— Но пути через горы нет. Там же нет воздуха…

— Есть способ. — Тревер встал и продолжал с неожиданной резкостью: — Пусть не для всех и не сразу, но если пойдут двое или четверо, один из них сможет выжить… и он приведет сюда людей, располагающих более совершенной и надежной техникой, чтобы забрать и остальных. — Он посмотрел на Сола. — Рискнешь пойти со мной?

— Я все еще не доверяю тебе! Но все‑таки…

— Я тоже пойду, — неожиданно сказала Джун. — Я так же сильна и вынослива, как Сол.

Тревер долго смотрел на нее, но ничего не мог прочесть на ее лице… Сол пожал плечами.

— Но ведь это безумие! — пробормотал чей‑то голос. — Вы не сможете дышать там, на гребне. Там нет воздуха.

Тревер тяжело вполз через люк и вынес шлемы и кислородные баллоны, уцелевшие как будто специально.

— Мы будем дышать, — сказал он. — Эти… — Он подыскивал слова, чтобы объяснить, что эти контейнеры содержат самую главную составную часть воздуха. — Мы возьмем их с собой.

— А холод?

— У вас же есть отличные теплые шкуры. И клей. Я покажу вам, как делается защитная одежда. Или — оставайтесь здесь с Шеннечем.

Сол содрогнулся:

— Нет, уж лучше я попытаюсь.

Все последующие часы, пока женщины работали с мягкими шкурами и клеем, а сам Тревер трудился над неуклюжими шлемами, Шеннеч молчал.

Молчал, но не ушел. Тревер ощущал тень на своем мозге и понимал, что тот следил, хотя и не делал никаких попыток покушения на него. Рабы тоже следили за Тревером. Он видел страх и ненависть в их глазах, когда они смотрели на солнечный камень между его бровями.

Часам к трем дня все было готово. Они выглядели более чем неуклюже в трехслойной клееной меховой одежде. Лица были плотно обмотаны, а концы кислородных трубок пришлось держать во рту, поскольку не было возможности сделать шлемы герметичными.

Вечерние тени потянулись из долины, когда провожавшие оставили их, а трое пошли дальше: Сол впереди, Тревер — замыкающим. Шеннеч все еще молчал.

Все выше и выше поднимались они, помогая друг другу там, где одному было не под силу, в леденящем холоде и тишине.

Тревер знал, что они уже приближаются к проходу, потому что теперь с обеих сторон поднимались склоны, которых никогда не касались ни ветер, ни дожди. Грунт пошел под уклон, и идти стало гораздо легче. Они прошли гребень! Теперь — вниз, спотыкаясь и скользя… вниз, к воздуху. И тут наконец Шеннеч рассмеялся.

— Разумно, очень разумно бежать без корабля! Но вы вернетесь обратно с кораблем и возьмете меня на другую сторону мира. И я щедро вознагражу вас.

— Нет, — мысленно возразил Тревер, — нет, Шеннеч. Если мы доберемся туда, солнечный камень у меня извлекут, и мы вернемся за рабами, но не за тобой!

— Нет, Тревер, — с пугающе холодным спокойствием отозвался Шеннеч, — ты теперь мой. Весь твой мозг открыт мне, и ты не сможешь больше мне противиться.

Холод вошел в душу Тревера и заморозил ее. Сол и Джун спускались вниз, вдоль усеянного камнями края пропасти к воздуху, звукам и жизни. Он видел, как они бросили шлемы, и пошел следом, хватая холодный воздух изголодавшимися легкими. Шеннеч спокойно заметил:

— Мы в них больше не нуждаемся. Они могут быть опасными, когда ты доберешься до других людей. Распорядись ими.

Тревер ответил яростным отказом, но тут же его мозг был словно намертво сжат железной рукой.

«Ну, конечно, — подумал он, — здесь множество булыжников. Совсем не трудно столкнуть людей в пропасть…» — он шагнул к большому камню.

— Хороший способ, Тревер. Торопись…

— Нет, не буду! Я не хочу и не стану подчиняться ему! — крикнул он себе, но это было лишь эхо слабеющей воли, умиравшего я.

— Будешь, Тревер. И немедленно! Они подозревают…

Сол и Джун вернулись. Лицо Тревера, открытое теперь цепенеющему холоду, которого сам он почти не ощущал, видимо, рассказало им обо всем.

Тревер тонко завизжал:

— Берегитесь… Шеннеч… — и положил руку на камень, который должен был раздавить людей.

Но ведь есть и другой способ! Он, Тревер, принадлежит Шеннечу, пока жив, и все‑таки может избежать нового предательства народа Джун — просто не жить больше.

Он собрал последние остатки своей воли и покатился к краю пропасти.

— Нет, Тревер! Нет!

Мощный приказ Шеннеча остановил Тревера на самом краю обрыва. А затем руки Джун оттащили его от смертоносного провала. Он услышал, как хрипло прозвучал голос Сола:

— Толкни! Толкни его! Он — корин. Ты видела его лицо!

— Нет! — ответила Джун. — Он ведь готов был убить себя ради нас!

— Но им владеет Шеннеч! — снова выкрикнул Сол. Шеннеч и в самом деле владел Тревером. Подавив последнюю искру возмущения, он грубо скомандовал:

— Убей женщину и мужчину!

И Тревер попытался это сделать. Он был теперь полностью во власти Шеннеча, но Сол и Джун крепко держали его. Злоба Шеннеча хлынула через мозг Тревера. Он отбивался, но тщетно: ему стянули руки кожаным ремнем, а затем потащили за собой, так что он не мог повиноваться мысленному приказу Шеннеча.

Злоба Последнего угасала в страшной безнадежности. К Треверу вернулось собственное сознание, и в темноте своего усталого мозга он услышал отголосок горького крика:

— Я стар… Слишком стар…





Тревер медленно просыпался, то поднимаясь над черным океаном беспамятства, то погружаясь в него снова, и в короткие интервалы прояснения сознания понял, что лежит в постели, и у него болит голова.

Наконец забвение отступило. Открыв глаза, Тревер увидел металлический потолок.

— Значит, мы это сделали, — сказал он.

— Да, — ответил дружелюбный голос. — Это Солнечный Город, и вы здесь уже порядочное время.

Тревер повернул голову на голос — у кровати стоял доктор в голубовато — белом халате. Взгляд Тревера скользнул по нему, потому что он увидел главное — поднос на тумбочке, и на нем — темно — желтый мерцающий кристалл. Солнечный камень!

