— Омерзительно, — искренне признался киммериец, на миг забыв даже о спрятанном в сапоге кинжале. — Понятно, почему ты всю эту дрянь держишь под замком. Это, что ли, и есть твои Корни Радуги?

— Не совсем, — загадочно усмехнулся купец. У мраморного постамента-алтаря кхитаец творил какое-то странное действо — водил в воздухе руками, рассыпая по мрамору порошки из десятка разных мешочков, непрерывно что-то бормоча на своем наречии и время от времени сверяясь с большой черной книгой зловещего вида. Позади него маялся Легионер, ему явно было неуютно. — Не совсем, варвар. Но за этот садик кое-кто из Рунного Круга Кешлы вырезал бы пол-Хаурана, да еще посчитал бы это выгодной сделкой… Взять хотя бы этот маленький кустик. Яд с единственного его шипа способен убить сорок человек, крохотная склянка, вылитая в колодец, уничтожит население целого города. А вон тот цветок — я привез его из Черных Королевств — человек, вдохнувший его пыльцу, не чувствует боли, даже если ободрать с него кожу живьем… Вот еще травка — настойка из ее семян сделает любого твоим покорным рабом на три дня. Такой раб будет втрое сильнее обычного человека и сделает по твоему приказу что угодно, но спустя три дня внезапно умрет, а тело его рассыплется в прах — разве не прелесть?.. Я собирал все это по крупицам целых пятнадцать лет!

Конан с отвращением сплюнул:

— А вот та мерзость, которая держит нас, что может она? Летаешь по воздуху, если пожуешь листочек? Или привесишь на шею корешок и делаешься невидимым, но при этом уд сворачивается колечком?

— Ах, это, — скучно сказал Гельге. — Ничего особенного. Это хищная лоза из Дарфара. Она просто жрет. Очень удобно, когда нужно избавиться от тела. И очень болезненно для того, кого жрут. Кетлик мог бы многое рассказать об этом, но он уже отмучился… Теперь ваша очередь. И еще кой-кого… Тхим Хут, все ли готово к ритуалу?

— Я почти закончил, господин, — кратко отозвался дворецкий. Голос кхитайца был сухим и бесстрастным, как если бы заговорила каменная статуя, не ведающая душевных волнений. Конан бросил взгляд в сторону алтаря, стоящего в середине двора на площадке, куда лучами сходились отсыпанные крупным песком дорожки, и увидел, что над гладкой мраморной плитой пляшут крохотные разноцветные искорки. — Еще немного, и можно будет начинать.

Тут вдруг заговорил Дагоберт. Лицо гандера было искажено страданием, по лбу градом катился пот. Он рвался из удушающих объятий дарфарской лозы со всей силой отчаяния, но добился лишь того, что путы-побеги стиснули его тело стальными обручами так, что лицо и руки несчастного стали багрово-синими. Голос его звучал хрипло:

— Кто… еще? Она…

— Она, она, — охотно подтвердил купец, оборачиваясь лицом к алтарю и спиной к подвешенным на стене воинам. — Моя проклятая красавица-жена, наставлявшая мне рога, пока я был в отъезде, привечавшая на ложе вонючего наемника, соблазнявшая другого вонючего наемника, чтобы меня прикончить, выведывавшая мои тайны, плюнувшая в ладонь, которая ее кормила. А ведь, Эрлик свидетель, я ее по-своему любил. Может быть, я и простил бы измену… но ядовитую гадюку в доме держать не стану. Сегодня Ловец Душ наестся до отвала, и ее я скормлю первой.

— Нет! — простонал Дагоберт.

— Да! — передразнил его Кофиец. — Тхим Хут, сколько еще ждать?

— Подождите еще немного, господин, — произнес кхитаец. В его спокойном голосе проступила еле слышная нотка напряжения. — Опустошитель получил много жертв в последние дни. Он насытился, его тяжело призвать.

Кофиец хмыкнул и обернулся к Конану.

— Уже скоро, — он пожал плечами. — Так напоследок я тебе открою секрет Корней Радуги, варвар. Вот они, в действии.

* * *

— Семнадцать лет тому я был в Кхитае, — начал Гельге. — Там я встретил Льен Во, дочь верховного жреца из храма Небесного Ока. Мне казалось, что я полюбил ее, — купец нагнул голову и упрямо стиснул челюсти, — и она ответила мне взаимностью. Однажды, когда нам обоим думалось, что наши чувства подлинны и чисты, она доверилась мне настолько, что позволила тайно присутствовать во время одного ритуала…

Они проводили этот ритуал раз в год. Вызывая Ловца Душ — ту тварь, которую сейчас пытается разбудить Тхим Хут — жрецы приносили изголодавшемуся демону жертву, и тот рассказывал самые потаенные секреты двора. Кто из вельмож плетет интриги, кто нечист на руку, кто замышляет свергнуть Небесного Владыку… они узнавали все обо всех, и никто не мог укрыться от ока Опустошителя — так они называли демона.

Льен, конечно, показала мне ритуал из благих побуждений. Она хотела показать, сколь могучие силы доступны ее отцу, сколь спокоен и несокрушим может быть Владыка, которому ведомы самые сокровенные тайны своих подданных. Такой властитель не боится покушений, ибо знает наперед помыслы своих недоброжелателей; всегда полна его казна, ибо ему известно, кто утаивает доход, а кто честно служит трону, когда лучше покупать и где продавать… словом, ты понимаешь, какие открываются возможности. Вот и я понял… тогда. И я возжелал этого знания для себя одного.

Я вернулся в имение и собрал все, что накопил. Я обратил в драгоценности офирские векселя и хауранские закладные, я загрузил дорогими подарками три фургона, взял с собой всех воинов, бывших в «Рубиновой лозе», и нанял лучших бойцов Полудня, чтобы они стерегли мой караван от превратностей дороги. Со всем этим я пришел к отцу Льен Во и умолял его о двух вещах: руке его дочери и тайном знании — в обмен на все это, а потом, когда он отказал, обещал ему сверх того отдавать весь свой доход за десять последующих лет. _Весь_ доход торгового дома Ханаран за десять лет, варвар! Ты хоть представляешь, какая это груда золота?!

