на морозе деревьев и неровно подстриженных живых изгородей, мимо безмолвного фонтана, зловеще выступавшего во мраке, бежал к огням дома, сиявшим передо мной, и не останавливался до тех пор, пока не оказался в ярко освещенном холле; пот лил с меня ручьем, на коленях выступила кровь (я несколько раз падал), руки покраснели и окоченели. Халат весь перепачкался в грязи.

В ту ночь я не желал больше видеть ни возлюбленную, ни друга, поэтому, стянув белье с-кровати в спальне, которую не так давно делил с Эриком, я разложил простыни и одеяла на полу в маленькой заброшенной каморке за кладовой. Я действовал быстро, беспокоясь, что кто-то из них вскоре вернется; когда все было готово, тяжело дыша и чуть не плача, я заперся в этой тесной темной комнате, подобно ребенку, что прячется от наказания.

Но и здесь я не нашел покоя, ибо образы и звуки наполняли все пространство каморки: прикосновение шершавых губ Эрика к моим, раздражающе сладкий аромат духов Эллы, безумный смех, лучистые глаза, силуэт Эрика у каменоломни, напуганного, словно раненый зверь.

Я уловил, как где-то далеко открылась и захлопнулась входная дверь, подумал, что ни один из них не обнаружит меня до самого утра, и испытал облегчение от этой мысли.

Задремал я, едва солнце показалось над верхушками деревьев, а когда оно взошло, уже спал глубоким сном без сновидений. Я отключился так основательно, что не слышал криков, и спрятался так хорошо, что Элле пришлось обыскать весь дом, чтобы обнаружить меня, когда они нашли его на следующее утро. Помню, как проснулся: все тело болело после ночи, проведенной на твердом каменном полу, Элла, выкрикивая что-то неразборчивое, неистово колотила в дверь.



…Эрик плавал лицом вниз в воде, в омуте каменоломни, покачиваясь на поверхности, словно обломок дерева. Четверо деревенских мужчин обвязались веревкой под мышками, спустились вниз, на резиновой лодке доставили тело к обрыву и, вытянув наверх, положили у скамейки, перед собравшейся там небольшой толпой.

Мы с Эллой стояли и смотрели, как они сначала привязывали веревки к тисам, потом осторожно спускались. Слышали шлепок, раздавшийся, когда их резиновая лодка коснулась мутной воды. Наблюдали, как двое из них добрались до него, различили плеск весел, увидели, как они затащили тело в шлюпку. При помощи лебедок и ремней Эрик начал свое тряское одинокое путешествие наверх, обратно к нам. Помню, как жутко выглядели глаза на восковом лице, как отвисла челюсть, каким невероятно тяжелым казалось тело, когда его укладывали на землю.

Доктор Петен засвидетельствовал смерть; его всегда цветущее, улыбающееся лицо на сей раз выглядело бледным и мрачным, волосы были растрепаны. В качестве предполагаемой причины смерти он назвал асфиксию при утоплении. Я наблюдал, как доктор молча заполняет бумаги, видел, как он опускается на колени перед моим другом, склоняется над его раздувшимся лицом, осматривает тело. И лишь заметив слезы в его глазах, осознал, что сам не плачу. Я онемел и застыл — отключился от суеты, какой обычно сопровождается смерть.

Я спокойно поздоровался с жандармом, проводил глазами тело Эрика — его уложили в «скорую помощь», чтобы отвезти куда-то для дальнейшего осмотра, выслушал соболезнования мадам Кланси и Жака, поблагодарил мужчин, вытащивших тело Эрика из каменоломни. Я стоял рядом с Эллой, словно во сне, а она объясняла жандарму, что Эрик приехал из Вожирара, чтобы вернуть мне забытую скрипку, приехал к концу ужина, мы с ней угостили его кофе и предложили ночлег, а он решил прогуляться перед сном и казался при этом совершенно спокойным — таким, как всегда.

Вскоре начали допрашивать меня. Я сообщил, что был одним из лучших друзей Эрика де Вожирара, но он никогда не упоминал о каких-либо неприятностях; что ночь была темной и он, на мой взгляд, упал в каменоломню случайно: Эрик был не из тех, кто сводит счеты с жизнью.

Лишь когда полицейский спросил, — известен ли мне адрес ближайших родственников покойного, реальность начала просачиваться сквозь обволакивавшую меня пелену тумана. Я представил Вожираров: Луиза бродит по рынку, закупает продукты к ужину; отец Эрика с серьезным видом сидит в кабинете в ожидании обеда; Сильви забирает сына из детского сада, расспрашивает малыша, чем он весь день занимался.

— Я с ними знаком, — сказал я жандарму.

— В таком случае, вероятно, будет лучше, если вы им сами сообщите, — предположил он. Это был маленький, нервный мужчина с добрыми глазами. Он признался мне, что видит смерть впервые.

Так что я сам позвонил на почту Вожирара, дождался, пока к телефону позовут Луизу, выдержал ее заботливые расспросы по поводу Леопольда и ответил, что все не так плохо, как казалось, и опасность ему уже не угрожает, мне пришлось терпеть, пока она выражала свою радость по поводу этой новости. А потом я сообщил об ужасном происшествии и услышал на том конце провода пронзительный крик матери, потерявшей сына. После чего мне пришлось отвечать на вопросы, которые она лавиной обрушила на меня, рассказывать о том, как Эрик отправился погулять ночью без фонаря и упал в каменоломню.