Доктор поспешил объяснить:

— Не беспокойтесь, все в порядке. Некоторое время у вас поболит голова, но любой согласился бы на это ради солнечного камня!

— А Джун и Сол? Где они?

— Они здесь. Тоже весьма странный народ. Ни с кем не разговаривают. Все вы — сплошная тайна, знаете ли.

Доктор вышел и вскоре вернулся с Джун и Солом. Они были теперь в современной одежде. На Джун она выглядела так же неуместно, как шелковое платье на леопарде.

Джун заметила улыбку в глазах Тревера и воскликнула:

— Не смейся надо мной никогда… никогда! Да, цивилизовывать ее — дело долгое. Сомнительно даже, что это вообще возможно.

Она постояла, серьезно глядя на него, а затем сообщила:

— Сказали, что завтра ты сможешь встать.

— Это хорошо, — обрадовался Тревер.

— Но ты должен быть осторожен некоторое время…

— Я буду осторожен.

Они больше не говорили, но по ее твердому серьезному взгляду Тревер понял, что Хьюго и ящеры прощены ему. Не забыты, но прощены. И теперь отношения между ним и Джун стали чем‑то гораздо большим и значительным, чем прежде.

Сол не выдержал:

— Мы ждем столько дней! Когда мы вернемся в Долину за остальными?

Тревер повернулся к доктору, с любопытством наблюдавшему за происходящим:

— Могу ли я нанять здесь корабль?

— Человек, имеющий солнечный камень, может получить почти все, что захочет, Тревер! Я поговорю насчет этого.





Зафрахтованный корабль нес их обратно в долину — минимум команды и двое техников — минеров, нанятых Тревером. Они высадились за пределами древнего города, и рабы хлынули к ним, отчасти обрадованные, отчасти испуганные воплощением древней легенды. Тревер объяснил Солу, что надо сделать. В черепах убитых коринов остались солнечные камни баснословной ценности. Надо пойти туда с рабами и взять камни.

— Но эти камни — зло, зло! — воскликнул Сол.

— В других мирах — нет, — ответил ему Тревер. — А твоему народу нужно будет где‑то обосноваться.

Когда это было сделано, Тревер кивнул техникам.

— Пора. Вход в катакомбы вон там, наверху. Техники ушли, взяв с собой тяжелый груз, который пришлось нести вдвоем. Вскоре они вернулись, уже без груза.

Тревер достал из кармана свой солнечный камень. Джун вцепилась в его руку:

— Не надо!

— Теперь это не опасно, Джун, — успокоил он. — У него не хватит времени сделать со мной что‑либо. А я чувствую, что должен поговорить с ним.

Он приложил солнечный камень ко лбу и мысленно позвал:

— Шеннеч!

И в его мозг вошло холодное и ужасное присутствие Последнего. Мысли Тревера были прочтены в один миг.

— Значит, это конец?

— Да, — подтвердил Тревер, — для тебя это конец, — он ожидал дикой реакции тревоги и эмоций, попытки захватить его мозг, предотвратить свою гибель.

Но этого не произошло. Наоборот, от него пришел потрясающий импульс радости.

— Как… Значит, ты хочешь, чтобы я это сделал?

— Да, Тревер! Да! Я подумал, что ждать смерти еще столетие — слишком долго и скучно. А это освободит меня сразу!

По приказу Тревера корабль взмыл к небу. Последовало новое указание — и город внизу взорвался огнем и камнем вокруг входа в катакомбы.

Часть вторая

Зона дельта — си

Герой — одиночка, который не терпит одиночества — именно так ощущал себя Тревер. Может быть, потому, что обстоятельства в последнее время складывались не в его пользу, его все чаще посещали апатия и тоска. Он вдруг ясно начал осознавать свою неприкаянность и то, что уже давно не юнец, для которого авантюрные приключения интересны и ценны сами по себе, как возможность лишний раз испытать собственные силы и выяснить их предел. Сорок лет — такой нелегкий возраст, когда человеку свойственно подводить определенные итоги прожитой жизни. Оглядываясь назад, Тревер невольно задумывался о том, что его деятельность до сих пор была совершенно бесплодной. Да, он много и вдохновенно сражался и побеждал, достиг той степени состоятельности, когда уже не требуется вкалывать до седьмого пота и рисковать жизнью ради хлеба насущного, стал достаточно известным человеком… скорее, скандально известным.

Собственно, именно последнее соображение и явилось причиной его нынешнего глубокого уныния, а также полного нежелания просыпаться, хотя утро явно затянулось и успело плавно перейти в середину дня. Тревер всегда предпочитал ночь, в темное время суток был невероятно активен и трудоспособен. Продрать же глаза утром — мучение. Особенно если он чувствовал себя так погано, как сегодня. Впрочем, Тревер надеялся, что его хотя бы никто не потревожит.

Зря надеялся.

Миновав все защитные устройства, призванные охранять его покой, в комнату бесцеремонно ворвался Фрэнк Рейнольдс. Этот ужасный человек, бич Божий, дитя дьявола, распахнул дверь так, что она с размаху хлопнулась об стену, стянул с Тревера простыню и в довершение всех бесчинств весьма ощутимо шлепнул его по заду.

— Подъем, Тревер.

— Изверг, я тебе сейчас ноги выдерну!

— Ты что, обиделся? — искренне изумился Рейнольдс, хлопая белесыми ресницами. — Я пробовал с тобой связаться, но все переговорные устройства отключены, вот мне и пришлось явиться лично и проверить, уж не подох ли ты вообще.

— Благодарю за заботу, — процедил Тревер. Нехотя поднявшись, он направился в ванную и по пути бросил через плечо.

— А теперь, когда ты убедился, что я почему‑то все еще жив, убирайся.