Он отказал. Более того, он пришел в ярость, обозвал меня мошенником и одержимцем и выставил за дверь.

Но я всегда добиваюсь своего — там, где отказал верховный жрец, один из его помощников согласился с радостью. Жрецы Небесного Ока дают обет бедности и безбрачия, и некоего Тхим Хута такое положение дел перестало устраивать, а тут как раз подвернулся я… с тремя телегами драгоценностей. Потом…

— Я понял, что было потом, — перебил Конан. — Уйти по-тихому не получилось, да? Ты положил всех своих воинов и оставил все золото, но сам все-таки вырвался, увозя кхитайца, Фидхельма, жену и вожделенного демона… хотя, во имя вечного света, как можно умыкнуть демона?!

— Демона нельзя, верно, — отозвался вдруг дворецкий. — Он обитает в Незримом и не принадлежит никому. Но он приходит на зов. Нельзя украсть журавля, летящего высоко в небе. Можно украсть манок на птицу и умение им пользоваться. Манок — вот… — кхитаец постучал согнутым пальцем по своему черному фолианту, — а демон уже идет. Воин, приведи женщину для жертвы.

Фидхельм быстрым шагом направился к колоннаде, скрытой в густой тени.

— Итак, призвать Ловца Душ теперь в моей власти. Он говорит мне, что делать и чего не делать, и он никогда не ошибается. Взамен демон требует жертв — человеческих жертв. Кхитайцы использовали для этого преступников, приговоренных к смерти, я чаще всего обхожусь рабами, — продолжал Кофиец. — Иногда он требует какого-то определенного человека — это сложнее всего, но советы Ловца в таких случаях поистине бесценны. Вельможа, которого я привез из Нумалии, был вхож ко двору немедийского короля — теперь у Трона Дракона от меня нет тайн… Опустошитель прозревает настоящее и будущее. Восходный владыка с помощью его предсказаний держал в повиновении целую империю. Недалек тот день, когда и я завершу создание своей империи — империи торговой. Уже теперь половина шадизарских и аграпурских купцов шагу не сделает без моего дозволения, двери трети денежных хранилищ Офира и Кофа я открываю ногой. Еще несколько лет, и моего золота достанет на то, чтобы попросту перекупить трон у Илдиза Туранского или нанять армию, перед которой дрогнут панцирные легионы Эпимитреев. Вот тогда…

Зеленоватые сумерки прорезал женский крик, тут же прервавшийся, когда ладонь Легионера грубо зажала аквилонке рот. Фидхельм вытолкал Вивию к алтарю и швырнул наземь — связанные за спиной руки не позволили ей смягчить падение, женщина упала ничком. Великолепные золотые волосы разметались по песчаной дорожке. Словно почуяв добычу, цветные искры над мраморной плитой заиграли живее, ярче, сияние поднималось выше, обращаясь в бесплотную и бесформенную, но все же человекоподобную фигуру.

— Она прекрасна, хотя и иначе, чем Льен, — печально пробормотал купец. — Но ее красота не пробуждает во мне жалости. Если бы Льен не покинула этот мир или хотя бы подарила мне наследника, боги!.. Бедняжка зачахла на глазах от тоски по родине и, подозреваю, от чувства вины — ведь когда б не ее доверчивость, многое могло бы быть иначе…

— Пора, господин, — позвал кхитаец от алтаря.

— Я только одного не пойму, — сказал Гельге, делая шаг вперед. Его сумрачный взгляд впился в лицо Конана. — Демон мне помогает или мой собственный опыт, но есть люди, коих я читаю подобно развернутому пергаменту. Когда я нанимал вас двоих, мне казалось, что я вижу насквозь ваши примитивные помыслы. Передо мной были двое обычных наемных рубак — по своему честных, жадных до золота, вина и женщин, прямых как меч и незамысловатых, как полено. По всем признакам вы не могли обратить оружие против меня — и все же… Ладно гандер, он сам не свой от вожделения. Но ты, киммериец! Ты мог бы иметь все, что только доступно воину, и даже больше — так ради чего ты упорно искал смерти, влезая в чужие секреты? Неужто из одного только праздного любопытства?

— А что, твой всеведущий демон тебе этого не сказал? — хмыкнул Конан. Внешне оставаясь спокойным, киммериец собрался внутренне, готовясь к решающему броску — рукоять кинжала наконец легла в ладонь. — Во-первых, я понял, что жизнь без риска не для меня. Во-вторых, ненавижу неразгаданные тайны. А в третьих, терпеть не могу паршивых чернокнижников!

* * *

Губы Конана еще произносили последние слова, когда узкий, отточенный до бритвенной остроты клинок в его руке покинул ножны за голенищем. Это был тот самый кинжал, который пару седмиц тому Конан выиграл в борцовском поединке с молодым туранцем. Теперь варвар убедился, что Хали не солгал: зингарский клинок и впрямь оказался отменным. Синяя сталь впилась в растительные путы, охватившие тело киммерийца — и вспорола их, точно гнилую пеньку.

Должно быть, хищной лозе не доводилось прежде сталкиваться с жертвой, способной постоять за себя. Конан и сам не рассчитывал на такой успех. Побеги дарфарской лозы выглядели сухими, твердыми и неподатливыми — но клинок, сработанный зингарским оружейником, рассек их чисто и легко, не как древесину, а скорее как живую плоть, и из обрубков брызнул густой алый сок, похожий на кровь. По всему хищному винограднику пробежала мгновенная судорога боли. Вслед за этим щупальца, сжимавшие добычу, разом разжались, взметнувшись в воздух — и те, что еще держали Конана, и оплетавшие гандера.

Оба воина от неожиданности упали ничком.

Гельге, стоявший ближе прочих противников, взревел от ярости и нанес упавшему варвару страшный удар ногой в лицо, но Конан успел откатиться на шаг. Прыжком он вскочил на ноги и выхватил из заплечных ножен меч, в левой руке продолжая сжимать спасительный кинжал.

