— Само собой, — подтвердил тот, — ты вообще быстро восстанавливаешься.

Увы, чем дальше, тем меньше Тревер вообще понимал, что именно представляет собою Джошуа. Человек ли он или, действительно, результат невероятного генетического эксперимента, приведшего к уникальным последствиям? Откуда у него такие способности, явно не свойственные обычным людям? Почему от него исходит свет, и каким образом он освоил язык древних дайонов, которому его никто не учил? За собой, во всяком случае, Тревер ничего подобного не замечал, и от него Джош не мог унаследовать никаких экстраординарных данных. Или… мог? Все ли мы знаем о себе самих настолько хорошо, как нам обычно кажется? Тут он взглянул на Фрэнка, который уже успел целиком погрузиться в какие‑то вычисления, вооружившись за отсутствием привычного компьютера листом бумаги и неким подобием карандаша. Из‑под руки Рейнольдса на лист ровными мелкими строками ложились сложные длинные химические формулы, некоторые из них он резко перечеркивал, на ходу внося необходимые исправления…

Тревер вспомнил о вырвавшемся у Фрэнка признании в том, что тот работал по секретному заданию военного департамента. Возможно, и Джошуа был частью одного из проектов. Это многое объясняло. Например, почему его удалось беспрепятственно доставить на Меркурий и так легко скрывать сам факт его существования. И, кстати, почему, когда он, Тревер, исчез, никто по — настоящему не искал его. Тревера просто решили убрать, заменив двойником, и Рейнольдс лично приложил к этому руку. Убрать, чтобы он даже случайно не смог помешать работе запущенной адской машины! А его двойник вполне управляем, использовать его оказалось очень удобно. Кого же он, в таком случае, назвал «братом»? Андроида, который больше сродни «термитам», чем ему самому?!

На очаровательном лице Айцуко отразилось глубокое презрение. Незачем быть телепатом, чтобы понять, о чем подумала дайонка, и Тревер тотчас же ощутил жгучий стыд за охватившие его сомнения. Джош — управляемый андроид? Черта с два. Да в нем больше человеческого, чем в самом Тревере! Он, разумеется, наивен и беспредельно доверчив, но обладает неиссякаемыми запасами душевного тепла и готовностью безмерно любить, хотя сам видел в своей коротенькой жизни слишком мало по — настоящему доброго отношения к себе. Он многому учится, подражая; у него не очень большой словарный запас и не слишком‑то развитый интеллект, Джош мучительно пытается разобраться в сложных отношениях между людьми, и не всегда успешно, — ну и что?! Зато именно этот парень спутал Фрэнку все карты, отказавшись играть по его правилам! Он же, узнав, что Тревер отбивается от «термитов», бросился назад в Центр, чтобы как‑то помочь… И нашел в себе достаточно душевных сил для возвращения к жизни Одо, с которой даже не был толком знаком! Больше того, Джошуа не держит зла на него, Тревера, который уже один раз не поверил ему и предал его, встав на сторону Фрэнка. И кто из них после этого «монстр»?..

Тревер вспомнил себя самого. Во что бы он превратился, если бы в свое время рядом с ним не было матери и отца, которые души не чаяли в своем далеко не совершенном отпрыске и всегда готовы были его поддержать? На недостаток любви мог пожаловаться кто угодно, только не он. Тем не менее, сколько в нем дерьма!

— Джош, — Тревер дотронулся до его руки. — Пойдем. Гелар покажет нам, где можно расположиться.

Слуга Чеона, всем своим видом демонстрируя, что чужаков не жалует, но вынужден выполнять распоряжения господина, с достоинством кивнул.

— В левом крыле есть свободные комнаты.

Особняк Чеона впечатлял своими размерами и откровенной роскошью обстановки. С тех пор, как у Тревера завелись деньги, он тоже не отказывал себе в такого рода излишествах, так что вполне понимал дайонского мага. Да, на хижину Хесвура все это было мало похоже.

Тревер провел Джоша в ванную и помог раздеться.

— Полежи, отмокни, — посоветовал он. — Расслабься, тебя до сих пор трясет.

— Тревер? Хорошо, что ты пошел со мной, а не Айцуко. Она ведь женщина, было бы как‑то не совсем удобно… Хотя она уже раньше меня видела, но все равно. Тогда это случайно получилось.

— Ты неплохо выглядишь, так что можно особо не стесняться. Женщинам нравятся парни вроде нас, скажу честно.

— Откуда ты знаешь? Они тебе говорили?

— Еще бы, с пятнадцати лет. «Говорили», — Тревер хмыкнул. — Знаешь, кое в чем я тебе даже завидую, у тебя впереди немало интересного. Еще наслушаешься. Вот вернемся на Землю, найдешь себе самую лучшую девушку, хотя и на Меркурии их тоже хватает.

— Мне нравится Айцуко, — упрямо тряхнул головой Джош. — Зачем мне искать других девушек? Она очень красивая.

— Точно, приятель. Но она дайонка. Я тебе уже говорил, что мы не должны…

— Но дайоны произошли от Шеннечей, — Джош положил голову на край ванны, блаженно прикрыв глаза. — Как и я. В некоторой степени. Солнечный камень повлиял на твой организм, и когда Фрэнк взял у тебя клетки, чтобы создать меня, они были другими, понимаешь?

— Кто тебе это сказал? — Тревер почувствовал, как по спине прошел неприятный холодок.

— Айцуко. И еще Айдар говорил про другие расы. Я не все понял.

— Шеннеч?.. Невероятно. Ты хочешь сказать, произошло нечто вроде мутации ДНК из‑за того, что чертов камень был вживлен мне в кость? Безумная идея, но в этом что‑то есть. А кто такой Айдар?

Имя показалось Треверу очень знакомым, и он вспомнил одного дайонского ученого, крупного специалиста в области минералогии, для которого лет семь назад отыскал образцы редких камней из труднодоступных пустынных зон Меркурия, даже получив за это неплохое вознаграждение. Айдар — если только речь идет именно об этом человеке — участвовал в межгалактических конгрессах и был автором нескольких серьезных научных трудов, которых Тревер не читал, но, во всяком случае, о них слышал… Но Джош‑то каким образом успел с ним познакомиться? И где?

— Эй, не спи. Вставай, парень, лучше будет, если ты доберешься до постели. Вот так, хорошо, — Тревер накинул на плечи Джоша нечто вроде просторного халата и проводил в комнату, смирившись с тем, что любые расспросы сейчас бесполезны. — Сюда… Здорово, а? На такой постели можно впятером разместиться.

— Она удобная, — оценил Джош. — Только… — свет. Оставь свет. Я не выношу, когда совсем темно, — беспокойно, протестующе произнес он, когда Тревер попробовал задернуть портьеры на окнах.

— Ты его видишь?!

— Да, немного. Мои глаза… я отличаю его от темноты, это ведь хорошо, правда?

— Конечно. Просто отлично! Это значит, скоро у тебя зрение станет вообще нормальным. Хочешь, чтобы я остался с тобой?

Джош не ответил. Он, кажется, уже спал, совершенно измученный нечеловеческим напряжением последних суток. Кто‑то дотронулся до плеча Тревера. Айцуко!

— Правильно сделала, что пришла, — он улыбнулся. — Если ты… ну… будешь с ним, думаю, это не такое уж страшное преступление. Ему очень нужно, чтобы кто‑то любил его. Джош сказал мне, что различает свет, с ним все будет в порядке, я уверен. И… в общем, прости меня за то, как я о нем думал. Иногда я бываю ужасным идиотом.

Тревер быстро вышел из комнаты. Девушка присела на край постели и, чуть помедлив, вытянулась рядом с Джошуа, обнимая его горячее сильное тело. «Не такое уж страшное преступление»? Боги, да ведь для нее сейчас не было ничего более естественного, чем явиться сюда и сделать, наконец, то, чего ей так давно и невыносимо хотелось. Не думая о последствиях, запретах, преградах, ни о чем вообще, кроме этого единственного мгновения и единственного мужчины, которому Айцуко готова была принадлежать без остатка. Ее руки скользнули по его спине, она слышала биение сердца Джошуа, — и ее собственное готово было разорваться, а кровь гудела в ушах. Джош, не открывая глаз, обнял ее в ответ, прижав к своей мощной, твердой груди. Его губы нашли ее рот, руки ласкали ее податливую грудь. Айцуко не хватало дыхания, все ее тело подчинилось некоему таинственному ритму. Девушка забыла обо всем на свете. Ничего не существовало для нее в мире, кроме Джошуа, его пугающей силы, пронзительной нежности, его поцелуев. Она отдавала себя так полно и без остатка, что, казалось, не осталось в ней ни единой клеточки, не принадлежавшей ему. Джош был везде — и вне ее тела, и в нем. Гудел в ушах космический ветер, кружились и исчезали перед глазами планеты, множились сияющие луны, сгорали метеориты. Наверное, такой бывает смерть…

Потом Айцуко обнаружила себя по — прежнему в объятиях Джоша, прильнувшей к его плечу.

Ее голова вздымалась в такт его частому дыханию.

— Вечно несут всякую чушь о вращении планет, — лениво пробормотала она. — А это ты раскручиваешь солнце и звезды. Я люблю тебя, Джош.

Вообще‑то Тревер тоже рассчитывал на небольшую передышку, но из его затеи ничего не получилось. Едва спустившись на первый этаж, он увидел Фрэнка, который вдруг оторвался от своих записей и уставился на него так, словно не сразу понял, кто перед ним.

— Тревер, — медленно и тихо произнес он, — я тут понял одну вещь… наверное, странно, почему до меня раньше это не дошло. Парни из военного департамента сделают все, чтобы никто из нас не ушел отсюда живым. Я не знаю, что именно они предпримут ради этого, но не сомневаюсь в их изобретательности по части умения заметать следы. А то, что прервалась связь между Чашей и их ведомством, наверняка будет воспринято как свидетельство катастрофы. Эти люди не допустят, чтобы их сочли причастными к тому, что происходит в Олабаре, и скорее уничтожат его — вместе с нами. Единственное, что способно их сдержать — желание получить от меня результаты моих разработок.