Фрэнк тяжело вздохнул, но с места не сдвинулся. Это был высоченный блондин, обладавший омерзительно — классическими чертами лица, великолепными мускулами и мозгами гения. По росту Тревер со своими пятью футами десятью дюймами едва доставал ему до плеча, а тягаться с Фрэнком в области точных наук не взялся бы и за все золото мира. Единственным, в чем они были приблизительно равны, являлось умение сражаться — меньше всего старина Фрэнки напоминал засушенного ученого головастика, хотя и был по натуре жутким занудой, педантом и поборником высокой морали. Но хорошая драка по всем правилам боя была столь же мила его сердцу, как и пространные рассуждения о свойствах d — кварков и их отличиях от t — кварков. В свои тридцать восемь Рейнольдс собрал полную коллекцию всевозможных наград, научных титулов и премий в области освоения новейших космических технологий, да еще и лично, со свойственной ему въедливостью, испытывал собственные изобретения. Не человек, а настоящий ходячий эталон, он, ко всем прочим недостаткам, был давно женат, причем это чудовище никогда даже в мыслях не изменяло своей супруге. Отчего он испытывал дружеские чувства к Треверу, понять было сложно. Наверное, из неутолимого любопытства к созданию, столь же непохожему на него, как меркурианский хвостатый джунго на морскую змею с Ганимеда.

Тревер сунул голову под струю ледяной воды и, постояв так с минуту, почувствовал, что жизнь — не безнадежно мрачная штука. Он слабо надеялся на подарок судьбы — бесследное исчезновение Фрэнка к тому моменту, когда вернется в комнату. Увы, тот и не подумал никуда исчезать, а сидел за столом в любимом кресле Тревера, вытянув длинные ноги и терпеливо дожидаясь возвращения приятеля.

— Итак, — начал Фрэнк отвратительным менторским тоном педагога, делающего суровый выговор школяру, — ты уже знаешь, что твои последние выходки вынудили Межпланетарный Совет склониться к решению о депортации?

— То есть меня хотят выгнать с Земли? — уточнил Тревер. — Почему это?! Я добыл солнечные камни, стал богатым человеком, приобрел себе этот вот особняк и теперь, получается, не имею права спокойно в нем жить?

— Но ты не живешь спокойно, а устраиваешь бесконечные скандалы, словно какой‑то дикарь, напиваешься до… ну, вот объясни, как ты мог публично оскорбить супругу главы Совета, принявшись целовать ее в присутствии всех членов межгалактической группы координации?

— Но я, — Тревер озабоченно поскреб трехдневную рыжеватую щетину на подбородке, — не собирался никого оскорблять. Это был просто знак внимания к симпатичной женщине, галантный жест. Мне показалось, она вовсе не была возмущена или шокирована. Я же не тащил ее в постель и… — по мере того, как он говорил, Тревер распалялся все больше, — не совершил ничего предосудительного! Я не мальчишка — подросток!

— Судя по твоим действиям, именно так, — Фрэнк пожал плечами. — Понимаю, лучшая защита — нападение. Но ты, вероятно, не помнишь, что произошло потом, когда ты вцепился в нее, как клещ, выкрикивая всякие непристойности и устроил настоящий дебош.

Тревер сжал руками виски.

— Избавь меня от этих подробностей, — простонал он. — Да, кажется, я серьезно влип. И что мне теперь делать? Убираться на Меркурий, поджав хвост, точно собачонка, сожравшая кусок хозяйской колбасы, или застрелиться?

— Ты не учишься на прошлых ошибках, — заметил Рейнольдс. — Вот что самое скверное, Тревер.

— Свари мне кофе, приятель. Хотя бы из чистого милосердия.

— Из чистого милосердия тебя бы следовало высечь, — проворчал Фрэнк. — Но у меня есть предложение получше.

— Да? Какое же? — по счастью, Рейнольдс внял его мольбам и занялся кофе, через пару минут поставив перед Тревером чашку с этим бальзамом. После нескольких глотков Тревер почувствовал себя заметно лучше, и Фрэнк по наивности решил, что с ним стало возможно разговаривать серьезно.

— Тебе ведь известно, что на Совете мой голос имеет определенный вес. И когда зашла речь о тебе, я сказал, что ты мог бы выполнить одно задание и напомнил присутствующим, что ты невероятно умен, вынослив, обладаешь огромным бесценным опытом дальних экспедиций и физически прекрасно подготовлен к действиям в неординарных ситуациях.

— Да, сэр, — язвительно подтвердил Тревер, прижав руку к сердцу. — Такая характеристика делает мне честь. И в каких же условиях вы прикажете проявить свои неоспоримые достоинства? В аду, очевидно?

— Прекрати изощряться в сомнительном остроумии, — поморщился Фрэнк. — Всего лишь на Меркурии.

— А, так все же депортации мне не избежать!

— Но при этом тебя не выкинут с Земли пинком под зад без права возвращения в течение десяти лет. Ты выполнишь определенную работу и полностью реабилитируешь свою пошатнувшуюся репутацию.

— Или меня там убьют.

— Значит, убьют, — согласился Фрэнк. — Что тоже неплохо. Мертвые сраму не имут, не нами сказано.

— Всего лишь из‑за невинного поцелуя, — взвыл Тревер. — Это уж слишком.

— Можно сказать и так. Не стану спорить! И еще из‑за невинной дружеской потасовки с координатором Эллиотом, во время которой ты сломал ему челюсть в двух местах и выбил глаз. А также из‑за невинного управления флаймобилем, когда ты был мертвецки пьян и при том отключил автопилот, едва не устроив катастрофу. Вспомни невинный погром в отеле, где ты, видите ли, искал скрытые системы наблюдения и уничтожил целый этаж. Продолжать?

— Достаточно, — Тревер с отсутствующим видом улегся на смятую постель.

— Джун как‑то умудрялась сдерживать твою варварскую натуру, — заметил Рейнольдс, — но когда ее терпение иссякло, ты пустился во все тяжкие.

— Ты садист, который ловит кайф, посыпая душевные раны лучшего друга крупной солью, — с укором заметил Тревер. — И не стыдно? Джун! Да я только о том и думаю, как бы наладить с ней отношения. Конечно, я свалял дурака, расставшись с нею…

— Думай лучше о моем предложении.

— Это невозможно, я его еще толком не слышал.

— Естественно, ведь ты мне и слова сказать не даешь. Вставай, натяни для приличия штаны, поскобли физиономию, если не собираешься отпускать бороду, приведи себя в порядок, и я все объясню подробно.

— А еще какие гигиенические процедуры прикажете произвести, сэр? Может, обрезание?..

— С меня хватит, — Фрэнк решительно поднялся. — Я слишком ценю свое время, чтобы тратить его на пустую болтовню с таким неблагодарным негодяем, как ты. Пеняй на себя, приятель.