Я по-прежнему не плакал: не мог. Все еще пребывая в состоянии оцепенения, спокойный как мертвец, я занял свое место за обеденным столом вместе с Эллой, жандармом и доктором Петеном, ожидая прибытия Луизы и Эрика-отца, ни о чем не думая, ощущая лишь тупую головную боль и ритмичный прибой крови в висках. Временами останавливал взгляд на Элле, но не видел ее. Она, застыв в одной позе, курила одну сигарету за другой, но я не чувствовал запаха дыма.

Я знал, что никогда никому не открою причину смерти Эрика — и она тоже. Мне показалось, будет лучше, если его родители станут проклинать судьбу и трагическую случайность, чем всю жизнь гадать, из-за чего их сын покончил с собой.

Вожирары приехали к вечеру и со слезами на глазах кинулись меня обнимать. Мадам Кланси выскользнула из столовой и отправилась готовить две спальни: одну им, другую мне — на новом месте: я не мог заставить себя вновь войти в комнату, которую прежде делил с Эриком. Дожидаясь ее возвращения, я сидел с родителями друга и рассказывал, как их сын поехал за мной, чтобы привезти забытую скрипку, как он в приподнятом настроении отправился на прогулку, не взяв с собой фонаря, как мы с Эллой отправились спать, не подозревая, что он уже не вернется, о том, как его нашли утром…

Луиза выглядела спокойной, как и я. Она сидела рядом со мной, напряженно выпрямившись на стуле с высокой спинкой, положив руку на руку мужа. Эрик-отец плакал, совсем как Эрик-сын накануне ночью: громкие, страшные рыдания мужчины, непривычного к слезам. Его плач — единственное, что проникало сквозь окружавшую меня пелену. Мне казалось, что я слышу плач Эрика, чувствую теплые слезы на своем плече… И тут в моей памяти раздался его смех. Поначалу далекий и тихий, он постепенно становился все громче и звучал все ближе. И я увидел его лучившиеся радостью глаза, блеск белоснежных зубов, широкую улыбку. «Ну сейчас-то я заплачу», — подумалось мне, однако этого не произошло.

Заплакал я позже, когда пошел в спальню, которую прежде делил с Эриком, чтобы вернуть белье и одеяла, позаимствованные оттуда прошлой ночью. Хотя мысли и действия давались мне с трудом, я все же сообразил, что будет нехорошо, если их обнаружат в той темной комнатке рядом с кладовой, а посему, предоставив Луизе и Эрику-старшему беседовать с доктором Петеном, крадучись двинулся по сводчатому коридору, которым еще совсем недавно Элла вела нас с Эриком по дому.

В спальне все выглядело в точности так, как я помнил. Знакомый аромат лаванды, горящих дров и еще — поначалу я не мог определить, что это, — едва уловимый запах пота и лосьона после бритья. А потом запах проник мне в ноздри, и я упал на колени, закрыв лицо руками.

Пока я корчился на полу, послышался звук открывающейся двери, и я почувствовал, как Луиза опускается на колени рядом и обнимает меня длинными изящными руками с тонкими пальцами, которые унаследовал от нее Эрик. Мы начали молча покачиваться вместе, и я с ужасом ощутил на своем плече ее слезы, — возможно, в тот момент они смешивались с соляными разводами, оставшимися от слез ее сына.

— Вы не должны винить себя за то, что отпустили Эрика ночью одного, — сказала Луиза. — Он был отважным до глупости. Именно это мы в нем и любили. Да и вы, наверное, тоже.

Слушая слова матери моего друга, я чувствовал, что задыхаюсь: сейчас я предпочел бы, чтобы кто-нибудь вонзил мне нож в сердце.

Следствие пришло к выводу, что смерть наступила в результате несчастного случая, и Эрика похоронили на освященной земле — на маленьком кладбище у стен замка в Вожираре. Я в числе прочих нес гроб, и мои глаза были единственными, что оставались сухими в переполненной часовне с грубыми скамьями и норманнскими арками, а плечо мое было самым твердым из шести, на которые давил тяжелый гроб, когда его несли по проходу.

В тот день душа моя наполнилась мрачной решимостью человека, начавшего отбывать пожизненное заключение. Я наблюдал за своими действиями с отстраненным интересом, из какого-то дальнего уголка сознания — это было единственное убежище, какое мне удалось найти. На протяжении семи последующих ночей я почти не спал. Лицо осунулось, под глазами залегли тени. Усталость успокоила меня, благодаря ей я словно бы сумел позабыть о роли, доставшейся мне в последнем акте трагедии Эрика.

Я помню ту маленькую часовню, стоявшую высоко над городом, и шорох черных одежд прихожан, рассаживавшихся на скамьях из темного дерева. Величественное спокойствие Луизы, красные глаза Эрика-отца, гроб и Эрика в нем: выражение достоинства на спокойном бледном лице, неестественную аккуратность черных кудрей, причесанных в последний раз. Стоя перед гробом, в очереди из людей, желавших отдать последнюю дань уважения, я обнаружил, что мне нечего сказать, потому что тщательно убранное тело, лежавшее передо мной, не было Эриком — тем Эриком, с которым мы так беззаботно смеялись в кафе «Флориан». Душа покинула тело. И мне только и оставалось надеяться, что она обретет мир. В состоянии необъяснимого спокойствия я глядел на друга и пытался попрощаться, но не мог выдавить ни слова.