— Как я понимаю, ты кое‑что скрывал от своих замечательных друзей? — сухо уточнил Тревер.

— Да, я был не до конца с ними откровенен. Единственный человек на Земле, которому я доверял полностью, — Идис. Ей я сумел передать свои выкладки в полном объеме. Не скажу, что это было легко устроить, но я справился… Кто‑то из нас должен выбраться из Олабара, а другой — остаться, чтобы по мере возможностей контролировать обстановку здесь. Но если мы оба будем сидеть в зоне дельта — си, как два идиота, нам не получить доступ к нормально работающей технике. Мне она просто необходима, иначе я не могу разобраться и найти собственную ошибку! В условиях каменного века это нереально.

— Проще говоря, ты подумал и решил, что для тебя оптимальный вариант — вовремя смыться, пока на Олабар не направили парочку ракет, лечь на дно, а потом вместе с Идис начать все сначала, добравшись живым до Сиднея. Чуть раньше я не поверил бы своим ушам, услышав, что ты намерен вести себя как последний подлец. Но теперь твои слова меня ничуть не удивляют. Похоже, это в твоей природе, Фрэнки.

— Эмоции, Тревер. Тобой опять движут одни эмоции, а не здравый смысл. Подумай, зачем бы я стал раскрывать перед тобой карты, а попросту не ушел отсюда, не говоря ни слова, если бы…

— Потому что ты боишься созданных тобой тварей больше, чем меня, и знаешь, что в одиночестве тебе из Олабара не выбраться. Думаешь, я снова куплюсь на твою ложь и прикрою твое «благородное отступление».

Насчет «эмоций» Фрэнк в данном случае ошибся — Тревер их сейчас вообще не испытывал. Даже для злости не осталось сил.

— У тебя есть другие предложения? — холодно осведомился Рейнольдс.

— Есть. Мы останемся здесь до тех пор, пока не перебьем всех твоих уродов до единого — сами. Они слишком опасны для дайонов. А про то, что будет с нами потом, подумаем, когда подберем за тобой дерьмо. По — моему, это логично и, по крайней мере, честно.

— А как насчет того, что далеко не все из моих «уродов» полностью прошли все стадии мутации, и некоторые контрольные группы еще можно спасти, если не уничтожать их, но ввести что‑то вроде противоядия? Они пока еще люди, Тревер. Такие же, как мы. Но без высокоточных приборов я не могу быстро решить этот вопрос, потому что на данный момент никакого «противоядия» не существует. У меня есть в запасе сутки — максимум, двое, чтобы разобраться с этим. Если я воспользуюсь турбопланом, то через час буду в Алькатване. Там я, во — первых, свяжусь с Землей и смогу убедить координаторов, что никакой опасности нет, так, проблемы с электричеством из‑за мощной ионной бури; а во — вторых, найду способ остановить процесс мутации. Я совсем близко подошел к решению этой проблемы!

— Почему я должен тебе верить после того, как ты предал все, что нас связывало целых пятнадцать лет? — с горечью спросил Тревер. — Конечно, ты бьешь по самому живому, зная, что я просто не могу не дать шанса тем, кто пострадал по твоей вине. Ты неплохо меня изучил. Да, я не чертов экспериментатор, и в жизни даже с крысой не стал бы проделывать тех вещей, которые подобные тебе вытворяют с людьми. Может, я и дурак, но меня так воспитали, и существо, наделенное душой, — нечто священное. Правильно, я тысячу раз убивал и буду убивать, если потребуется, потому что я боец и умею защищаться, когда иначе нельзя, но хладнокровно издеваться над кем‑то просто потому, что это нужно для неких «исследований», считаю мерзостью!

Сейчас он чувствовал, что Фрэнку в очередной раз удалось заставить его поколебаться, и от этого испытывал бессильную ярость. Рейнольдса не только нельзя отпускать из Олабара, но и просто на какое‑то время терять из виду, и в то же время поступить иначе — значит подписать смертный приговор людям, которым еще можно как‑то помочь. Вдруг Фрэнк действительно может создать быстродействующее противоядие? А он сам останется в Чаше, чтобы расправиться с теми «термитами», которые наверняка безнадежны.

— Как хочешь, — Фрэнк пожал плечами. — Я ввел тебя в курс дела и объяснил обстоятельства, так что теперь тебе решать. А ты произносишь красивые речи, от которых никакого проку. Что ж, естественно для идеалиста. Только имей в виду, выбор нужно сделать немедленно. Тогда мы сейчас отправимся в Центр, ты прикроешь меня, чтобы я мог добраться до посадочной площадки и воспользоваться турбопланом. А затем вернешься — с оружием. Кстати, имей в виду: первые две группы моих «образцов» состояли из сотрудников местного госпиталя, остальных можно найти в отеле. Если у тебя будет достаточно патронов, ты справишься с ними даже один. Не так уж их много.

— Сколько именно? Ты же должен знать точно! Сколько человек ты втянул в свои эксперименты, Фрэнк?

— Всего было пять групп, я тебе уже говорил. В первой — той, от которой ничего не осталось, двенадцать образцов, в трех последующих — по двадцать, и в последней, соответственно, двадцать восемь. То есть в общей сложности — сотня. Я использовал только тех, кто не собирался в ближайшее время покидать Олабар, а предполагал задержаться здесь минимум на несколько месяцев. Значит, на сегодня шанс спастись остается только у пятой контрольной группы, остальные обречены наверняка.

На одной чаше весов, понял Тревер, жизнь порядка трех десятков землян, меркурианцев, жителей Юпитера. Но Фрэнк лихорадочно пытается спасти вовсе не их. Плевать ему на эти жизни точно так же, как они и прежде были совершенно безразличны ему! Он лишь хочет, чтобы Тревер, купившись на эту ложь, отпустил его из Олабара, а там хоть трава не расти. Значит, никакого выбора у него на самом деле нет, и уничтожить придется всех.

— Да, — медленно произнес Тревер, — в одном ты прав — я‑то справлюсь. Меньше сотни — это не много. Бывало и похуже.

— Согласен со мной?

— Ничего подобного, парень. Ты останешься в Чаше, и если нам суждено сдохнуть, то мы это сделаем вместе. Я, конечно, идеалист, но не до такой степени, чтобы спокойно позволить тебе сбежать, чем бы ты это ни мотивировал.

Фрэнк резко дернулся, пытаясь вскочить.

— Сиди! — заорал Тревер. — Даже не думай сопротивляться. Тогда я тебя просто убью.

Что‑то было такое в его голосе и выражении глаз, заставившее Рейнольдса вполне поверить в реальность прозвучавшей угрозы. Когда Тревером овладевало такое неистовство, с ним предпочтительнее было не связываться даже человеку физически вдвое более сильному.

— Гелар, — позвал он слугу, — скажи своему господину, что мне срочно нужно перекинуться с ним парой слов.

Чеон не заставил себя дожидаться, явившись по его просьбе раньше чем через минуту.

— Долго объяснять, в чем проблема, — Тревер мрачно вздохнул, — но нужно сделать так, чтобы этот человек, — он указал на Фрэнка, — не покинул твой дом до моего возвращения. Он слишком опасен, и…

— Я не нуждаюсь в объяснениях, — ответил Чеон, — я все‑таки дайон, и имею некоторое представление о происходящем. Иди и делай то, что считаешь нужным, а его предоставь мне и будь спокоен — он никуда отсюда не денется.

Ну, в этом Тревер не сомневался. Кое — какие способности дайонов уже были ему знакомы.

А вот как быть с «термитами», он себе пока представлял слабо. Тревер знал только, что свои эксперименты Фрэнк производил исключительно над «чужаками», желая получить принципиально новый человеческий «вид». Но Чаша вовсе не являлась некоей закрытой зоной, и представители других рас посещали ее довольно часто. Кто‑то работал здесь постоянно, иные прилетали как обычные туристы. Если бы на руках у Тревера имелись списки тех, кто по несчастью оказался в составе «контрольных групп», ему было бы проще, но увы, такими данными он не располагал. Следовательно, мутантом мог оказаться любой не — дайон, даже не подозревающий об этом. Ладно хоть, за себя самого Тревер был спокоен. С ним Фрэнк просто не успел ничего сделать.

Для начала он явился в Центр, чтобы выбрать себе надежное оружие. Лазерный автоматический пистолет, рассчитанный на тысячу зарядов, его вполне устроил. Привычно засунув его за пояс, Тревер прошелся по всем этажам — Центр был пуст, если не считать убитых прошедшей ночью монстров. Тревер редко смотрел в лица мертвых врагов, но эти просто притягивали его взгляд, поражая тем, что в смерти к ним, точно к мифическим оборотням, возвратилось совершенно человеческое выражение недоумения, страха и боли, а их по — прежнему открытые, но уже помутневшие глаза словно следили за Тревером с немым вопросом. Сладковатый тошнотворный запах начавшегося разложения наполнял все вокруг, и Тревер поспешил покинуть это прибежище смерти, пробормотав напоследок:

— Простите, парни, я просто не мог иначе.

Его не оставляло навязчивое ощущение, что он здесь не один. Все двери, в том числе и ведущая в лабораторию, были распахнуты настежь, сейфы открыты, а их содержимое беспорядочно и бесцеремонно выброшено на пол. Под ногами повсюду хрустели тонкие осколки. Создавалось полное впечатление недавнего поспешного, но весьма целенаправленного обыска — кто‑то побывал в Центре до Тревера и, похоже, унес с собою то, за чем явился. Знать бы еще, что именно.

Покинув Центр, он направился в местный отель, единственный в Олабаре, на ходу продумывая приблизительный план дальнейших действий, но застал там весьма неприятную картину, наводящую на мысль о начинающейся панике. После выхода из строя электронных устройств, весь персонал, состоявший из дайонов, покинул отель, предоставив его постояльцев самим себе. Имелись новости и похуже. Оказывается, те из «чужаков», которые нынче утром и в течение дня пытались покинуть Олабар и Чашу, не были выпущены за ее пределы. Ближайший космопорт не функционировал, все рейсы были отменены якобы в связи с крайне неблагоприятной магнитной обстановкой, хотя такое объяснение звучало совершенно неубедительно. Какие‑то люди в форме представителей сборных экстремальных подразделений вели себя так, словно зона дельта — си объявлена эпидемически опасной, и за ее пределы не должен проникать никто вплоть до «особого распоряжения».