— Постой. — Тревер скатился с постели и, прыгая на одной ноге, отчаянно пытался другой попасть в штанину. — Я… уф! я все понял и готов тебя выслушать.

— Ладно, — смягчился Фрэнк, — десять минут я готов подождать.

Спустя отведенное ему время, Тревер предстал перед ним в куда более пристойном виде и постарался убедительно изобразить почтительное внимание.

— Ты знаешь, что во втором поясе Меркурия существует небольшая по площади область, именуемая Чашей Богов, — начал Фрэнк. — Говоря проще, зона дельта — си.

— Чаша Богов звучит поэтичнее.

— Мне не до поэзии. Она является ареалом обитания уникальной немногочисленной расы людей, обладающих принципиальным генетическим отличием от всех без исключения иных представителей разумной части Галактики. А именно, это племя не способно к уничтожению себе подобных.

— Да, это настоящий рай, где бывает все что угодно, кроме убийств. Эти люди находятся на довольно низкой ступени цивилизации, но даже не охотятся. Я с ними общался, и…

— Не ты один, — прервал его Фрэнк.

— Мы с Джун именно туда отправлялись в свадебное путешествие, — все же счел нужным договорить Тревер. — Лучшее время моей жизни.

— Рад за тебя. Ну, так вот, с некоторых пор эти поразительные создания начали вымирать. Их дети рождаются с неким отклонением, несовместимой с жизнью патологией развития, и погибают, не достигнув даже пятилетнего возраста.

— Все их дети?..

— Только мужского пола.

— Но почему? Что произошло?

— Точно никто не знает. Совет принял решение отправить туда мобильную лабораторию, чтобы выяснить причину этого прискорбного феномена и остановить катастрофу.

— Так. А я при чем? Я воин, а не генетик. Естественно, я готов сделать все, что в моих силах, тут и думать не о чем, но смогу ли я при таких обстоятельствах быть максимально полезным, вот в чем дело! Фрэнки, да я за этих бедолаг буду сражаться, пока в том остается смысл…

Серо — стальные глаза Рейнольдса потеплели.

— Я знаю, Тревер. Порой ты ведешь себя как редкостный негодяй, но с сердцем у тебя все в порядке. Когда ты одержим очередной ослепляющей доминантой субъективного восприятия…

— Любовью, — поправил Тревер. — Проще говоря.

— Я склонен к более точным определениям. Но не важно. Ты сумеешь найти и уничтожить того, кто виновен в сбое генетического кода обитателей зоны дельта — си.

— Он — конкретный человек?

— У меня есть определенные соображения на сей счет. Ты знаешь о строжайшем запрете на физический контакт с представителями этой расы. Давно известно, что подобный опыт мог оказаться для нее роковым. Но кто‑то нарушил запрет и тем самым занес человеческий ген уничтожения в код обитателей Чаши Богов. А убийцы просто не могут там развиваться. Это моя личная версия развития событий, но ее еще предстоит доказать. Или опровергнуть. Отрицательный результат лучше, чем никакой. Теперь, что касается уровня твоей подготовки. Ты отправишься не один.

— Понятное дело. А с кем?

И тут Фрэнк заметно смешался, что было весьма странно для обычно вполне уверенного в себе человека.

— Э — э… щекотливый вопрос. Понимаешь, я… преступил один закон…

— Ты?! Закон?! Поверить не могу, чтобы ходячая добродетель чем‑то себя запятнала!

— И тем не менее. Я занялся клонированием и создал двойника.

— Что?..

— Абсолютно идентичного конкретной биологической особи, — с несчастным видом выдавил Рейнольдс, опустив голову.

Ничего невозможного в самом факте, о котором он говорил, не было — клонирование стало вполне доступным еще несколько веков назад, однако было признано недопустимым и приравнено к тягчайшему преступлению наравне с зомбированием, что было зафиксировано в Своде Законов.

— Кто послужил прототипом, Фрэнк? Валяй, бей, раз уж замахнулся.

— Ты, Тревер! Я всегда тобой восхищался, за исключением твоих размытых моральных принципов и импульсивности…

— Ага. Тебе захотелось меня исправить — так, слегка усовершенствовать. И ты этим занялся. Успешно?

— В целом да, но он… у него ускоренное развитие, приблизительно год за десять.

— Значит, и жить ему всего ничего?

— Нет. Я сделал все, чтобы это остановить, и сейчас он биологически примерно в твоем возрасте, а дальше сможет существовать как обычный человек.

— И о нем никто не знает?..

— Кроме меня и Идис, — Фрэнк имел в виду свою жену. — Он живет с нами как член семьи. Идис его обучает…

Тревер не выдержал и расхохотался, сгибаясь от смеха пополам.

— С ума сойти, Фрэнки, чертов ты авантюрист! Мой двойник!.. Это надо же выдумать! Это что получается, вроде брата — близнеца, точно? И ты молчал, как рыба, сколько, выходит, лет?

— Четыре года… А теперь я подумал, почему бы не послать в зону дельта — си тебя и… его. Вместе. Что же касается меня, то я намерен сам отправиться с вами. Троих вполне достаточно. Ну, что ты скажешь? Согласен?..

— Еще бы. Только два вопроса: как ты намерен скрыть его присутствие на корабле? Человек все‑таки не иголка. И — для начала, может, ты нас с ним познакомишь? Ужасно хочется взглянуть на этого придурка. Как хоть его зовут? Надеюсь, у тебя хватило гуманности попросту не присвоить ему серийный номер вроде «Ти — дабл ю — сто пятнадцать»?

— Идис назвала его Джошуа. В честь непорочного зачатия. Имя, в принципе, вполне обычное…

Спустя пять минут взрывы хохота Тревера перешли в икоту.





Тревер стоял в проеме двери, небрежно опираясь на косяк, и наблюдал за Идис, хорошенькой блондинкой, впрочем ненамного уступавшей своему блистательному супругу в плане интеллекта и страсти к теоретическим научным изысканиям. Сейчас она сосредоточенно изучала какой‑то распечатанный текст, но, заметив Тревера, улыбнулась.

— Джош, солнышко, ты уже закончил тренировку?

— Даже не приступал, — хмыкнул Тревер. — Смотря что ты имеешь в виду, дорогая мамочка.