Вскочил и Дагоберт. Однако гандер сейчас не замечал ничего, кроме распростертой на песке фигуры Вивии, и ничего не соображал, кроме того, что его возлюбленной грозит опасность. Вместо того, чтобы взяться за оружие, он бросился на помощь аквилонке, а меч его так и остался в ножнах. Гельге ринулся за ним, разумно предпочтя безоружного противника вооруженному — а наперерез Конану смертоносной тенью скользнул Фидхельм Легионер, и багровый отсвет факелов плясал на боевой стали в обеих руках начальника стражи.

Кхитаец застыл за алтарем неподвижным черным изваянием.

Фидхельм напал первым, уверенный в своих силах, и Конан был вынужден отступить. Варвар чувствовал в своем теле новые умения и возможности, ведь две седмицы ежедневных учебных поединков с более опытными бойцами не прошли даром. Но нынешний бой уже не был учебным, а Фидхельм более не стремился растянуть удовольствие. Бывший немедийский сотник стремился убить, и уж этому ремеслу он был обучен на славу.

После первого же обмена ударами Конан отбросил кинжал, стеснявший его движения — уровень мастерства киммерийца был еще слишком низок для правильного использования даги — и рубился с двух рук, положившись на свое превосходство в длине клинка, росте и физической силе. Легионер наседал, с клинков при соударении летели искры. Противники кружили по драгоценному садику Гельге Кофийца, опрокидывая бронзовые светильники и безжалостно топча редкостные растения. Сапоги Фидхельма смолотили в кашу цветок, чья пыльца изгоняет любую боль. Длинный меч киммерийца под корень снес уродливое деревце с иссиня-черной листвой, чьи плоды или, может быть, кора наверняка обладали не менее удивительными свойствами.

Потом жирная рыхлая земля под ногами закончилась, пошли гладкие каменные плиты. Только когда клинок Конана на излете высек горячую крошку из стены справа, киммериец понял, что Легионер умело и грамотно загоняет его в угол — где, скорее всего, и прикончит… если Конан не достанет его первым, и прямо сейчас. Но все силы и мастерство варвара уходили на оборону, нечего было и помышлять об атаке. Фидхельм это видел и ухмылялся злорадно, с невероятным проворством орудуя двумя клинками, шаг за шагом тесня противника навстречу смерти.

Еще два удара сердца, может быть, три — и широкий тяжелый гладиус начальника стражи прошьет насквозь возомнившего о себе киммерийца. Фидхельм предвкушал этот миг, он был неизбежен, Легионер наслаждался близкой победой. Вероятно, эта преждевременная радость и заставила его допустить крохотную небрежность в выверенном до последней мелочи танце мечей.

Его противник, впрочем, этой небрежности и не заметил — но руки Конана, сжимавшие горячую рукоять меча, в нужный момент сделали все сами. Он лишь ощутил в груди и в мыслях знакомую пустоту, а клинок вдруг сделался очень легким, — секретный прием, подсмотренный некогда у самого Фидхельма, тот, от которого нет защиты и который киммериец старательно разучивал, едва выдавалось свободное время, вышел безукоризненным.

…Сгорбившись и тяжело дыша, Конан опустил меч, лезвие которого покраснело на треть. А непобедимый Орел Шестого легиона, выронив клинки, медленно опускался на колени, и в его желтых глазах плескалось безграничное удивление.

Но бой был еще не окончен. Над связанной Вивией схватились насмерть Кофиец и Дагоберт, и торговец одолевал.

* * *

Гандер был на голову выше купца, обладал немалой силой и знал толк в поединке, но все эти преимущества сводились на нет бычьим телосложением Кофийца — нелегко подмять человека в полтора раза более тяжелого, да к тому же поперек себя шире. Гельге обхватил противника своими мощными ручищами поперек груди и давил так, что трещали ребра. Дагоберт сопротивлялся как мог, но силы, похоже, были все-таки неравны, и Конан, завидев плачевное положение приятеля, бросился на выручку.

Он уже заносил меч, намереваясь одним точным ударом положить конец земному существованию Кофийца, как вдруг клинок вырвался у него из рук, а сам Конан кубарем полетел наземь — больше всего это было похоже на внезапно налетевший откуда-то сбоку вихрь. Киммериец немедленно вскочил, отыскивая изумленным взглядом свое оружие и нового врага.

Меч обнаружился в десятке шагов — блестел яркой сталью, до половины воткнувшись в песок, и над ним стоял тщедушный колдун-кхитаец, сложив ладони перед грудью.

— Ветер собирает сухие листья, — сказал он. — Так это называется.

Конану стало смешно. При своем росте и сложении Тхим Хут и весил-то не более четырнадцатилетнего мальчишки, Конан мог бы свернуть ему шею, даже не особенно напрягаясь. Киммериец молча шагнул к колдуну, намереваясь просто отшвырнуть его в сторону, забрать оружие и отыскать того, кто умел атаковать столь мощно и внезапно…

…и в следующий миг вновь покатился по земле, парализованный острой болью под ложечкой. Подняться на ноги стоило ему на сей раз куда больших усилий.

Кхитаец скрипуче засмеялся.

— «Большая башня громко падает», — издевательски сообщил он. — Рост — не преимущество. Сила — не преимущество. Я учился у мастеров.

Он стал неспешно придвигаться к Конану, по прежнему держа перед грудью ладони, сложенные в почтительном жесте. На сей раз киммериец держался настороже, и, когда кхитаец приблизился на расстояние вытянутой руки, мгновенно «выстрелил» могучим кулаком между узких черных глаз колдуна. Попади его удар в цель, кхитаец рухнул бы с проломленным черепом.

Удар пришелся в пустоту. Непостижимым образом увернувшись, дворецкий атаковал в ответ. Что именно он сделал, Конан не уловил — впечатление было такое, будто под ребра врезали острым колом, и хлесткий пинок в грудь вновь отбросил его на несколько шагов. Оглушенный и сбитый с толку, варвар все же нашел в себе силы встать. Сквозь красные круги в глазах он разглядел, что проклятый колдун приближается снова, и понял, что с этим противником ему не совладать.