«Оперативно сработано, — подумал Тревер, — черт, значит, Фрэнки более чем прав, и с Земли уже успели поступить кое — какие сигналы. Ничего себе, прошло‑то меньше суток!» Слово «эпидемия», брошенное кем‑то, прозвучало как удар грома, вызвав новую вспышку паники среди собравшихся в нижнем холле отеля людей.

— Мы все заражены, — раздался истерический вопль, — и передохнем в этом проклятом Олабаре, как крысы! Нас умышленно отключили от всех других зон! Где представители местных властей?!

Немедленно возникший общий гул разительно напоминал нарастающий рев далекой лавины, только в данном случае это была лавина безумия, способная в считанные минуты смести остатки здравого смысла. Признаться, к подобной ситуации Тревер был не готов. Он постарался взять себя в руки.

— Спокойно, — по возможности громко произнес он, — все не совсем так, как вы себе представляете.

— А что ты себе представляешь? — Тревер почувствовал, как чья‑то рука вцепилась в его плечо, и, резко обернувшись, увидел толстого коротышку с багровым апоплексическим лицом и невероятно распухшим — похоже, недавно сломанным — носом. — А! Я знаю тебя! Врач из Австралии!

— Простите, — Тревер оторвал от себя его руку, — я вас впервые вижу.

— Впервые, как бы не так, это ты избил меня в кабаке, ублюдок! — продолжал орать толстяк, и Тревер подумал, что, хотя ничего подобного не делал, но с удовольствием бы именно так и поступил. — Еще и двух дней не прошло! Я‑то тебя отлично запомнил!..

Тут в памяти Тревера всплыли некоторые подробности из рассказов Айцуко и Кангуна, и он начал понимать, что к чему.

— Извини, приятель, — примирительно произнес он, — мы тогда оба слишком набрались и плохо соображали, верно? На Земле ты сможешь, если захочешь, подать на меня в суд.

А теперь заткнись и послушай меня. Это всех касается. Я действительно врач, сотрудник Центра генетических исследований, и примерно знаю, что происходит. Я готов кое‑что объяснить.

Гул почти стих. Люди плотным, настороженным кольцом окружили его. Тревер понимал, что любое неосторожное слово может погубить его, хотя, признаться, оратор из Тревера был никакой. Все, что он может — это упрямо пытаться демонстрировать уверенность — которой на самом деле у него нет!

— Произошло небольшое недоразумение, — начал он. — Мы предполагали, что некоторые генетические болезни дайонов могут представлять опасность и для представителей других рас. То есть, некоторые аборигены теоретически могли оказаться вирусоносителями, при контакте с которыми существует риск серьезных осложнений. Мы выяснили, что ничего подобного на самом деле не происходит, и должны были передать результаты своих исследований Межгалактическому координационному совету, но не успели. Из‑за ионной бури — вы все это знаете — прервалась связь, но наше молчание, кажется, было неправильно понято. Скоро этот курьез благополучно разрешится, клянусь. Кроме того, — Тревер чувствовал неубедительность своих слов, но его пока еще слушали, и он спешил перейти к тому, что его действительно волновало, — среди вас есть те, которым, в профилактических целях, вводилась новая сыворотка — одна из наших последних принципиально новых разработок. Эти люди еще не совсем адаптировались к воздействию препарата и нуждаются в дополнительном консультировании, особенно если испытывают некоторый физический дискомфорт, — Он произнес все это на одном дыхании и теперь перевел дух, обводя взглядом лица собравшихся и пытаясь понять, какую реакцию вызвала его «речь».

— Ты что, боишься назвать себя, парень? «Сотрудник чего‑то там» — это не имя, — недоверчиво и с отчетливой ноткой враждебности сказал кто‑то. — Почему мы должны тебе верить? Похоже, никакой по — настоящему ценной информацией ты не располагаешь, а может, и вовсе отводишь всем нам глаза. К тому же мой друг, Джордан, точно, проходил в этом вашем Центре некую «профилактику», так потом у него вроде как с башкой стало не в порядке, а теперь он и вовсе исчез.

— Ну, я и не думал скрывать свое имя, — Тревер выдавил некое подобие улыбки, — меня зовут Тревер Берг. Что касается вашего друга, с чего вы взяли, будто он исчез, возможно, он просто не вводил вас в курс своих… перемещений по Олабару и скоро объявится.

— Вранье от начала до конца, — мрачно заявил давешний толстяк, — в «Соколе» тебя называли иначе, Джон или Джош. Но явно не Тревер Берг. Какого черта тебе здесь на самом деле надо, а?! Мой приятель Бобби тоже не вернулся прошедшей ночью! Я видел, как он поднялся, окликнул его… Но он вел себя как лунатик и вышел, не сказав ни слова — и пропал!

Итак, ему не удалось взять ситуацию под контроль, и самым ужасным было то, что он почти наверняка догадывался о судьбе упомянутых Джордана и Бобби — но не мог же он прямо сказать, что лично застрелил их обоих и вместе с ними еще восьмерых человек?! Что делать дальше, он не знал даже приблизительно и чувствовал себя в тупике. Приятная тяжесть оттягивающего пояс оружия была слишком слабым утешением. Если эти люди набросятся на него, он, возможно, сумеет от них отбиться и сбежать, но и… и только. Он с треском провалил собственный далеко не совершенный план.

Исследовать меркурианские пустыни в поисках солнечных камней было куда проще. Тревер с тоской вспомнил о тех благословенных временах, когда отвечал только за себя самого и рисковал лишь одной, собственной, жизнью.

— Этот человек не лжет, — Тревер не поверил своим ушам — неужели у него объявился неожиданный союзник?! — Я тоже врач, работал в местном госпитале, и не нахожу в его словах никаких несоответствий. Мистер Берг, возможно, не владеет всей информацией, но ему делает честь то, что он даже в таких неординарных условиях выполняет свой долг, проявляя беспокойство о пациентах Центра. Так что советую к нему прислушаться. Я сам проходил профилактику в ЦГИ, и действительно нуждаюсь в профессиональной консультации своего коллеги. Меня сразу предупреждали о вероятных побочных эффектах нового препарата. Насколько я помню, этим в основном занимался другой сотрудник — Рейнольдс, кажется. Но мистеру Бергу я полностью доверяю и советую остальным поступить так же.

Мгновенно вспыхнувшее чувство благодарности сменилось потрясением. Парень с приятным открытым лицом, вступившийся за него, был одним из «образцов», и Треверу полагалось его уничтожить. Живого, разумного, невинного человека, поверившего ему… и Фрэнку. Проклятье! Но через день — два этот парень тоже превратится в «термита». Значит, выхода не будет… и уже сейчас нет. Если он начнет сомневаться, ничего не получится.

— Благодарю, — кивнул Тревер. — Я готов обсудить с вами все проблемы, связанные с вашим физическим состоянием, как и обещал, только сначала должен выяснить, кто еще в последнее время успел получить помощь в Центре. Пожалуйста, это может быть очень важно.

Поколебавшись пару секунд, от общей массы отделилось порядка полутора десятков человек, словно по команде шагнувших вперед. Внешне в них не было заметно ничего неестественного. Пока. Но Тревер вдруг понял, что даже под страхом немедленной собственной смерти не смог бы заставить себя вскинуть оружие и выпустить очередь по этой маленькой неровной шеренге. Эти люди не сделали ему ничего плохого. Они были такими же, как он сам. И наоборот, при чуть — чуть иных обстоятельствах он мог оказаться одним из них.

Треверу больше всего на свете захотелось просто развернуться и уйти, никому ничего не объясняя. Простая логика больше не срабатывала. Но все дело заключалось в том, что и «просто уйти» он себе позволить тоже не мог. Требовалось какое‑то третье, совершенно неожиданное решение, он чувствовал, как оно почти самостоятельно зреет в его душе.

Несколько раз в жизни ему приходилось принимать участие в освобождении заложников, но никогда — в захвате. Эти люди тоже были заложниками личного безумия Фрэнка и в еще гораздо большей степени — бездушной жестокости системы, которой Фрэнк служил. Невинные, они не заслуживали того, чтобы быть уничтоженными. По крайней мере, они имели право на то, чтобы узнать правду о совершенном над ними дьявольском эксперименте.

Он с каким‑то усталым сарказмом вспомнил, как после одной из тех удачно проведенных операций его назвали «солдатом надежды». Нельзя сказать, что Треверу это было неприятно, конечно же, он в глубине души был весьма польщен и очень гордился своим «званием». Интересно, какого прозвища он заслуживает теперь.

Можно было поступить совсем просто — рассказать всем присутствующим о гормоне дельта — си плюс и его настоящем воздействии. И указать на тех, кто представляет собою потенциальную опасность. Нетрудно представить, что в этом случае произойдет. Испуганные, до предела взвинченные люди выплеснут весь свой смутный ужас и направят собственную ненависть против совершенно ясно обозначенного врага, находящегося прямо здесь, перед ними, в считанные минуты разорвав вероятных «термитов» на куски без всякого оружия, голыми руками. И сами превратятся в адельфофагов, даже никакой сыворотки не потребуется. Слишком тонка, хрупка и почти эфемерна граница внутри каждого, отделяющая в нем животное начало от человеческого. Может быть, потом они «разберутся» заодно и с самим Тревером.

Как только агрессивность выходит наружу, остановить ее невозможно, пока не наступит пресыщение кровью. В этом Тревер убеждался не раз, в том числе и на собственном опыте. Ничего удивительного — можно подумать, он слеплен не из того же самого дерьма, что и все остальные.