— Что… Джош? Ой… Тревер! Фрэнк ведь предупредил меня, что ты должен прийти! Извини. Он рассказал тебе о…

— Да ладно извиняться. «Джош, солнышко…», — передразнил он беззлобно, в точности повторив ее интонацию. — Меня вот сто лет так не называли. Было даже приятно. Мы с ним действительно настолько похожи? Впрочем, дурацкий вопрос, когда речь идет о клоне.

— Я его вырастила, Тревер, — серьезно произнесла Идис, — и отношусь к нему соответственно. Это не повод для шуток. Фрэнк, может быть, и совершил тяжкое преступление, создав Джошуа, но теперь нам всем придется с этим жить. А ему тяжелее, чем всем остальным. Надеюсь, ты сумеешь проявить тактичность.

— Что‑то в отношении меня ни о какой тактичности речи не было, — проворчал Тревер. — А я еще должен с кем‑то церемониться. Впрочем, не переживай, ничего плохого я ему не сделаю, парень, действительно, ни при чем.

— Тревер, пока Фрэнк не привел его, я хочу сказать… — Идис, сложив руки на коленях и встревоженно, снизу вверх, глядела на него. — Джош был… когда он родился, он был таким маленьким, беспомощным созданием со светлыми волосиками, таким… одиноким, ведь по сути он не имел даже настоящих родителей, никого, кто мог бы любить его… и я сразу безоглядно к нему привязалась. Фрэнк говорил, что я не должна настолько глубоко пускать его в свое сердце, но у меня не получилось иначе. А сейчас он по своим физическим данным нормальный взрослый человек, мужчина, но я же не могу сбрасывать со счетов то, что на самом деле ему всего четыре года! Не могу просто выбросить это из головы, взять и забыть все, через что мы прошли с ним вместе. Например, как он мучился, когда у него начался ускоренный бурный рост, и он рыдал от боли в растянутых мышцах, не поспевавших за стремительным ростом костей скелета. Как мы боялись, что Фрэнк не найдет способа остановить старение его организма, хотя эксперименты шли постоянно, острый эксперимент, ты знаешь, это так называется. — Идис замолчала, пытаясь справиться с подступившими к горлу слезами.

Тревер молча смотрел на нее и чувствовал, как в сердце его закипает гнев. Как же Рейнольдс мог так жестоко поступить с этой женщиной, не понять, что Идис, не имевшая собственных детей, неизбежно отдаст всю свою нерастраченную, невостребованную материнскую нежность маленькому созданию, нуждавшемуся в ее участии! Острый эксперимент этого параноика прежде всего разбивает сердце его жены, а Фрэнку, похоже, на ее чувства наплевать. Тревер присел на корточки рядом с женщиной и слегка обнял ее.

— Не переживай ты так. Я о нем позабочусь. Конечно, я не гений, и ай — кью у меня куда ниже, чем у Фрэнка, но постараюсь, чтобы Джошу было хороню. Ты мне веришь? Ну, перестань плакать. Если он увидит, как ты встревожена, это может сразу испугать его, а у Джоша на сегодня и так будет достаточно потрясений.

Идис вскинула на него глаза и неуверенно улыбнулась, а затем, протянув руку, потрепала Тревера по волосам.

— Не знаю насчет ай — кью, но ты очень добрый, — сказала она, — а это дорогого стоит.

Почувствовав на себе чей‑то взгляд, Тревер обернулся. И хотя он в принципе был готов к тому, что должен увидеть, все‑таки невольно вздрогнул, как если бы внезапно натолкнулся на зеркало.

— Привет, Джошуа, — Тревер поднялся и протянул своему отражению руку. Чуть помедлив, тот сжал его кисть, уверенно и сильно.

— Привет. Ты — Тревер, да?

— И почему меня не удивляет, что ты об этом догадался, парень?.. А ты ничего.

— Ты тоже.

Даже их голоса звучали совершенно одинаково. Правда, во всем остальном сходство казалось абсолютным лишь на первый взгляд. Во — первых, цвет кожи Джошуа был заметно светлее. И он выглядел несколько моложе Тревера — лет на пять. Ну и, разумеется, без всяких шрамов на теле, отметин, оставленных многочисленными сражениями и всевозможными опасными переделками. Оба пристально разглядывали друг друга, вольно или невольно сравнивая. Идис переводила глаза с одного на другого.

— Ну что же, я рада, что вы наконец встретились, — весело произнесла она, — рано или поздно это должно было произойти. Джош, а где Фрэнк?

— Обещал подойти чуть позже. Наверное, хотел, чтобы мы познакомились без него.

— Ох, сказал бы я ему… — покачал головой Тревер.

— Ты недоволен, что я есть? — прямо спросил Джошуа.

— Нет, я против тебя ничего не имею. Просто все это так… странно. До сих пор я был один, и вдруг нас — двое. Тут кто угодно почувствует себя не в своей тарелке, согласен? Ну да ничего, привыкну.

Джошуа улыбнулся. Такой знакомой, такой его, Тревера, улыбкой, что тот почувствовал, насколько этот чужой человек на самом деле близок ему. И похож по сути, вот что главное, вот что важнее всего внешнего. Потому что душу нельзя подделать, копировать, клонировать, а Тревер отчего‑то всегда был убежден, что ее зеркало вовсе не глаза, которые лгут куда чаще, чем хотелось бы, а именно манера улыбаться. Герой — одиночка, который не терпит одиночества, всплыло в памяти Тревера. Это он так думал о себе всего меньше суток назад. Неужели? Сейчас он уже не ощущал прежней безнадежности и пустоты.

— Привыкнем, — поправился он. — Ты чудо, Джошуа. Ты сам‑то это понимаешь?





Тревер очнулся от холода. Он был совершенно один и сидел на земле в лесу, прислонившись спиной к стволу дерева. Вероятно, в таком положении ему пришлось провести много часов, потому что от неудобной позы затекло все тело, и когда Тревер решился встать, мышцы отозвались непроизвольными сокращениями, причинившими острую боль. Вокруг была почти кромешная темнота. Ощупав себя, Тревер прикоснулся к чему‑то липкому в районе левой ключицы и понял, что это кровь. Значит, его ранили, но где, кем и когда? Память возвращалась фрагментами, из которых далеко не сразу удалось составить целостную картину.