— «Белый тигр выпускает когти», — непонятно пояснил кхитаец. — А сейчас будет «ветряная мельница машет крыльями». На этом закончим. К сожалению, я не могу забавляться с тобой долго. Жаль. Ты выносливый. Ха-ай!

С резким криком маленький колдун взвился в воздух.

Но мелкие божества, прядущие нити человеческих судеб, явно рассудили, что жизнь некоего варвара из клана Канах не должна прерваться этой ночью — ибо иначе, как божественным провидением, невозможно объяснить случайность, спасшую Конана от этого финального удара. В тот миг, когда кхитаец оттолкнулся от земли, что-то твердое оцарапало варвару лопатку, а затем мощный рывок опрокинул его на спину: позади него вся укрытая «виноградом» стена пришла в беспорядочное движение, ощетинившись ищущими побегами хищной дарфарской лозы, и одно из этих жадных щупалец дотянулось до подвешенных за спиной Конана ножен. Резко сократившись, оно сбило киммерийца с ног, поволокло по земле и затянуло бы вновь в удушающие объятья плотоядного растения. Но истертая кожаная перевязь очень вовремя лопнула на застежке, оставив Конану жизнь, а лозе — несъедобные деревянные ножны.

Тхим Хуту повезло меньше. Остановиться в прыжке он не мог, влетев прямиком в шепчущие заросли, и с десяток живых веревок тут же оплели его смертоносной сетью.

…Фидхельм остывал в луже собственной крови, кхитаец повис в объятиях дарфарского монстра, и все больше побегов опутывали его тщедушное на вид тело. Дворецкий даже не успел крикнуть. Смотреть на нетерпеливое копошение мясистых усиков вокруг новой добычи было отвратно, но высвобождать его Конан не собирался. Оставался лишь Кофиец. Толстый торговец, повалив Дагоберта навзничь, сомкнул сильные пальцы на горле гандера и выдавливал из противника жизнь, несмотря на его отчаянное сопротивление. Связанная по рукам и ногам Вивия могла лишь громко призывать на помощь — чем, собственно, и занималась, наверняка переполошив весь дом и стражу — словом, еще немного, и нить жизни незадачливого гандера оборвалась бы до срока.

Однако человек, пытающийся удавить лежачего, полностью беззащитен против любой иной атаки, и обезвредить его можно по меньшей мере десятком разных способов. Подскочивший на помощь Конан избрал самый простой: взял бычью шею Гельге в удушающий захват на локоть правой руки.

Гельге захрапел и стал подниматься в полный рост, разрывая захват. Ему это удалось, и тогда киммериец, чей меч торчал в земле где-то посреди двора, а кинжал безвозвратно затерялся на грядках, с размаху навесил купцу-чернокнижнику в челюсть.

Кофиец покачнулся и отступил на шаг.

Дагоберт, встав и держась правой рукой за побагровевшее горло, ударил с левой. Торговец утробно хрюкнул и вновь попятился. Глаза его помутнели.

Конан снова размахнулся. Потом настала очередь Дагоберта. От каждого удара купец, шатаясь, отступал на пару шагов, пока прямо за его спиной не оказалась мраморная глыба алтаря — теперь Конан ясно видел, что ее поверхность сплошь покрыта тончайшей резьбой — и безмолвно колышущаяся над ней радужная фигура, отдаленно напоминающая человеческую. Последний удар, нанесенный гандером, опрокинул Кофийца прямиком в это радужное сияние… и оно вдруг набросилось на человека со стремительной жадностью, с какой голодный хватает миску мясной похлебки, окружив голову Гельге сияющим ореолом.

Внешне это выглядело совсем не страшно и длилось не более одного-двух ударов сердца. На краткий миг могучее тело купца выгнулось в мучительной судороге, распахнулся в беззвучном вопле рот — и тут же все кончилось. Кофиец обмяк и грузно осел к подножию алтаря, то ли лишившись чувств, то ли вовсе бездыханный. А сияющее облако над ним сменило цвет, сделавшись ярко-алым и пульсируя подобно человеческому сердцу, и из этого мерцания послышался негромкий, лишенный всяких интонаций голос:

— Воистину, это была славная жертва, и она будет вознаграждена полной мерой. Взыскующий тайного знания — спрашивай и узнаешь…

* * *

Повисла тишина — относительная, впрочем. Слышно было, как перекликается снаружи поднятая по тревоге стража, в доме сновали разбуженные криками слуги, сторожевые псы в своих клетках заливались лаем — но в потаенном садике Гельге Кофийца никто не произнес ни слова, только затихающий хрип доносился оттуда, где лоза торопливо упаковывала кхитайца. Демон терпеливо ждал вопроса.

Конан с Дагобертом переглянулись. Такого поворота они не ждали, и ничего существенного не лезло в головы, еще разгоряченные недавним боем. Впрочем, почему бы и нет? Ведь жертва, похоже, и впрямь принесена по всем правилам… правда, совсем не та, что намечалось, и все же…

— Стану ли я когда-нибудь королем? — брякнул киммериец первое, что пришло в голову.

Дагоберт, присевший на корточки, чтобы освободить аквилонку от пут, только крякнул и постучал себя по лбу согнутым пальцем.

— Да, — просто и скучно ответил голос.

— Э… вот как?! Ну… — Конан озадаченно поскреб в затылке, гандер выпучил глаза. — Когда я уеду отсюда, куда лучше всего податься?

— В Аграпур, — без колебаний ответствовал демон. — Илдиз Туранский набирает воинов в дворцовую гвардию. Ты будешь принят и добьешься успеха.

— Буду ли я и в самом деле любим Ви… — начал было Дагоберт, но осекся и сам себе захлопнул рот ладонью. — Нет. Не хочу знать заранее.

— Хочешь еще о чем-то спросить, гандер? Нет? А вы, госпожа? Тоже нет? — осведомился Конан. — Тогда, демон, у меня к тебе последний вопрос. Как тебя уничтожить?..