— Больше никто не обращался в Центр? — спросил Тревер. — Вспомните. Это важно, — с нажимом повторил он, но никто не отозвался. — Ладно. В таком случае, почему бы тем, кто что‑то понимает в электронике, не попробовать установить причину аварии и не попытаться ее устранить? Или мы намерены сидеть и ждать, пока придет добрый дядя и сделает всю работу за нас? Убежден, здесь сколько угодно специалистов, пусть они вспомнят, чему их учили, и займутся делом вместо пересказывания друг другу всевозможных домыслов. Те же, кто имел дело с ЦГИ, пожалуйста, пойдемте со мной в какой‑нибудь свободный номер.

— Правильно, — тут же поддержал его мужчина, назвавшийся врачом. — Неплохо, когда кто‑то способен сохранять здравый смысл и приводить в чувство всех остальных. Кстати, позвольте представиться — я Джереми Стайн, — продолжая приветливо улыбаться, он увлек Тревера за собой и сделал знак своим товарищам по несчастью следовать за ними обоими. А может быть, никакого знака, как такового, не было, Тревер просто не обратил на это внимания. Он пытался сообразить, как станет строить разговор с этими людьми, и еще прикидывал, что здесь опять далеко не все. Где могут находиться остальные? Возможно, Джереми согласится помочь в поисках, пока еще вполне адекватен… о том, что произойдет с ним позже, Тревер пока старался не думать.

И только очутившись в помещении одного из номеров отеля, он ощутил новую вспышку тревоги. Замечательный парень Джереми Стайн больше не улыбался. То есть его лицо все еще сохраняло маску доброжелательности, но в глазах словно что‑то погасло, и они сделались совершенно пустыми и черными. Разительно напоминающими те, какими взирали на Тревера «термиты». А его рука, дружески обнимавшая плечо Тревера, явно не собиралась разжимать захват. Голос, мгновенно ставший механически — безжизненным, произнес:

— Тебе очень повезло — станешь одним из нас. Это большая удача и большая честь для тебя, потому что сыворотки пока еще не слишком много, чтобы тратить ее на кого попало. Минувшей ночью нам удалось забрать ее запасы из лаборатории Центра. Теперь мы можем увеличивать наше количество.

Тревер ничего не успел — на нем разом повисли пятеро монстров, не давая двинуться. Значит, Фрэнк и здесь не ошибся, сказав, что уничтожена не вся первая контрольная группа. Ситуация в точности повторяла ту, в которой он оказался, когда Шеннеч велел коринам превратить его в подобную им марионетку. Лучше умереть, чем самому превратиться в монстра! Кажется, он выкрикнул эти слова вслух, потому что Джереми покачал головой.

— Кто же тебе позволит умереть? И зачем? Скоро нам будет принадлежать весь Меркурий, а несколько позже и другие планеты Галактики.

Жизнь каждой отдельной особи не имеет значения. Через несколько дней ты сам поймешь это, став частью великого целого.

Длинная игла глубоко вонзилась в вену на его руке, и Треверу вдруг стало совершенно безразлично, что будет потом. Предел ужаса и отчаяния был перейден. Фрэнк все‑таки достал его руками своих созданий. Больше того, сам мертвый Шеннеч дотянулся до него из небытия. Говорят, от судьбы не уйдешь. Тревер никогда не был фаталистом, наоборот, он всегда старался повернуть обстоятельства в свою пользу, а не плыть по течению. Но сейчас он готов был поверить, что судьба, определенная человеку свыше, существует, и сопротивляться ей бесполезно, да, наверное, и незачем.





Ему было пятнадцать лет. Он шел домой, прекрасно зная, что его ожидает — презрительный взгляд донельзя уставшей матери. Родители много лет жили как кошка с собакой, и единственное, в чем они были всегда заодно, — это недовольство своим отпрыском — неудачником, которого оба ненавидели больше, чем друг друга. Нелепое уродливое слабое создание!

Год назад отец умер, и раздражение матери стало еще более откровенным. Она тянула семью, изо всех сил стараясь заработать на кусок хлеба, а проклятому мальчишке было на это наплевать. Вместо того, чтобы попытаться помочь ей, он дни и ночи не поднимает головы от своих книг, как будто в этом есть какой‑то смысл, и бредит тем, чтобы получить солидное образование — интересно, на какие шиши он рассчитывает? Сколько раз она говорила ему — послушай, Фридрих, не нами сказано, по одежке протягивай ножки! В школе ему внушили, будто у него светлая голова, и он чуть ли не гений, вот парень и свихнулся. Он твердит, что она должна отдать ему деньги, полученные по страховке за смерть его отца — да, верно, сумма там немалая, да только никак не на то, чтобы заниматься ерундой. Подумаешь, курсы при каком‑то университете, причем вторые или третьи по счету! Нет, пусть даже не мечтает. Что из него выйдет, еще большой вопрос, а ей необходимо как‑то обеспечить свою старость — не полагаться же на то, что Фридрих станет ее содержать! Ему никто не нужен. Он такой же лунатик что днем, что ночью — живет в каком‑то нереальном мире, это чувствуют все, в том числе и его сверстники — потому и достается ему постоянно, белых ворон стая не потерпит.

Любой парень из бедной семьи знает, что человеку нужно иметь дело в руках и физическую силу, чтобы себя защитить, а у этого лентяя руки не из того места растут, гвоздя толком вбить не сумеет. Дохляк дохляком, в чем душа держится. Не то что драться, он ноги‑то еле таскает. Стыдно смотреть. Нужно ведь было уродиться таким недотепой.

Ну вот, дождалась — явился. Она даже не повернула в его сторону головы, продолжая шить. Когда работы полно, не до пустой болтовни.

— Я получил вызов в университет.

Она сделала вид, что не слышит. Вызов. Как же! На дорогу денег нужно больше, чем она зарабатывает за месяц. — Мама, мне непременно нужно ехать, понимаешь, от этого зависит все мое будущее! Моя работа признана лучшей, профессор Эвидж написал, что она может претендовать на научное открытие!.. Ну послушай же. У нас ведь есть деньги от отца. Я тебе верну. Клянусь, очень скоро я добьюсь того, чтобы получить гранд за открытие в области квантовой физики, мне заплатят, и я все отдам! Мне только надо туда попасть… профессор Эвидж…

— Вот пусть твой профессор сам за тебя и платит, — не выдерживает она, — а не я! Почему ты отказался работать в магазине, когда я подыскала тебе подходящее место?! Потому что ты бездельник, и тебе палец о палец лень ударить, чтобы помочь матери! Думаешь, можешь всю жизнь сидеть у меня на шее и кормить обещаниями?!..

— Я тебя ненавижу, поняла? Да, если понадобится, я пешком туда пойду, но ты… ты просто настоящая гадина.

— Вот и убирайся с глаз ко всем чертям. Ты даже не представляешь, каким это будет для меня облегчением!..





… — Вот, — сказала Одо, — теперь ты сам все видел. Фридрих просто украл у матери деньги и сбежал — учиться. А она подала заявление в полицию… и вместо университета он попал в тюрьму на несколько месяцев. Когда он оттуда вышел…

— Значит, ты все это тоже видела вместе с ним, — вздохнул Чеон. — И пыталась изменить его прошлое. Девочка моя, но отдаешь ли ты себе отчет в том, что тебе подобный опыт не по силам? Ты слишком мала… и, к сожалению, слишком неопытна и наивна, чтобы проделывать такие вещи. Кроме того, вынужден тебе сообщить: считается преступлением стереть воспоминания и заменить их другими. И я только рад, что тебе ничего не удалось. Мы не имеем права вмешиваться в сознание других людей. И кстати, проникать в чужие сновидения без их согласия — тоже.

— Но ты же проник, — вздохнула Одо. — И ничего. И ты можешь сделать то, что не вышло у меня, потому что иначе Фридрих навсегда останется таким, каким те люди его сделали. Они же проникли в его сознание и живут там до сих пор. А он из‑за этого страдает сам и делает несчастными всех вокруг. Чеон… я не знаю, как мне убедить тебя помочь ему, но это просто необходимо!.. Он создал этих ужасных уродов, потому что его самого не считали человеком. Если ты не вмешаешься, тогда я сама попробую еще раз. Может, теперь у меня получится.

— Да я скорее возьмусь стереть этот бред из твоей собственной головы, — повысил голос Чеон.

— Не выйдет, — Одо рассмеялась. — Ты, конечно, очень сильный, но я не дам тебе сломать мою защиту, а если ты полезешь в мои мысли без спросу, то только разрушишь их все. Я упрямая, так и мой дед говорит, — с гордостью произнесла она.

— Да уж, в нашем роду женщины — настоящее наказание, — проворчал Чеон. — Ну что мне с тобой делать?

Маг еще пытался сопротивляться, но чувствовал, что готов сдаться. Конечно, недолгое прекрасное наваждение, когда он принял Одо за Гарсуэлу, быстро прошло, однако Чеон был совершенно очарован своей маленькой родственницей, так разительно напоминавшей его умершую дочь, и отказать ей было выше его сил, тем более что внутренне он был согласен с девочкой. Эта маленькая звездочка была так настойчива, так ждала, что он совершит по ее просьбе чудо… обмануть ее ожидания и веру просто невозможно.

— Ну, хорошо. Я попробую, — вздохнул Чеон. — Оставь меня наедине с этим человеком, Одо. Я посмотрю, что здесь можно исправить. Предупреждаю — работа предстоит очень большая, менять придется слишком многое, и ты ни во что не должна вмешиваться, пока я не закончу — это во — первых. Во — вторых, потом тебе придется забыть обо всем, чем я тут занимался, и никогда никому не рассказывать.

— Даже деду? — тут же уточнила Одо. — Я ничего не скрываю от него.

— С Хесвуром я буду говорить сам, — кивнул Чеон. — Нам с ним давно пора примириться. А теперь иди, тебе не нужно здесь находиться.

Дождавшись, пока Одо — весьма неохотно, но молча и безропотно — выйдет, Чеон плотно закрыл дверь и подошел к Фрэнку. До этого он уже был немало наслышан об этом чужаке, главным образом все от той же Одо, и никаких симпатий к нему не испытывал, однако отступать было поздно. Чеон сжал ладонями его виски и сосредоточенно замер.