Он развел костер — чему — чему, а этому был давно и настолько неплохо обучен, что действовал почти не задумываясь. Дальше оказалось сложнее. Тревер определил, что в его теле прочно засело нечто вроде осколка, стало быть, ему предстоит выступить разом в двух ипостасях, пациента и хирурга, то есть вырезать из собственной плоти это самое «нечто». Сумеет ли он осуществить подобную, мягко говоря, неприятную процедуру прежде, чем потеряет сознание? Тревер отцепил от пояса нож и прокалил лезвие в пламени костра. Героем быть вовсе не обязательно, и значит, можно самозабвенно орать. Он прижал к груди подбородок и, скосив глаза влево, вонзил клинок в тело. Треверу несказанно повезло, что инородный предмет застрял не в кости. Заорать, кстати, он не смог — горло сжало до размеров соломинки, зато слезы хлынули сами собой, и операцию пришлось завершать вслепую. Покончив с этим и сумев, наконец, сделать судорожный вдох, Тревер было собрался отшвырнуть в сторону то, что извлек на свет — не хранить же, словно бесценный трофей? — но удержался от этого движения. То ли из желания немного отодвинуть еще один мучительный момент — ему предстояло остановить кровь, приложив раскаленный клинок к открытой ране — и он не был вполне готов сделать подобное, то ли из иных, не до конца осознанных побуждений, однако он повертел предмет в ладони и пристально взглянул на него. Бронзовый наконечник стрелы — тонкий, длинный, да еще и с зазубринами — такой не сразу вытащишь. Тревер, стараясь быть последовательным, все‑таки прижег рану и коротко вскрикнул, а потом на пару минут вырубился начисто. А когда сознание вернулось, наконечник никуда не исчез, издевательски поблескивая в багрово — желтых отсветах костра. Тревер поднял его — пальцы противно дрожали. Он был теплым и источал запах крови. Тревер попытался сунуть его в карман комбинезона и тут сообразил, что одежда вовсе не та, в которую он, по идее, должен быть облачен. Вместо комбинезона на нем были штаны из грубой холстины, почти такая же рубашка и кожаная безрукавка, а на ногах — высокие, плотно облегающие щиколотку сапоги, зашнурованные прочными кожаными ремешками по внешней поверхности ноги. Помимо прочих мучений, Тревер страдал от жажды — язык распух в пересохшем рту, глотка горела.

Поиски воды быстро увенчались успехом — шагах в двадцати удалось обнаружить узкий, чистый и холодный ручей. Он пил, точно собака, встав на колени и захлебываясь, пока желудок судорожно не сжался, разом вытолкнув все содержимое. Отдышавшись, Тревер сделал еще с десяток глотков, на сей раз воду удалось удержать… В крови наверняка бродил яд от отравленного наконечника. Тревера продолжало бросать то в жар, то в холод, но он не сомневался, что выживет. Обязан выжить! Он слишком близко подошел к разгадке, к цели своего путешествия.

Здесь, в Чаше Богов, никто из местных обитателей не мог выстрелить в него, попытаться убить. Доказательство того, что иная, чуждая сила здесь присутствует, причем совсем рядом, было очевидно — Тревер сжимал его в кулаке.

Зона дельта — си. Чаша Богов. Благословенный крошечный оазис надежды на чудо, на то, что возможно невероятное: люди, не способные уничтожать других одушевленных существ — был осквернен вторжением кого‑то настолько циничного, чтобы превратить рай в преисподнюю. Никогда, никто прежде не погибал здесь от руки сородича! Умирали — да, от болезней, укусов ядовитых тварей, стихийных бедствий, старости, но сами не сеяли смерть, а потому и оружия, даже самого примитивного, не знали. Тот, кто сделал это — чужак, изгой, обосновавшийся здесь, чтобы продолжать сеять зло. Хуже того — он рядом. Совсем рядом. Наблюдает, выжидает, готовый в очередной момент нанести новый удар.

Тревер замер, чутко прислушиваясь к звукам леса, пытаясь выделить среди них тот, в котором таится опасность. Он всем существом ощущал присутствие врага, и с каждым мгновением это чувство усиливалось. Если ему сейчас придется вступить в бой, трудно сказать, чем это закончится — он был слишком слаб, чтобы сражаться достойно, особенно учитывая, что не имеет никакого представления о своем возможном противнике, и стоит тому напасть первым, шансов победить будет ничтожно мало. «Только не паникуй, парень, — сказал себе Тревер, — успокойся. Иначе ты обречен. Холодная голова — половина успеха». Но его голова в прямом смысле не была холодной. Волны усиливавшегося с каждым мгновением жара накатывали одна за другой, перед глазами все плыло, а ставшие ватными ноги дрожали. Отличная мишень, легкая добыча — вот что он сейчас представлял собою. И если охотник рядом, лучшего момента для нападения ждать ему незачем.

— Ну, иди сюда, — прохрипел Тревер. — Кто бы ты ни был, давай, не тяни. Попробуй добить меня, сволочь. Или ты боишься меня даже… такого?!

Он заставил себя выпрямиться в полный рост, сделал несколько шагов и рухнул лицом вперед, нелепо споткнувшись о выступающий из земли корень. Опираясь на руки, попытался подтянуть колени и встать, приходя в отчаяние от собственного бессилия.

Кто‑то подошел к нему, Тревер слышал легкие осторожные шаги и негромкое сосредоточенное сопение. Вот и все. Сейчас его попросту прикончат, а он даже не сможет дорого продать свою жизнь.

— Ты умираешь? — услышал он.

Голос, определенно, был детским, и в нем смешивались тревога и неукротимое любопытство.

— Не хотелось бы, — выдавил Тревер, сумев повернуться так, чтобы видеть своего собеседника.

Ребенок присел на корточки, разглядывая его большущими, в пол — лица, глазами, судя по всем признакам, он принадлежал к расе дайонов, будучи аборигеном Чаши Богов.

— Ты не убийца, — Тревер испытал огромное, невероятное облегчение.

— Не… кто? У — бий — ца? Нет, меня зовут Одо.

— Одо. Конечно, приятель. А я Тревер. Вот, теперь мы знакомы. Помоги мне…

— Я не смогу тебя нести, ты большой и тяжелый, — Одо озабоченно шмыгнул носом, склонив к плечу идеально круглую, как шарик, голову. — Что с тобой? Тебя змея укусила?

— Примерно так. Далеко до деревни?

— Не очень. Я сбегаю, позову людей. Ты не умирай пока совсем, ладно? Обещаешь?..

— Попробую. Одо, ты был один или…

— Одна. Ты не отличаешь мальчика от девочки? Это потому, что тебе совсем худо.