…Манок на демонов, черная книга Тхим Хута, горела долго и неохотно — пергамент плохо поддается огню. Но алое пульсирующее облачко над алтарем поблекло и истаяло гораздо раньше, чем последние страницы обратились в пепел.

* * *

— …Что теперь? — спросил Конан, когда улеглась суета, унесли трупы, и слуги под бдительным присмотром тургаудов принялись прибираться во внутреннем садике — изничтожать под корень отвратительную «коллекцию редкостей» Кофийца. Начали, по особому распоряжению Вивии, с дарфарской лозы. — Одним демонопоклонником меньше, одна смазливая девица сделалась богатой вдовой… Кстати, что с Кофийцем — мертв?

— Сердце у него бьется, но рассудок унес Опустошитель. Он жив, но все равно что мертв, — пожала плечами Вивия. — Впрочем, может быть, это и к лучшему. После смерти богатого купца непременно появятся всевозможные наследники — хоть у него и не было прямых потомков, но семейство Ханаран довольно многочисленно, и обязательно найдутся желающие запустить лапу в баснословное наследство. А так я добьюсь опекунства и как-нибудь найду способ сохранить «Рубиновую лозу» в своем владении.

Конан молча покрутил головой. Деловитость красавицы-аквилонки неприятно его удивила. Впрочем, это уже не его дело — для себя киммериец твердо решил, что не останется в злополучном поместье ни одного лишнего дня. Правда, оставалось уладить здесь еще кое-какие немаловажные дела.

— Госпожа, я исполнил данное слово… мы исполнили, — спохватился Дагоберт. — Но и вы обещали…

— Помню, — улыбнулась аквилонка. Улыбка вышла несколько вымученной — тяжело сохранять любезность, чудом избежав принесения в жертву. — И сдержу данное мной слово. Для начала, Дагоберт, не нужно называть меня госпожой — можешь звать меня по имени, и награда будет твоей — именно та, которой ты ждешь. Признаюсь, мне будет приятно… благодарить тебя.

Гандер просветлел лицом.

— Так ты остаешься, как я понимаю? — невежливо влез в беседу киммериец. — Хотел позвать тебя с собой, но, что ж… вольному воля. Что до меня, то я уезжаю, и чем скорее, тем лучше. Вот только сперва попрощаюсь с Ардис и заберу кое-что…на память.

— Но почему?! — вскричал пораженный гандер. — Теперь, когда все позади… Сыщешь ли ты место во всем обитаемом мире, где тебя примут лучше, чем в «Рубиновой лозе»?! Место Фидхельма как раз освободилось…

— Ты еще предложи место дворецкого, — отмахнулся Конан. — Нет, я окончательно решил: сытая спокойная жизнь не по мне. Хоть ты позолоти клетку, но клеткой она и останется. Проклятье, мир ведь так велик, а я еще не повидал даже малой его части! И к тому же, ты не забыл? То демоническое отродье напророчило мне корону! Думаешь, можно стать королем, сидя в этой глуши?

— Что же ты желаешь взять на память, Конан из Киммерии? — лукаво прищурилась Вивия Ханаран. — Может быть, скажем, тысячу золотых?

— А? Ну уж нет. Это какая-то очень короткая память. Вот пять тысяч запомнились бы мне надолго! — засмеялся варвар. — А еще — моего коня и мой меч. И — в старый добрый Шадизар для начала, навестить кой-кого из былых приятелей; а потом дальше, на Закат, по Дороге Королей!

— Но почему на Закат? — окончательно растерялся Дагоберт. — Ведь этот проклятый всеведущий демон, не к ночи будь помянут, присоветовал тебе блистательный Аграпур, а это как раз в другую сторону!

— В самом деле? — ухмыльнулся Конан. — Вот и хорошо. Знаешь, у нас на Полуночи есть поговорка: когда не знаешь, как правильно поступить — спроси совета у демона… и сделай наоборот!..

 ДЕВА ЛОРЭЙДА

Той ночью ему приснилась Лорэйда. И Конана, правителя Аквилонии, поразили две вещи: то, что спустя без малого пятьдесят зим он, оказывается, так ясно помнит ее, будто видел только вчера; и — что до сих пор она вызывает у него столь сильные чувства. Странное дело, он ведь так долго вообще не думал о ней, да Лорэйды и в живых-то нет давным-давно: даже могилы не осталось.

Однако и при свете дня Конан все никак не мог избавиться от воспоминаний.

Разумеется, теперь, глядя на себя прежнего с высоты прожитых зим, он вполне сознавал, каким глупым самоуверенным щенком был когда-то. Но в те времена, без всякой определенной цели болтаясь по Хайбории, он ощущал себя почти беспредельно сильным, могущественным и непобедимым — разве что не бессмертным. Сейчас, став королем, великим правителем Аквилонии, он куда чаще испытывал сомнения в правоте того, что делает или собирается совершить. Хотя и был все еще достаточно крепок духом и телом, так что никому из его подданных не пришло бы в голову назвать его стариком.

Но до сих пор он никому, даже своей верной супруге Зенобии, не рассказывал о Лорэйде. Не собирался делать этого и впредь. Та давняя тайна должна была сойти в могилу вместе с ним.

Тайна Лорэйды.

Она была женой лэрда из Ванахейма — как же его звали?.. Кажется, Мантихор, но, может быть, и как-то иначе. А Конана свела с этим злополучным лэрдом не иначе как сама судьба. Ну и, конечно, желание подзаработать, ибо он тогда в числе прочего промышлял и тем, что выступал в качестве турнирного бойца. Лэрд Мантихор устраивал такого рода турниры, пожалуй что, чаще многих иных правителей. Эти схватки непременно бывали особенно кровавыми и должны были обязательно заканчиваться смертью одного из участников. Таково было условие: победитель получал награду, щедрую сверх всякой меры, но проигравшему следовало умереть.