Теперь его никто не удерживал. Тревер обнаружил себя лежащим ничком на камнях мостовой Олабара. Он был в полном порядке, если не считать одной незначительной детали — он больше не чувствовал себя живым человеком. Пока никаких изменений не происходило, это и понятно, ведь прошло слишком мало времени, чтобы введенное в его кровь вещество начало активно действовать. Но оно было в нем, бродило в его теле, подбираясь к мозгу, и Тревер знал об этом. Он испытывал, нет, не страх, а ощущение тяжести неизбежного, неотвратимого — знание, подобное предчувствию смерти. Процесс мутации необратим, никакого противоядия не существует. Сколько ему осталось? День, два? А потом? Как это будет происходить? Что он станет ощущать, пока не достигнет последней стадии полного безумия и не сделается таким же, как убитые им «термиты»? Без единой мысли, без сожаления, без страха…

Кое в чем они просчитались. Последнее, чем может распорядиться человек, это его жизнь. И он прихватит с собой Фрэнка, потому что Рейнольдс — единственный человек, знающий секрет синтеза новых партий сыворотки. Правда, у Идис есть формулы, но нет «сырья», из которого ее муж получал эту субстанцию. Да, он, Тревер, убьет Фрэнка, а потом — себя. Вот, наверное, единственное, на что он еще способен. Хотя в глубине души он уже чувствовал, что такой исход для него тоже вряд ли возможен.

«Кто же тебе позволит умереть?» Самоубийство — удел лишь самых высокоорганизованных существ, для которых доступен выбор. Любое иное создание движимо всесильным, непобедимым инстинктом самосохранения. А в нем, по мере убывания собственно человеческого — да, это неопределимое словами высшее начало вытекало из него, как кровь из открытой раны, уже сейчас, — не оставалось должной степени решимости даже на то, чтобы покончить с собой.

Тревер тяжело поднялся, встряхнувшись, как собака. Перед глазами все расплывалось, и очертания предметов были какими‑то нечеткими — до такой степени, что казались нереальными. Почему‑то изменились, стали менее яркими, цвета, как будто он смотрел на мир сквозь грязное серое стекло. «Значит, таким его видят эти», — сообразил Тревер. Почти ни о чем не думая, он пошел назад к дому Чеона.

Джош. Там остался Джош, единственный человек, которого Треверу отчего‑то нужно было увидеть перед тем, как придется отчитываться за всю свою нелепую, безумную, странную жизнь только перед Богом — в которого он, впрочем, никогда по — настоящему не верил. Он шел, почти не обращая внимания на то, как дайоны, встречающиеся на его пути, поспешно стараются перейти на другую сторону улицы, словно идущий им навстречу чужак — прокаженный. А когда Тревер понял, что происходит, он испытал чувство мрачного удовлетворения — хорошо, что они столь отчетливо ощущают излучаемую им опасность, пока еще скрытую, но способную вот — вот проявить себя.

Он перешагнул порог уже хорошо знакомого ему особняка, и в первый момент Треверу показалось, что дом пуст. Даже неизменный Гелар, слуга Чеона, не вышел навстречу.

— Эй, — позвал Тревер, — есть кто живой? Джошуа?..

— Тревер, — Одо, перепрыгивая через две ступеньки, спускалась со второго этажа, радостно улыбаясь при виде него, — тебя так долго не было, почти сутки, и мы не знали, что с тобой!.. — тут дайонка замерла, и выражение ее лица сделалось настороженным и откровенно испуганным, словно перед ней предстал оборотень. — Тревер? — упавшим голосом недоверчиво переспросила она, отступая назад.

— Это действительно я, крошка, — выдавил он. — Ты почти угадала. Не бойся, я пока еще не очень опасен, хотя не могу обещать, что скоро не стану таким, какими были те… ну, ты помнишь. Они оказались умнее и хитрее нас.

— Что они сделали с тобой?! — горестно воскликнула Одо. — Нет, ты не можешь стать похожим на них! Это было бы слишком несправедливо! Фридрих… он обязательно что‑нибудь придумает, чтобы помочь тебе!

— Да он‑то как раз уже напридумывал больше чем достаточно, — махнул рукой Тревер. — Я просил Чеона караулить его, надеюсь, твой родственник справился?

Похоже, первоначальный испуг Одо уже удалось преодолеть, и она старалась сохранять спокойствие.

— Нет, то есть да, то есть если ты имеешь в виду Фридриха, то он здесь, — забормотала она, — понимаешь, эти сегодня пытались снова напасть на нас, а тебя не было, и он сражался один. А… Гелара они… в общем, Гелар не успел убежать, он пытался не впустить их в дом, и…

Так. Значит, жертвы уже есть, несмотря на усилия Джоша. Наверное, за прошедшее время погиб не один только Гелар. Одо сказала, что он отсутствовал сутки или около того. Ничего себе новость. Сам Тревер полагал, что времени прошло значительно меньше.

— Я тоже пытался сражаться с ними, — вздохнул Тревер, — но эти уроды меня переиграли. Долго объяснять, как все было. А где Джош и Айцуко?

— Они вместе с Фридрихом решают, как быть дальше, это очень сложно, и я ничего не понимаю.

— Вместе, значит. Слушай, сделай одолжение, называй его Фрэнком, — не выдержал Тревер. — Не настолько трудно запомнить, верно? Я, пожалуй, тоже поднимусь наверх, мне есть что сказать этому… человеку.

Но Одо преградила ему путь. Она стояла на ступенях лестницы, такая маленькая и внешне слабая, что Треверу ничего не стоило легко отодвинуть ее в сторону и пройти, но в то же время в выражении лица дайонки была удивительная решимость, а взгляд за несколько последних дней стал совершенно взрослым, серьезным и печальным.

— Прежде чем ты с ним встретишься, — сказала она, — тебе нужно кое‑что узнать. Изменился не только ты, но и он тоже, хотя и не так — иначе. Фрэнк больше не тот, каким ты его себе представляешь. Я не имею права сказать больше, потому что обещала Чеону молчать.

— Знаешь, сейчас не самый удачный момент, чтобы говорить загадками, — Тревер покачал головой. — Я не собираюсь ломать голову, разгадывая их. Ты что, не понимаешь? Он руками созданных им тварей превратил и меня черт знает во что! И к твоему сведению, меня это обстоятельство совершенно не радует! Он сам — оборотень, каких поискать, я много лет во всем доверял ему, а в результате оказалось, что вместе с ним привел к гибели твой народ. Если тебе этого мало, мало всего, что ты прекрасно видела своими глазами, конечно, можешь продолжать защищать его и дальше, вот только меня твое вмешательство не остановит, так что прекрати вести себя как одержимая! Отойди в сторону и дай мне пройти, чтобы я мог окончательно с ним разобраться!..

— Нет, пока ты меня не выслушаешь…

— Иди к черту.

Тревер мгновенно оказался рядом с Одо, готовый просто отшвырнуть ее как досадную и совершенно нелепую преграду. Он вдруг перестал себя контролировать и словно не понимал, кто перед ним, и не видел ничего, кроме багровой пелены, застилавшей глаза.

— Одо, назад! Тревер, опомнись… — он услышал оба эти возгласа, как во сне. А потом кто‑то всей тяжестью навалился на него, полностью лишая возможности двигаться. И время исчезло. Ничего, кроме каких‑то все более смутных образов, чувства бессильной ярости и дикого, какого он в жизни не испытывал, голода, желания схватить и разорвать на куски любое живое существо, которое окажется в зоне досягаемости, и еще — вырваться и бежать, чтобы соединиться с целым, частью которого он себя ощущал. Иногда он слышал какие‑то слова, но не понимал их смысла, они распадались на отдельные, ничего не значащие звуки, ужасную какофонию. Видел какие‑то лица, но не узнавал их. Они не вызывали у него никаких иных эмоций, кроме желания дотянуться до них и уничтожить. Это позволило бы притупить голод. Но его руки не были свободны, и Тревер — вернее, то, что когда‑то было Тревером — ничего не могло сделать, приходя в еще более беспросветное отчаяние.

О том, что происходило вокруг, он, естественно, не имел никакого понятия. Ни через день, ни спустя еще несколько в Олабаре не появилось ни одного человека из других зон Меркурия, зато к границам Чаши стягивались новые и новые экстремальные отряды. С Земли, из Межгалактического Центра Координации, сообщили о том, что, по последним данным, зона дельта — си стала очагом новой неведомой эпидемии, возникшей в результате активизации некоего «местного» вируса, опасного для представителей любых других рас, кроме дайонов, и способного привести к настоящей пандемии — а это будет катастрофой для гуманоидов. Чтобы как‑то успокоить людей, говорили, будто возникшая проблема активно решается ведущими специалистами — генетиками, эпидемиологами и так далее, на самом же деле, на Земле все больше склонялись к мысли о том, чтобы попросту целиком уничтожить зараженный район, тогда проблема будет решена кардинально. Главное, при любом ином раскладе не удастся удержать в тайне тот факт, что вирус возник не сам по себе, а был создан искусственно, причем по заданию совершенно конкретных людей, слишком влиятельных, чтобы допустить собственное разоблачение, и достаточно могущественных, чтобы стереть все следы своего преступления. Даже когда связь между Олабаром и другими зонами Меркурия была вновь восстановлена, все сообщения, поступающие оттуда, перехватывались и тщательно фильтровались, «работая» на поспешно фабрикуемую ложь.

…Внутри обреченного города творилось нечто невообразимое. Существа, которых Тревер называл «термитами», небольшими, но идеально взаимодействующими группами рыскали повсюду, как голодные крысы, в поисках пищи… и тех, кто еще не стал такими же, как они сами. Дайоны поспешно покидали Олабар. К ним возвратились, казалось бы, навсегда и безнадежно утраченные способности слышать и ощущать друг друга на расстоянии, посылать, в случае необходимости, сигнал опасности. Таким образом, никакая иная, искусственная, связь им была уже не нужна, и это давало шанс спастись.