«Хуже, чем ты думаешь, крошка, — мысленно продолжил разговор с нею Тревер, когда Одо скрылась из поля его зрения. — Еще и потому, что ты не мальчик. Возможно, в твоей деревне их уже и не осталось».

Он чувствовал, как чьи‑то руки поднимают его, перекладывая на подобие носилок, сооруженных из двух тонких деревянных брусьев с натянутой между ними мешковиной, но не мог ни разлепить ставшие свинцовыми веки, ни сказать что‑нибудь. Затем с него снимали одежду и обтирали пылающее тело смоченной в воде тканью, стараясь унять жар. Забытье перемежалось относительно ясными проблесками сознания. Дайоны с их примитивной медициной едва ли могли справиться с его состоянием, а где сейчас Фрэнк и Джошуа, он не знал и не имел никакой возможности с ними связаться. Оставалось довериться людям, прилагавшим все усилия, чтобы спасти его, и, конечно, бороться самому.

Постепенно Тревер начал осознавать окружающее, хотя по — прежнему почти все время спал. Левая рука страшно распухла и продолжала болеть, стоило к ней прикоснуться или неловко пошевелиться, изменив положение тела. В основном им занимался местный знахарь, похожий на негатив старик с темной, даже более темной, чем у Тревера, кожей и белыми волосами, короткими жесткими спиральками покрывавшими его голову — Одо, как выяснилось, приходилась ему внучкой. Тревер, как мог, пытался объяснить им, кто он такой, и просил рассказать, где расположена деревня, надеясь определить свое местонахождение, но старый Хесвур запросто уходил от ответа, притворяясь безнадежно глухим, едва речь заходила о чем‑то, чего он не желал слышать, а Одо, похоже, получила указание не трепать языком без крайней необходимости. Другие дайоны в хижину заходили редко и ненадолго. Наверняка, Фрэнк со своей стороны сейчас делает все, чтобы разыскать его, но пока эти усилия явно безуспешны. Плохо было и то, что он так и не вспомнил обстоятельств, которые привели его в лес. Тревер отлично представлял себе все предшествовавшие этому события, последним из них было вскрытие умершего маленького дайона, Фрэнк показывал Треверу изменения, происшедшие с внутренними органами несчастного… а дальше наступал провал. Словно кто‑то начисто стер часть информации, вычеркнул, вырезал ее из памяти Тревера. Если это амнезия, то уж слишком избирательная, необъяснимая…

Одо старательно следила за тем, чтобы Тревер не отказывался от еды, необходимой ему, чтобы восстановить силы. Увы, то, что шло в пищу дайонам, было, с его точки зрения, изрядной гадостью. Вегетарианство само по себе не так уж плохо, но дайоны не признавали также ничего острого и соленого, питаясь, в результате, безвкусной жвачкой. Некоторое время, особенно если ты любитель экзотики, это можно вытерпеть, но потом вынудить себя глотать такую дрянь становится все труднее, да и вид у нее просто отвратительный — серовато — зеленая масса. Надо быть очень голодным, чтобы ее поглощать, но у Тревера начисто отсутствовал аппетит.

Его очевидные мучения подвигли Одо на то, чтобы приносить ему в основном свежие фрукты, растущие в здешних лесах в изобилии, по вкусу напоминавшие недозрелые бананы, но способные примирить странного чужака с непривычными ему условиями. Тревер оценил ее старания, но уже через пару дней банановой диеты желудок отчаянно взбунтовался, и бедной Одо пришлось пожинать плоды собственного милосердия, поскольку вставать и тем более достаточно быстро двигаться он пока не мог. Тревер из‑за этого испытывал невероятные моральные страдания. Знахарь, приготовив какой‑то терпкий отвар с вяжущим вкусом, довольно быстро избавил его от дополнительных физических неудобств, сопроводив чашу с лекарством довольно пространным замечанием:

— Нельзя идти против воли богов даже в мелочах, они этого не прощают. А если они посылают кару за что‑то, следует не спорить, но принимать ее во избежание худшей.

— Но по твоей логике получается, если меня ранили и чуть не убили, то это кара богов за какие‑то мои прегрешения. Тогда зачем ты спас мне жизнь? — спросил Тревер.

— Они же и привели тебя ко мне, а я исполняю свой долг. Теперь они посмотрят, усвоил ли ты урок, и потом решат, как поступить с тобой дальше.

Примечательно, что Хесвур не спрашивал Тревера, как вообще получилось, что тот ранен рукой человека, хотя старика это обязано было удивить. Он‑то, в отличие от Одо, должен был понимать, что «змея» здесь ни при чем.

— Один чужак сделал с другим то, чего мы не можем.

— Конечно. Дайоны не убивают, — подтвердил Тревер.

Хесвур гневно сдвинул брови.

— Нельзя произносить слова, приносящие радость демонам, и нельзя даже думать. Больше так делать не смей.

— Какие слова? — не понял Тревер, но тут же догадался. — Уби…

Он не договорил. Хесвур рывком запрокинул ему голову и влил в рот какую‑то несусветную мерзость, от которой свело челюсти, а из глаз брызнули слезы. Тревер едва не захлебнулся и отплевывался не меньше нескольких минут.

— Это очистит твой язык, — объяснил знахарь. — Чтобы ты не навлек беду на всех нас.

Он покинул хижину, оставив Тревера в одиночестве переживать унижение. Появившаяся чуть позже Одо сочувственно произнесла:

— Хуже всего мысль, потом слово, и лишь затем действие. Ты разве этого не знал? Все дайоны знают.

— Твой дед, надеюсь, мысли не умеет читать?

— Умеет, а как же. Это проще простого. Мы вообще чаще думаем, а не говорим вслух между собою. Но ты чужак, ты почему‑то так не можешь. Дед знает это. И он еще знает, что ты не умеешь следить за мыслями, они у тебя сами возникают. Ты им не хозяин. Поэтому он не наказывает тебя, чтобы ты не думал плохое. Но и не разрешает другим людям к тебе приходить.

Вот оно что! Дайоны контролируют свои мысли, как другие расы — речь. И он в их глазах выглядит примерно так же, как люди воспринимали бы идиота, непрерывно бормочущего все подряд. А поскольку в его мозгах полно грязи, Хесвур оберегает сородичей от этого потока брани. За исключением своей юной незаменимой помощницы, Одо, которой поневоле приходится «выслушивать» его бред.