Говорили, будто прежде лэрд предпочитал турнирным забавам псовую и соколиную охоту, проводя в седле большую часть времени. В сопровождении своей верной свиты он точно демон проносился на черном жеребце через селения, на корню вытаптывая посевы и готовый уничтожить любого, по несчастной случайности оказавшегося у него на пути. Полновластный правитель, наводивший ужас на своих подданных, он отдыхал от бешеной скачки в погоне за добычей, лишь когда использовал свое законное право первой ночи, и в любви бывал столь же ненасытен и жесток, как и расправляясь с подстреленной дичью.

Поэтому, если вассалы иных господ только радовались, когда те снисходили до их дочерей и невест, то подданные Мантихора сопровождали каждую новую девушку, отправлявшуюся в замок лэрда, стенаниями и слезами, точно ей предстояло, еще живой, спуститься в преисподнюю. Удостоенные «ласк» правителя, юные женщины, случалось, навсегда лишались возможности иметь детей, а бывало, и умирали вскоре после того, как покидали его ложе.

Случалось и худшее: если очередная жертва господина осмеливалась проявить недостаточную покорность либо как-то иначе разочаровывала его ожидания, лэрд, пресытившись, отдавал ее на расправу своим наиболее приближенным слугам, и уж те, точь-в-точь охочие до падали стервятники, довершали начатое Мантихором.

Так продолжалось более десяти зим, пока порог замка не переступила прекрасная Лорэйда.

Никто толком не знал, откуда она появилась. Сходились лишь в одном: едва ли суровая земля Ванахейма когда-либо порождала подобную красоту. Лорэйда была словно неким нездешним созданием, сошедшей с небес дочерью богов.

Правда, так считали не все. Конану доводилось слышать, что кое-кто испуганным шепотом, озираясь и вздрагивая, осмеливался называть Лорэйду ведьмой. Но в одном подданные Мантихора были едины: она избавила от вечной угрозы остальных девушек, покорив сердце лэрда... если только у него вообще было сердце!

Целую седмицу Лорэйда не покидала его покоев. Слуги были почти уверены, что золотоволосой красавицы уже и в живых-то нет; однако прошло время, и она предстала перед ними невредимой, с торжествующей улыбкой на лице и глазами, сияющими, как самые яркие полночные звезды. А главное, Мантихор в тот же день объявил ее своей законной женой — и более уже не смотрел ни на какую иную женщину. Его взгляд был прикован к одной Лорэйде. Прежний безжалостный охотник верным псом вился возле ее изящных ног, ловил каждое слово, на лету угадывал малейшую прихоть и исполнял прежде, чем его супруга соблаговолила бы разомкнуть уста и вслух высказать свою волю. Поистине, Мантихор был очарован и покорен Лорэйдой, до того, что забросил все прежние свои забавы, собственноручно перестрелял идеально вышколенных собак и выпустил на волю ловчих соколов. Его черный жеребец почти не покидал отныне своего стойла, сам лэрд столь же редко отправлялся за пределы замка, а женихи и отцы могли наконец спать спокойно, не опасаясь за участь своих избранниц и дочерей.

Взамен всем прежним, Лорэйда пожелал нового развлечения: турниров. То есть, разумеется, повеление об их организации исходило от ее супруга-лэрда, однако никто не сомневался, чью волю тот вершит: ведь теперь Лорэйда управляла им столь же искусно, как заезжий комедиант своими раскрашенными куклами, дергая за ниточки и приводя в движение руки и ноги принадлежащих ему тряпичных уродцев. По правде сказать, так Мантихор нынче даже внешне напоминал такую куклу: он быстро постарел и будто высох, как насекомое, прилипшее к паутине и высосанное изнутри восьминогим хищником.

Прежний здоровый, крепкий мужчина, отродясь не ведавший никаких недугов, все больше казался глубоким стариком. И он постоянно жаждал одного: обладать Лорэйдой, созерцать ее, служить ей. А чего желала она? Из ночи в ночь предаваясь любви со своим супругом — о, вопли его страсти разносились по всему замку, заставляя даже лошадей в конюшнях испуганно всхрапывать и подыматься на дыбы! — днем красавица наслаждалась лицезрением кровавых битв, разворачивающихся на турнирной площадке. Она, в отличие от Мантихора, вовсе не выглядела изможденной, напротив, красота ее лишь расцветала день ото дня.

В особенности в те моменты, когда очередной боец, хрипя и захлебываясь потоками собственной крови, валился под копыта коня, вышибленный из седла ударом копья своего более удачливого соперника, или же безмолвно оседал в пыль, перерубленный едва ли не пополам вражеским мечом.

Первыми пали самые лучшие, самые опытные воины, знавшие толк в такого рода состязаниях: почти все они раньше составляли свиту лэрда, а теперь погибали один за другим у ног его золотоволосой супруги.

Несмотря на грозный вид в сверкающих доспехах, они отчего-то напоминали гонимых на заклание овец — точь-в-точь как те девушки, коих еще совсем недавно и столь часто доставляли на поругание лэрду. Ни те, ни другие не противились своей участи: женщины — из страха, мужчины — не желая выказывать страх и все еще кичась собственным безоглядным мужеством, опытом, удалью и верой в непременную победу.

Бывали среди рыцарей и такие, что шли на смерть не столько по приказу господина, сколько ради одного благосклонного взгляда, приветственного взмаха руки, улыбки Лорэйды. Видно, не один только Мантихор находился под воздействием ее чар. Однако красавицу невозможно было упрекнуть в том, что она кого-либо, кроме лэрда, одаривала своей благосклонностью: безупречно неприступная, она могла бы служить истинным образцом верности однажды принесенным супружеским обетам, и тем самым лишь еще сильнее разжигала страсть во множестве мужских сердец.

Сам же правитель, по-прежнему ничего не желая замечать, оставался все в большем одиночестве, одного за другим теряя своих верных вассалов. Но его мало беспокоили такие мелочи: ведь взамен он получал нечто несравнимо более ценное — свою награду, свою любовь. Целый мир мог катиться в преисподнюю: Мантихору все было безразлично, кроме Лорэйды. Даже то, что его древнему роду грозило полное угасание, ведь до сих пор красавица так и не смогла подарить лэрду наследника.