…Джун удалось добраться до самой границы Чаши. Увы, дальше путь ей был заказан. Слишком хорошо организованными оказались кордоны на дорогах и слежение с воздуха. Однако Джун вовсе не собиралась сдаваться, чувствуя, что обязана выполнить поручение Идис — золотая змейка — браслет жгла ее запястье днем и ночью. Она не знала, каким образом, но не сомневалась в том, что в этой змейке заключена последняя надежда на спасение для дайонов… и для Тревера. Ведь он был сейчас совсем близко, всего в нескольких десятках миль, а она уже преодолела неизмеримо большее расстояние, чтобы встретиться с ним — так неужели теперь может существовать в мире сила, которая ее остановит?! Джун не допускала подобной мысли. Поверить в то, будто она не способна добиться успеха, значило расписаться в собственном бессилии. Похоже, повсюду и неотлучно сопровождавший ее Риго рассуждал точно так же. Джун не располагала сведениями о том, какие у него причины так рваться в Олабар — Риго не отличался красноречием и редко раскрывал рот, и вообще, Джун никак не могла преодолеть сильнейшую антипатию, которую испытывала к этому беспредельно уродливому созданию. Дело тут было даже не во внешнем облике, а в той темной сущности, которую девушка постоянно ощущала в нем. Но в данный момент ей приходилось признавать, что этот человек — ее союзник, и без его участия у нее едва ли получится добиться своего. Она была совершенно права. Хоть и полукровка, но Риго обладал теми же способностями к телепатии, что и другие дайоны, а будучи к тому же существом коварным и хитрым, как змея, предложил довольно оригинальный план действий.

— В Чашу можно попасть через систему подземных коммуникаций, — сообщил он. — Правда, там все достаточно герметично, и проход узкий, но в принципе такое возможно. Если воспользоваться одеждой кого‑нибудь из бойцов экстремального отряда, то особых проблем не будет.

— Ты предлагаешь мне… убить кого‑нибудь? — Джун была готова уцепиться за любую, пусть даже самую безумную, идею. — Но у меня нет оружия, а голыми руками я вряд ли справлюсь, хотя когда‑то считалась довольно сильной.

— Оружие нам не потребуется, — ухмыльнулся Риго. — Я сам — оружие, можешь мне поверить. Я могу на несколько минут усыпить любого из них, а твоя задача только шевелиться побыстрее, и все. Надеюсь, с такой задачей способна справиться даже женщина.

— «Даже»? — возмутилась Джун. — Ты плохо знаешь женщин. Когда очень нужно, мы способны на многое.

Риго по обыкновению промолчал, но во взгляде его маленьких, близко посаженных глаз читалось откровенное презрение. Знал ли он женщин? Конечно. И считал их самыми подлыми и отвратительными тварями на свете. Он полагал, что не зря отмечен свыше — тем, что ему не дано совокупляться с ними, это похоже на знак настоящей избранности. Что эти грязные существа могут понимать в действительно высоких чувствах? Шаиста предала собственного отца ради какого‑то идиота — землянина. А его, Риго, мать — для нее вообще никогда не было ничего святого, и думать она была способна только о себе и о своей карьере. Бешеная сука. Что нашел в ней такой удивительный человек, каким был Грегор? Этого Риго не понимал, но был благодарен судьбе за то, что уж он‑то сам никогда не доверится женщине. Даже такой, как эта Джун. Зато она приведет его к тому, кого полукровка считал своим главным врагом. И на сей раз никакой осечки не будет. Он доведет начатое до конца. И сделает все, как надо — если понадобится, руками самой Джун. Эта мысль грела сердце Риго, не знавшее покоя с той самой минуты, как он понял, что Тревер до сих пор жив. Риго недаром снова взял с собой свой, доставшийся в наследство от Грегора, маленький арбалет и стрелы к нему. Стрелы, которым предстояло полететь точно в цель — а чьей рукой они будут выпущены, не так уж и важно, главное, чтобы месть наконец свершилась.

Парни из отряда никогда не заступали на пост по одному, так что справиться предстояло с тремя сразу, а для этого — предельно собраться и воздействовать на них всей мощью своей гипнотической энергии. Джун, со стороны наблюдая за происходящим, видела, как, всего несколько секунд поговорив с Риго, трое патрульных один за другим, как подстреленные, рухнули на землю.

— Быстрее, — сквозь зубы процедил он, — у тебя в запасе пара минут, пока они не проснулись, и здесь не появился еще кто‑нибудь.

Джун ловко стащила одежду с двоих патрульных и натянула ее на себя в считанные мгновения. Риго сделал то же самое. Теперь герметичные комбинезоны, к тому же не привлекающие постороннего внимания, прекрасно защищали их. Общими усилиями Риго и Джун сдвинули тяжелую крышку канализационного люка и скользнули вниз.

— Получилось, — радостно сообщила Джун. — А теперь куда? Здесь темно. Как ты думаешь, далеко придется идти, чтобы оказаться на другой стороне границы?

— Примерно милю, но не идти, а ползти, — отозвался Риго. — Наше счастье, что границы, как таковой, здесь вообще нет, и никакие устройства, ограничивающие доступ, не были предусмотрены. Двигайся за мной и старайся не отставать. У меня прекрасно развито чувство направления, и обычно я не сбиваюсь с пути.

— Развито от природы? — уточнила Джун.

— Да, но кое — чему меня учили специально. Моя мать почти всю жизнь работала в… скажем, на определенные ведомства, и многое передала мне.

— Твоя мать дайонка? — спросила девушка, в основном только чтобы не молчать — звуки человеческого голоса успокаивали ее и позволяли чувствовать себя увереннее.

— Не болтай, — велел Риго, — береги дыхание, иначе будет не хватать воздуха.

Какое‑то время Джун молчала, двигаясь ползком в узком, душном сыром пространстве. Она быстро выдохлась и поняла, что переоценила свои силы. Риго был более худым и ловким, к тому же, он и в самом деле неплохо ориентировался в темноте, стараясь выбирать верное направление в хитросплетении бесконечных труб и проводов. Наконец, к тому времени, когда Джун с ужасом призналась себе, что больше не сможет сделать ни одного движения, где‑то далеко наверху забрезжил слабый свет.

— Давай наверх, — приказал Риго, — здесь должна быть лестница. Что, у вас на Земле нет таких проклятых катакомб?

— На Земле ничего подобного нет уже несколько веков, — отозвалась Джун, цепляясь за скользкие металлические ступени крутой узкой лестницы и осторожно переставляя ноги, — но я выросла на Меркурии, причем в таком месте, где подобные катакомбы показались бы чудом цивилизации. Все познается в сравнении. Я вообще жила в пещерах. Так что меня трудно чем‑то удивить или шокировать, — появившаяся уверенность в том, что они отсюда вот — вот выберутся, придала ей сил и решительности. — Я вовсе не считаю Чашу каким‑то диким местом. Тем более что именно здесь я когда‑то была очень счастлива, — вырвалось у нее. — Это было самое прекрасное время в моей жизни. Мы с Тревером тогда только — только поженились, и у нас все было очень хорошо.

— Я знаю, — отозвался Риго. — Это все время присутствует в твоих мыслях.

— Ну, если ты читаешь мысли так же свободно, как остальные люди слышат произносимые слова, то можно сказать, я этими историями о себе и Тревере тебе все уши прожужжала, — улыбнулась Джун, подтягиваясь на руках и выбираясь на поверхность. — Неужели мы в Чаше? Поверить не могу. Мне казалось, нам никогда не вылезти из этих чертовых труб под землей. Я чувствовала себя там каким‑то червяком. Правда. А до Олабара далеко идти?

— Не спрашивай, просто иди. Чем скорее, тем лучше, пока нас не засекли с воздуха, — проворчал Риго, ускоряя шаг. — Тут уж я ничего не смогу сделать. И ты тоже. Скажи, а этот… Тревер, к которому ты так стремишься попасть, что он для тебя? Я хочу понять, что в нем такого необыкновенного, почему ты постоянно думаешь о нем?

— Это объяснить невозможно, — пожала плечами Джун. — Конечно, он не идеал, если принимать за идеал нечто, не имеющее изъянов. А Тревер такой же, как все. Просто для меня он единственный, я чувствую, что словно связана с ним незримыми нитями, которые нельзя разорвать…

Им навстречу попадались какие‑то люди, и Джун постоянно ловила на себе удивленные заинтересованные взгляды, а Риго с каждым шагом мрачнел все больше. Что‑то происходило, чего она явно не понимала, и Джун вновь ощутила нарастающую тревогу, как только прошла первоначальная эйфория от того, что она все‑таки попала в Чашу, приближаясь к конечной цели своего путешествия.

— Почему на нас так смотрят? — спросила она.

— Потому что в Олабаре очень опасно, и многие его покидают, а мы как раз направляемся туда, — ответил Риго. — И это представляется странным — самим совать голову в петлю.

— Я только это и слышу, — раздраженно проговорила Джун, — но, по — моему, никто толком не знает, что именно там за опасность!

— Существа, которые похожи на людей, но уничтожают все живое на своем пути, как гигантская саранча, — снова счел возможным кое‑что прояснить ее спутник. — Их становится больше и больше. Дайоны не могут с ними справиться, а чужаков они стараются превратить в себе подобных. Это тебе не кажется вполне достаточным поводом для серьезных опасений?

— Если не хочешь идти в Олабар, можешь не сопровождать меня дальше, — сказала Джун, — ведь Шаиста просила тебя помочь мне добраться до Чаши, и ты это сделал. Я тебе очень благодарна, зачем же еще раз рисковать твоей жизнью? Я и одна прекрасно сориентируюсь.

— Нет, у меня там осталось важное дело, требующее завершения, так что я отправился с тобой не ради Шаисты, — возразил Риго.

«Превратить в себе подобных». Эти слова не давали Джун покоя с того самого момента, как они были произнесены. Очень уж это напоминало о коринах и летающих ящерах — кошмаре, постоянно преследующем ее.

— Риго, а в Чаше есть солнечные камни?

— Что‑то из мифа о великом Шеннече? — вопросом на вопрос ответил он. — Нет, но здесь все про них слышали и знают это древнее поверье.

— Это не поверье, — возразила Джун, — а самая настоящая правда, — она обхватила плечи руками, словно внезапно замерзнув, и молчала на сей раз очень долго, так что за это время Риго успел многое увидеть и прочитать благодаря возникшим в ее сознании образам один другого страшнее.