Прежде, когда он посещал Чашу Богов… Тогда он замечательно проводил время с Джун, очарованный своей прекрасной молодой женой, и ни до чего другого ему не было дела. К тому же они жили в Олабаре, одном из немногих здешних городов, красивом, древнем. Там существовала какая — никакая цивилизация, до которой этой деревне было очень далеко. Интересно, где находится Олабар относительно…

— Сто миль севернее, за хребтом Кииту, — сказала Одо. — Я о нем только слышала. Это очень далеко.

— Сто миль? — ахнул Тревер. — Но мы с Фрэнки остановились именно там. Как же я мог оказаться на таком расстоянии?

— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Фрэнки — плохой человек, — неожиданно добавила она. — Он холодный. Я чувствую.

— Как ты можешь знать, если никогда с ним не встречалась, — возразил Тревер.

— Но я видела его у тебя в голове, — улыбнулась Одо. — Ты думал о нем много раз. О нем и втором, который ты и не ты.

— Джошуа, — вздохнул Тревер.

Юной дайонке не требовались никакие солнечные камни, чтобы копаться в его мозгах так запросто, как обычные дети смотрят картинки в книжках. Правда, при этом было непохоже, чтобы она умела управлять другим человеком и обращать ему во вред свои знания. Тем не менее, Тревер теперь чувствовал себя очень неуютно. Когда все твои, даже самые сокровенные помыслы, как на ладони, поневоле забеспокоишься. Он прикинул, сколько раз вызывал в своем воображении Джун и то, как они занимались любовью. Зрелище явно не для детских глаз.

— Представляю, как ты оцениваешь меня, — пробормотал он.

— Никак. Дайоны не судят. Боги судят. А мы только видим.

— Однако ты назвала Фрэнка плохим человеком. Значит, дала оценку, чем бы она ни определялась.

— Я боюсь его, а тебя нет, — попробовала объяснить Одо. — Дайоны доверяют тому, что чувствуют.

— Интуиции… Кто такие боги, Одо? Высшие духи, которые определяют вашу жизнь?

— Давно были большие люди, которые жили очень долго и были как из камня, как скалы, — пояснила она. — Властители. Они все умерли. Но от них и людей произошли дайоны. Богам это не понравилось. И они отняли у нас умение делать так, чтобы если нападают другие, дайоны оставались, а тех не было. Защищаться.

«Убивать», — чуть не вырвалось у Тревера, но обожженный язык разом напомнил о предупреждении Хесвура. Одо с укором взглянула на него, однако тут же смягчилась, оценив, что он все же усвоил урок.

— Зато у нас от больших предков осталась способность видеть мысли, — сказала она.

Образ Шеннеча тут же всплыл в памяти Тревера. Да, в легенде было куда больше правды, чем признал бы какой‑нибудь этнолог, не ведавший всех обстоятельств. Трудно было вообразить себе, скажем, чисто техническую сторону дела, то есть возможность определенных отношений между каменными гигантами и людьми нормального роста и пропорций, иначе говоря, как естественным путем можно получить гибрид слона и божьей коровки… но до этой тайны природы он вряд ли сумел бы докопаться.

Зато телепатические способности дайонов были несомненны, а значит, и претензии этого народа на родство с гигантами — небезосновательны.

— Ты не поверишь, Одо, если я скажу, что с одним из тех «больших предков» мне доводилось встречаться всего четыре с небольшим года назад здесь, на Меркурии, только в другом поясе, — тихо произнес он. — И та встреча едва не стоила мне жизни.

— Почему не поверю? Тебе и Джун…

Проклятье, пора привыкать, что она знает о нем почти все! И прекратить, как попугай, спрашивать— «откуда»! Ну ладно же, решил Тревер. Если он сумел справиться даже с Шеннечем, когда в его голове торчал проклятый камень, то перед девчонкой‑то запросто захлопнет дверь, и нечего ей подглядывать за ним и рыться в его памяти. Тревер сосредоточился, устанавливая внутренний блок. Узкие бровки Одо растерянно и обиженно взметнулись.

— Ты мне не доверяешь? — спросила она, ощутив, что его сознание ей уже недоступно.

— Во — первых, есть вещи, которые не детского ума дело, — проворчал он. — Во — вторых, согласись, нечестно получается, если мы не на равных. Ведь я не могу влезть к тебе в душу и вытащить оттуда все, что мне бы хотелось узнать. Тогда и ты не суйся в мою.

— Дайоны так делают, только если обижаются, — сообщила Одо. — Ты обиделся на меня?

Ага, эквивалент обычного человеческого молчания в случае ссоры. «Я не хочу с тобой разговаривать». Только здесь чуть иначе — «я не хочу с тобой думать». Тревер испытывал двойственное чувство. С одной стороны, ему удалось отгородиться от посторонних. С другой — Одо не заслуживала оскорбления недоверием. Да и инстинкт самосохранения требовал не настраивать против себя тех, от кого зависишь в полном смысле слова.

— Одо, — он взял ее за руку, — я чужак, у нас все по — другому. Мы не привыкли знать все друг о друге. Извини. Ты здесь ни при чем. — тут у Тревера возникла одна идея, и он продолжал: — Но до сих пор тебе было известно обо мне очень многое, верно ведь? Понимаешь, я не могу вспомнить, что со мной случилось. Так бывает. Как я попал в лес так далеко от Олабара? Почему на мне оказалась другая одежда? Преследовал ли я кого‑то или, наоборот, он гнался за мной, и кто этот «он»?.. Многие мысли и образы могут быть запрятаны очень, очень глубоко, так что человеку их никак не вытащить, хотя они есть, — Тревер пытался чем‑то заменить простое слово «подсознание», резонно полагая, что Одо оно не знакомо. — Если я снова пущу тебя в мои мысли, может быть, ты найдешь такие, о которых я не помню? Это очень важно. Ты мне расскажешь о них, и я…

— Я знаю, о чем ты говоришь, — отозвалась Одо, — давай попробуем. Только когда слова так глубоко, их лучше слушать руками, — она склонилась к Треверу и приложила ладони к его вискам, но вдруг отдернула руки, словно обжегшись, отшатнулась, и он увидел, как выразительное лицо девочки исказилось неподдельным страхом.

— Я не могу, — пролепетала она. — Там…