Ванахейм — не Аквилония или Немедия: он никогда не славился изобилием специально обученных искусству турнирных сражений бойцов, а жалкая горстка таковых, имевшихся в распоряжении Мантихора, была выбита прискорбно быстро.

Тогда идеальные дуги бровей Лорэйды сурово сдвинулись, а прекрасное лицо омрачилось тенью печали и гнева, разрывая сердце ее супругу. Он не жалел средств, лишь бы заставить на потеху Лорэйде сражаться мужчин, отовсюду съезжавшихся в погоне за обманчиво легкой победой и продолжавших погибать один за другим. Сражения становились все более ожесточенными и напрочь лишенными изящества, разительно напоминая теперь яростные схватки диких лесных зверей за право обладания самкой. Однако Лорэйду это не смущало. Ей был важен только финал: чья-то неизбежная смерть, будто эта беспощадная женщина черпала силы в чужой крови, позоре и гибели.

* * *

Чем дольше слушал Конан пересказываемую на все лады историю Лорэйды и Мантихора, тем сильнее укреплялся в мысли о том, что начнет презирать сам себя, если не увидит все собственными глазами и, уж конечно, не примет участия в поединке. По опыту он знал, что всевозможные слухи обыкновенно оказываются сильно преувеличенными, если не вовсе лживыми. Молва о неотразимости красавиц оборачивается разочарованием их заурядностью, а баллады, складываемые в честь самых отчаянных храбрецов — не более чем красивой сказкой. Доверять следует лишь собственным выводам, основанным на реально увиденном и испытанном.

Поэтому он без малейших колебаний отправился во владения лэрда Мантихора, чтобы заявить о своем желании сражаться на ближайшем турнире, уверенный в своем безупречном умении владеть мечом. Да что там, за такую гору денег, какие были обещаны победителю, Конан был готов и голыми руками свернуть эдак с полдюжины шей. Правда, он сильно сомневался в том, что эта несчастная скудная земля и в самом деле способна все еще каким-то образом обеспечивать столь непомерные запросы своего владельца, хоть досуха выжми каждого раба. Да и так называемый замок, знававший лучшие времена, был скорее похож не на неприступную крепость, а на весьма скромных размеров обиталище человека хотя и состоятельного, но никак не купающегося в роскоши.

Единственной по-настоящему заслуживающей внимания местной достопримечательностью оказалась Лорэйда.

Впервые Конан получил возможность созерцать ее во плоти в тот момент, когда явился в замок с предложением своих услуг. В изрядно запущенном внутреннем дворике уже топтались трое его вероятных соперников; Конан пришел последним. Предыдущую ночь он, по обыкновению, провел в обильных возлияниях и в объятиях некоей красотки, так и оставшейся для него безымянной. Так что сейчас чувствовал себя изрядно уставшим и отнюдь не расположенным к досужей болтовне. Варвар был мрачен, как никогда, безуспешно пытаясь бороться с жестоким похмельем и на ощупь вынимая из спутанных волос застрявшие там соломинки. Все, о чем он сейчас мечтал — это о паре глотков хорошего крепкого вина, которые позволили бы немного прояснить мысли в тупо ноющей голове, и почти не обращал внимания на трех своих случайных «собратьев», еще более напоминавших обычных бродяг, чем он сам. Бродяги эти, пожалуй, подчас не брезговали промышлять и разбоем, и даже убийством ради горсти медных монет, не испытывая при том ни малейших угрызений совести. Все — рослые, явно не из слабаков, угрюмые парни, чьи щедро украшенные шрамами лица, не раз переломанные носы и увесистые кулаки свидетельствовали о непреодолимой тяге к хорошей драке. О самом существовании неких правил, которыми по нелепой случайности могут ограничиваться поединки, они, пожалуй, имели столь же смутное представление, что и сам Конан.

Хозяева замка не слишком спешили почтить их своим появлением, так что киммериец попросту присел на корточки в позе безгранично терпеливого ожидания и позволил себе прикрыть глаза, слезящиеся от слишком яркого света. Вообще-то день был самый обычный, серенький, солнце даже не делало попытки вылезти из-за непроницаемых облаков, но Конану в его нынешнем состоянии и того было довольно. Даже с избытком.

Он, однако, очнулся и вскочил на ноги в то же мгновение, как остальные трое начали издавать звуки изумленного ропота. Столь резкое движение заставило бедную голову киммерийца взорваться новой вспышкой боли, но он отнюдь не утратил способности увидеть и оценить то, что предстало его глазам.

Лорэйда. Варвар в те свои далекие двадцать с чем-то зим уже успел познать великое множество женщин, но эта не походила ни на одну, виденную им прежде.

Начать с того, что она отличалась немыслимым для своего пола ростом. Конан многим казался настоящим гигантом, и не случайно; Лорэйда же была ниже него, пожалуй, разве что на полголовы. По сравнению с нею большинство обычных мужчин выглядели бы весьма неубедительно. И при все том она не разочаровывала самых смелых ожиданий, порожденных ходившими о ней легендами.

Она была исключительно хороша. Белокурые волосы свободными локонами спадали ей на плечи. Безупречно правильные, тонкие черты лица свидетельствовали о высоком происхождении, а ярко-синие, ясные, огромные, как небеса, широко распахнутые глаза обрамлялись длинными, загнутыми кверху, пушистыми золотыми ресницами. Кисти ее рук, выглядывающие из рукавов свободного, белого с серебряной нитью, одеяния, выглядели странно маленькими и изящными при таком росте, а пальцы были столь безупречны, что у Конана перехватило дух. Он забыл даже о похмелье, не задумываясь, шагнув навстречу Лорэйде. Заключить ее в объятия и унести отсюда, вот сейчас, сию же минуту... Бесконечно перебирать и гладить эти чудесные волосы, зарываться в них лицом, умирая от блаженства, и плевать на то, чья она там жена и что ждет впереди их обоих. Эта женщина создана специально для него самим Кромом.