Несколько раз их останавливала местная полиция, вернее, люди, продолжавшие изображать наличие таковой, которые пытались объяснить Джун, почему ей было бы лучше не ходить дальше, а вернуться назад. Она вежливо слушала, кивала и продолжала путь. Повернуть назад? Как бы не так. Заставить ее сделать это было бы можно, только оглушив, связав и насильственно выставив прочь.

…Тот Олабар, который она помнила, и такой, каким он стал теперь, разительно отличались друг от друга. Прежде шумные улицы, на которых кипела жизнь, почти опустели, и повсюду ощущалась гнетущая атмосфера тревоги и неизвестности. Кроме того, даже сейчас, днем, здесь, казалось, царили сумерки из‑за густого белого тумана, окутывавшего все вокруг. Уже на расстоянии вытянутой руки трудно было различать очертания зданий. Со слов Идис Джун неплохо представляла себе, как найти Центр генетических исследований, и не раздумывая направилась туда, словно совершенно забыв о своем спутнике. Ей было не до Риго. Лишь бы побыстрее встретиться с Фрэнком… и Тревером. Если только она не опоздала. Джун старалась гнать от себя подобную невыносимую мысль, но полностью преодолеть страх ей не удавалось. «Успокойся, — твердила она себе, как заклинание. — Есть вещи, которые просто не имеют права произойти. И не произойдут, если не позволить себе поддаваться сомнениям и панике».

— Мы на месте, — Риго указывал Джун на высокое каменное строение, словно внезапно выросшее перед ними из тумана. — Если тебе нужен был Центр, то вот он.

Джун замерла на месте. Оставалось всего лишь переступить порог, но что‑то заставляло медлить, тянуть время. Джун всегда считала, что неизвестность — самое мучительное состояние, в котором может пребывать человек, но сейчас она поняла, что это не так. Неизвестность все‑таки дает возможность сохраняться надежде. Можно верить, что человек жив, до тех пор, пока не увидишь его мертвым.

— Джун?

Дверь Центра открылась, и она, испытав мгновенное облегчение, увидела устремившегося к ней Тревера. У Джун перехватило дыхание, она не могла заставить себя сдвинуться с места, а только смотрела на него сквозь пелену счастливых слез, застилавших глаза.

— Джун, берегись!..

Она обернулась, проследив за направлением его взгляда, но было поздно. Что‑то схватило ее, резко, грубо увлекая за собой. Девушка вскрикнула, стараясь отбиться, она извивалась в холодных неимоверно сильных руках, не понимая, что происходит, но чувствуя, что сама воплощенная смерть сейчас сражается с нею.

— Тревер! — в отчаянии позвала она. — Помоги мне…

Джун видела, как он несколько раз вскидывал и снова опускал оружие, опасаясь попасть не в неведомую тварь, удерживавшую ее, а в саму девушку.

— Стреляй, — выкрикнула Джун, — у тебя получится, стреляй же!

Она услышала сухие щелчки нескольких одиночных выстрелов и зажмурилась, оседая на землю, пока еще не вполне понимая, что жива и даже не ранена. Тревер бросился к ней и подхватил на руки. Джун обхватила руками его шею, не в силах произнести ни слова. Несколько раз она почти теряла сознание и окончательно очнулась, обнаружив, что сидит в обычном и даже вполне удобном кресле, и кто‑то подносит к ее дрожащим губам стакан с водой. Джун с трудом сделала несколько глотков, и только после этого смогла говорить.

— Слава Богу, Тревер… все нормально, я в порядке, — произнесла она. — А Риго, где Риго? Дайон — полукровка, он пришел вместе со мной, его прислала Шаиста. Ты помнишь Шаисту? Представь себе, мы с нею познакомились… Галактика несколько теснее, чем кажется обычно.

Мужчина молчал. Джун удивленно вскинула на него глаза, пытаясь улыбнуться.

— Я не знаю, кто такая Шаиста, — сказал он, словно извиняясь. — Джун, к сожалению, я не Тревер.

Ее разочарование было настолько сильным, что перехватило дыхание, и Джун не сразу смогла снова обрести дар речи. Конечно, как она могла ошибиться. Не Тревер. Его двойник, генетически идентичный двойник, клон, о котором говорила Идис. Она же видела его на голограмме и в видеозаписи. Неужели это было совсем недавно? Теперь Джун казалось, что с момента ее последней беседы с Идис прошло не меньше столетия.

— Джошуа? — осторожно спросила она. — Тебя ведь так зовут? Я… мне очень приятно познакомиться с тобой, и к тому же ты только что спас мне жизнь, а я даже не поблагодарила тебя. Прости, я очень испугалась… Я могу увидеть Тревера и Фрэнка? Мне нужно передать им кое‑что очень важное. Вот, — она показала ему браслет. — Идис сказала, в этой штуке заключено спасение для всех вас, то есть нас… Не знаю, но у меня нет причин ей не верить. Пожалуйста, Джош, отведи меня к моему мужу. Я хочу немедленно встретиться с ним. Он здесь, в Центре? С ним все хорошо?..

— Нет, — чуть помедлив, покачал головой Джош. — Мне очень жаль, Джун. Но Тревер…

— Что с ним? Скажи мне правду. Он… погиб? Да?!

Джош попытался обнять ее, но девушка оттолкнула его и вырвалась.

— Не трогай, не прикасайся ко мне! Какого черта? Ты врешь, врешь! Я бы почувствовала, если бы с ним произошло непоправимое! Я бы уже знала, раньше, чем пришла сюда!..

— Пойдем со мной, — вмешался еще один голос. — Привет, Джун. Я отведу тебя к Треверу.

— Фрэнк, — с облегчением выдохнула она. — О Господи, наконец‑то. Почему он, Джошуа, говорит, будто мой муж…

— Ты сама увидишь и поймешь. Джун, ты же сильная женщина.

Джош что‑то тихо сказал ему, но девушка не разобрала слов. Фрэнк кивнул в ответ и взял ее за руку, как ребенка.

— Позволь, я сниму это украшение, — попросил он.

— Сначала я должна увидеть мужа, — Джун вырвала руку. — Ты только что обещал!

Фрэнк не стал возражать. Он прекрасно понимал, какие чувства бушуют в ее душе, понимал и то, что Джун все равно не отступит. Как во сне, не чувствуя под собою ног, она шла по каким‑то лестницам и переходам, пока Рейнольдс не остановился возле высокой стеклянной перегородки одного из боксов, предоставляя Джун возможность сделать то, чего ей так хотелось. Но только человек, находившийся по другую сторону перегородки, с Тревером имел слишком мало общего. По сути, его и человеком‑то можно было назвать с трудом. Он вел себя как обезумевшее, бешеное животное, издававшее нечленораздельные звуки ярости и отчаяния, а в его глазах, когда он взглянул в сторону Джун, не было ни капли узнавания. Джун прижала ладони к стеклу, выкрикнув его имя, но Тревер явно не слышал ее.

— Что с ним? — спросила она. — Почему он стал таким, Фрэнк? Это что, тот самый вирус, о котором все столько говорят?

— Да, примерно так, — подтвердил Рейнольдс. — Вирус… который я создал. Это произошло только по моей вине. Я пытался синтезировать вещество, нейтрализующее его действие, но пока у меня ничего не получается. Я так и не смог определить, где допустил ошибку. Если бы мне это удалось, возможно, у Тревера появился бы шанс. И не только у него.

— Я войду к нему, — решительно произнесла Джун. — Я должна это сделать.

— Даже не думай. Он просто разорвет тебя на куски, стоит тебе оказаться в зоне его досягаемости.

— Ну и пусть. Только я полагаю, этого не случится, — она протянула Фрэнку руку с браслетом — змейкой. — Вот, теперь возьми, Идис говорила, ты один сумеешь правильно этим распорядиться. Там какие‑то микрочипы, содержащие важную информацию.

— Я знаю, это тоже одно из моих изобретений, — Рейнольдс осторожно провел пальцами по поверхности браслета, и тот легко, словно сам собой, расстегнулся. — Я немедленно займусь расшифровкой, а тебе пока стоит отдохнуть.

— Послушай, Фрэнк, я сделала все, что следовало, и сделала хорошо, — упрямо проговорила Джун, — ты не можешь запретить мне такую малость — быть рядом с Тревером теперь, когда я нужна ему, как никогда прежде. Пропусти меня к нему, не удерживай. Я в любом случае найду способ войти туда.

— Это самоубийство!

— Называй как хочешь. Ты должен меня понять, и не смей мне указывать! У тебя нет такого права!..

— Что ж, иди, — Фрэнк набрал какую‑то комбинацию цифр на кодовом замке, и часть бронированного стекла приподнялась, пропуская Джун. Девушка, чуть пригнувшись, шагнула внутрь и остановилась. Теперь ничто не разделяло ее с человеком, к которому она стремилась так долго и настойчиво. Странное дело, она совершенно не испытывала страха перед ним, и на какой‑то момент Джун отчетливо увидела, что в лишенных разума глазах Тревера мелькнуло… недоумение. Он прекратил метаться, как запертое в клетке животное, и замер, пристально глядя на нее.

— Тревер, — она протянула руку, коснувшись его спутанных волос, — я пришла. Ты же не сделаешь мне ничего плохого, верно? Я люблю тебя.

Он отшатнулся от нее, словно это прикосновение обожгло его, и, забившись в угол, закрыл голову руками. Внутри того существа, которым он стал, происходила страшная борьба. С одной стороны, инстинкт требовал немедленно утолить терзавший его голод. Но нечто непонятное, не менее сильное, запрещало ему совершать подобные действия. Он не помнил не только Джун, но и себя самого, и не понимал смысла ее слов, однако та крошечная искра разума, что все еще тлела в нем, вдруг сделалась ярче, и он сражался с самим собой за этот слабый живой свет, не давая ему окончательно угаснуть. Джун продолжала говорить, ей казалось, если она замолчит, все будет кончено бесповоротно, и с Тревером, и с нею самой. Она рассказывала ему о своем непростом путешествии от Земли до Олабара, и о погибшей Идис, и о Шаисте, вслух вспоминала множество крошечных деталей их недолгой счастливой совместной жизни, и те испытания, которые они пережили прежде, сразу после своего знакомства, говорила о Хьюго, Соле, Шеннече, солнечных камнях… Обо всем и ни о чем, лишь бы не молчать, лишь бы заставить его слушать! Джун вновь утратила ощущение времени, сейчас для нее не существовало ничего, кроме Тревера. Она чувствовала, как с каждым словом, каждым вдохом и выдохом передает ему те ощущения, которые испытывает сама, свою силу, и всю любовь, и непобедимую веру в благополучный исход, несмотря на нынешние роковые обстоятельства.

… — Я понял, — Фрэнк оторвал взгляд от монитора компьютера и перевел дух. — Идис, девочка моя, ты сделала это!..

Его формулы, которые он прежде имел глупость считать почти совершенными, предстали перед ним в несколько измененном виде. Идис всегда была великолепным теоретиком, и ей удалось внести необходимую корректировку в его разработки, выявив ту самую ошибку, над поиском которой Фрэнк безуспешно бился столько времени. Конечно, для создания своей сыворотки он использовал в основном кровь тех дайонов, которые были подвержены мутации, приводившей к смерти их детей. Введенное в организм обычных людей, это вещество начинало разрушительное действие. Гормон дельта — си плюс не столько активизировал телепатические способности, сколько разрушал человеческое сознание, но его влияние можно было нейтрализовать! Причем сделать это требовалось как можно быстрее. Фрэнк не был уверен, что идея Идис сработает наверняка, ведь зачастую между теорией и практикой пролегает настоящая пропасть, но прекрасно понимал, что сейчас иного выхода у него все равно нет.

— Ты знаешь, что нужно сделать? — спросил Джош, неотлучно находившийся с ним рядом. — Правда, Фрэнки, ты ведь нашел выход?

— Надеюсь, что да, если только дайонские боги будут на нашей стороне.

— Я попрошу их помочь, — отозвался Джош, — ты же знаешь, что они отчего‑то охотно общаются со мной.

— Тогда самое время тебе к ним обратиться, — сказал Фрэнк. — Давай, Джош, поговори с ними, понимаешь, это невероятно, но помимо химического состава мне требуется определенная энергетика, причем очень сильная.

…В течение последующих нескольких часов искусственные спутники, вращающиеся на орбите вокруг Меркурия, все до единого фиксировали ярчайшую и небывалую по длительности вспышку в зоне дельта — си, вся Чаша Богов казалась охваченной сине — зеленым пламенем, словно там произошел взрыв неизвестной природы. Определить, что происходит на поверхности Чаши, было невозможно, но предположить, чтобы после подобного катаклизма там могла сохраниться какая‑то жизнь, представлялось уж и вовсе невероятным. А когда свечение начало затухать, постепенно совсем прекратившись, феномен показался еще более странным. Потому что создавалось полное впечатление, будто он был просто оптическим обманом — в Олабаре не наблюдалось ни единого разрушения. И сигналы, поступавшие оттуда, ясно свидетельствовали о том, что в столице Чаши есть не только жизнь, но и разумные представители человеческих рас.

…Тревер открыл глаза и увидел рядом с собою Джун. Конечно, ее присутствие не могло быть ни чем иным, кроме как галлюцинацией, потому что девушке попросту неоткуда было здесь взяться. И тем не менее, это была именно она.

— А… как ты попала в Чашу? — задал он самый дурацкий вопрос, который только мог прийти ему в голову.

— Из Алькатвана, — сообщила она. — Знаешь, Шаиста велела мне непременно встретиться с тобой и передать, что, хотя ты и мерзавец, но она не держит на тебя зла. Я подумала, что тебе будет приятно это услышать, вот и пришла.

— Джун, я серьезно!.. Черт, кажется, я кое‑что тут пропустил.

— Это точно. Но я потом тебе все расскажу подробно. На Земле, когда мы туда вернемся. Только будет это, боюсь, еще очень нескоро. На Меркурии вы с Фрэнком наворочали такого, что нам всем, пожалуй, придется задержаться здесь на какое‑то время, чтобы привести в порядок дела.

— Ты хочешь сказать, что тоже останешься?

— А тебе бы этого не хотелось?

— Наоборот. Я столько думал о тебе, Джун… все это время. Ты выйдешь за меня замуж?

— Во всяком случае, обещаю подумать над этим предложением, — улыбнулась она.

ПРИЛОЖЕНИЯ

К РОМАНУ «ПОСЛЕДНИЙ ВЛАДЫКА»

Никому не известный еще в позапрошлом, девятнадцатом столетии жанр фэнтези за последний век энергично завоевал себе жизненное пространство в мировой литературе, и десятки поселившихся в этой нише авторов сегодня считаются классиками наряду с мастерами других, традиционных направлений фантастики. Более того, в океане фэнтези образовалось несколько крупных течений: героическое, мифологическое, мистическое, модернистское (оно же «new wave» — «новая волна»), сайенс — фэнтези и пр. Русскоязычному читателю хорошо известны громкие имена корифеев этого поприща: Толкин, Говард, Желязны, Фостер, Лейбер, Герберт. Другие авторы, такие, как Кэбелл и Пратт, более знамениты за рубежом, но их творчество тоже заслуживает внимания, особенно внимания тех, кто любит книги о приключениях сказочных героев и, более того, собирается пополнить мировую сокровищницу фэнтези плодами своего труда.



Но здесь есть проблема, заключающаяся в том, что у отечественной ветви этого литературного течения тьма недостатков, которые давно изжиты в старых «фантастических державах»: Америке и Англии. Объяснить это (но только объяснить; оправдывать почему‑то не хочется) можно, в частности, широко распространившимся заблуждением, будто фэнтези — «легкая мишень», жвачка для вечных недорослей, досыта не начитавшихся в младенчестве сказок про Ивана — царевича и Змея Горыныча. Вот и несут очарованные Толкином и Говардом мечтатели в издательства пухлые рукописи с дурацкими похождениями картонных гоблинов и варваров, дескать, других напечатали, а мы чем хуже? Самое досадное, что и рынок еще не устал подыгрывать так называемым «мегабайтщикам», в считанные годы зашлаковавшим его полчищами толстенных «Конанов» и эпигонов этого злосчастного персонажа.



Как ни боится автор этих строк выдавать желаемое за действительное, он все же рискнет утверждать, что в последнее время намечается спад читательского интереса к заведомой макулатуре, и ее не спасают даже обложки с одутловатыми викингами в рогатых шлемах и костлявыми магами с «кристаллами Силы». Потихоньку растет спрос на произведения авторов, обладающих не только умом и талантом, но и крепким стилистическим арсеналом, который вряд ли можно накопить, не изучая наследия ведущих творцов фэнтези.




Лин Картер


Создатели миров,

или несколько советов

начинающим авторам фэнтези

Часть 1


«Пу Ба: Это всего — навсего подкрепляющая подробность, придуманная для придания художественной правдоподобности в остальном бесцветной и неубедительной подробности».
Сэр Уильям С. Джильберт «Микадо».




Если немного подумать, то нетрудно догадаться, что авторы фэнтези сталкиваются с разнообразными техническими трудностями, о каких редко приходится беспокоиться писателям, работающим в большинстве иных жанров. Самая большая и самая серьезная из этих трудностей — создание на бумаге воображаемого мира. Проблема эта сложна и связана со многими факторами.



В первую очередь такая проблема возникает в фэнтези, хотя и в научной фантастике могут появиться и часто появляются схожие затруднения. Но автор современного шпионского или приключенческого романа хоть и должен беспокоиться о собственных технических проблемах, однако в этом отношении ему легче, чем авторам фэнтези.



То есть если Ян Флеминг желает, скажем, переправить своего героя куда‑либо, то может заставить его снять трубку, вызвать такси, поехать в аэропорт и улететь в Лиссабон на борту реактивного лайнера. Фактически он может добиться такого перемещения героя, употребив столько же слов, сколько ушло на это описание у меня. Он может это сделать, потому что и он, и его читатель живут в одном мире. Флемингу незачем давать определения любым вышеназванным понятиям, так как его читатель уже знаком с ними. Если его книга не попадает по воле случая в руки австралийского аборигена или ведущего изолированную жизнь эскимоса, то автор шпионских романов, естественно, подразумевает, что его читатель пользовался телефоном, ездил в такси и если даже не летал на реактивном лайнере, то хотя бы знаком с ним по телепередачам. Пусть сам читатель не бывал в Лиссабоне, можно рассчитывать, что любой грамотный человек довольно неплохо представляет себе, где находится этот город и каков он.



А теперь предположим, что писатель не Ян Флеминг, а Лорд Дансени, и пишет он не шпионский триллер, а фэнтези для взрослых, такую, как «Крепость, неприступная для всех, кроме Сакнота». В этой повести юный герой Леофрик убивает дракона Тарагавверуга с целью приобрести заговоренный меч Сакнот для уничтожения злого волшебника Газнака. Из всего этого совершенно очевидно, что автор фэнтези должен разрешать проблему, совершенно не волнующую автора триллеров: ему нужно создать свой мир.

Он вынужден делать это, так как не в состоянии рассчитывать на то, что читатель с легкостью узнает, о чем он говорит. Ведь если его читатель не крайне бывалый человек, побывавший там, где нас нет, то он вряд ли когда‑нибудь видел дракона даже в самом экзотическом зоопарке или встречался со злым волшебником. Да и заговоренные мечи вроде Сакнота не выставлены на всеобщее обозрение даже в самых просвещенных музеях этого мира [1].

Все это — дракона, меч, волшебника — нужно подать так, чтобы читатель хотя бы на миг поверил в их реальность. Это куда сложней и трудней, чем кажется на первый взгляд. В первую очередь писатель просит своего читателя принять всерьез много явных нелепостей — поверить в драконов, к примеру. Во — вторых, он просит читателя переживать за своего героя, действительно волноваться, убьет ли Леофрик чудовище или погибнет сам.