— Ты... и ты, — украшенный единственным золотым ободком кольца палец Лорэйды указал поочередно на двоих из «бродяг»; на Конана она едва взглянула, лишь слегка отстранившись, когда он, приблизившись и дыша слишком учащенно, обдал ее запахом перегара, — будете биться для меня сегодня.

Ее голос, низковатый для женщины, но глубокий и чувственный, сводил с ума, и до киммерийца не сразу дошло, что он отвергнут. Даже для столь милой ее сердцу драки Лорэйда предпочла других мужчин. Это была какая-то жестокая, унизительная ошибка!

— Эй, — сказал он, — а как же я? Губы Лорэйды чуть дрогнули.

— Не торопись. В преисподнюю отправиться всегда успеешь, — отозвалась она, словно увещевая неразумного ребенка.

Конан независимо повел мощными плечами, стараясь скрыть обиду и нетерпение. Преисподней придется еще очень долго дожидаться его визита.

Неужели Лорэйда не видит, что он — лучший? Что ему вообще нет равных, особенно теперь, когда ему есть ради чего рисковать головой?

Только тут он заметил рядом с Лорэйдой — с его Лорэйдой! — человека, одетого так, как подобает господину, и понял, что этот лысеющий сморчок и есть грозный Мантихор. Удавить его прямо здесь, что ли?.. Что вообще делает такая неотразимая нимфа в обществе этого... этого... тьфу ты, даже слов не подобрать! Конан ровным счетом ничего не смыслил в искусстве врачевания, однако даже ему было очевидно, что лэрда пожирает изнутри некий серьезный недуг. Глубоко запавшие глаза на желтоватом лице свидетельствовали о том, что дни Мантихора, пожалуй что, сочтены. Тут и убивать не обязательно: сам сдохнет, и очень скоро. Однако самым странным казалось другое: киммериец слышал о том, что лэрд без памяти влюблен в свою очаровательную супругу.

Теперь, увидев ее, Конан ничуть не удивился бы тому, что подобная женщина в самом деле способна вызывать самую неистовую страсть. Но Мантихор отнюдь не выглядел одержимым страстью. Конан поймал его взгляд, устремленный на Лорэйду: неуверенность, ужас, ненависть — все что угодно было в этом мимолетном касании глазами, но только ничего общего с любовью. Лэрд боялся своей жены, даже не так, как животное в стае благоговейно поджимает хвост перед вожаком, а будто рядом с ним находилась некая непостижимая и, безусловно, смертельно опасная сущность.

— Ты сделала выбор, дорогая? — негромко осведомился лэрд.

Лорэйда рассеянно кивнула и повернулась, чтобы вновь удалиться в свои покои. Аудиенция была окончена, но Конан все никак не мог заставить себя сдвинуться с места, провожая красавицу взглядом.

— Ну и ну, — протянул один из «бродяг», похоже, испытывавший сходные чувства. — Никогда таких баб не встречал. Жуть-то какая. Меня от нее прямо мороз пробирает.

— Да ладно, лишь бы насчет награды не соврала, — откликнулся другой, но по тому, как сдавленно прозвучал его голос, ясно было, что Лорэйда и на него произвела неизгладимое впечатление. —- Сделаем дело и свалим отсюда.

О том, что нынче одному из них четверых наверняка предстоит погибнуть, никто будто и не задумывался.

* * *

Конан, разумеется, не собирался лишать себя удовольствия понаблюдать за ходом поединка — и заодно лишний раз взглянуть на Лорэйду. Но если первое зрелище его нимало не впечатлило — доводилось участвовать в схватках и посерьезнее чем эта ожесточенная и не слишком умелая резня двух разгоряченных алчностью соперников — то следить за реакцией на происходящее супруги лэрда было куда более захватывающим занятием. Она, неподвижно сидя на возвышении будто превратилась в мраморное изваяние, и ни один мускул на лице не выдавал ее чувств. Только синее пламя все ярче разгоралось в распахнутых глазах по ходу того, как раздавался треск чьих-то ломаемых костей да брызгала кровь на утоптанную десятками ног землю площадки. Похоже, Лорэйда была бы удовлетворена увиденным, если бы не одно незначительное обстоятельство, омрачившее ее настроение. Один из соперников был, как и положено, убит — он со свернута под неестественным углом шеей мешком рухнул под ноги второго. Но и тот слишком сильно пострадал в поединке, так что едва ли теперь был пригоден для еще одного сражения. А Лорэйда еще не вполне насытилась кровью. Наверное, ей казалось, что все произошло слишком быстро. Склонившись к уху лэрда, она произнесла несколько слов, и тот дернул головой, покорно соглашаясь с очередным ее повелением.

Лорэйд поднялась в полный рост и взглядом выхватила из толпы зевак фигуру Конана.

— Иди сюда, — обратилась она к киммерийцу, вроде бы не повышая голоса, но эти слова прозвучали словно над самым его ухом, как если бы Лорэйда стояла рядом.

Заставив расступиться прочих любопытствующих, молодой варвар выступил вперед и остановился, лишь оказавшись почти лицом к лицу с супругой лэрда.

— Ты так рвался в бой, — проговорила она, — что ж, тебе не придется дожидаться более удобного случая.

Конан привычным жестом коснулся рукояти меча, с которым никогда не расставался.

— Почту за честь, — хмуро отозвался он, упрямо опустив голову и исподлобья сверля Лорэйду глазами. — Но у меня есть свое условие. Если я одержу победу, деньги мне не нужны.

— Тогда чего же ты хочешь? — без улыбки осведомилась та.

— Твоей благосклонности, женщина, — Конан прекрасно сознавал, что позволяет себе возмутительную, неслыханную дерзость, требуя подобного прямо в присутствии лэрда и десятков свидетелей. Но сейчас ему море казалось по колено. Он не видел ничего и никого, кроме ее гордого, грозного, как у богини, лица, и ждал только ее приговора.

— Нахальный, глупый мальчишка, сначала попытайся доказать, что достоин меня, а уж после мы поговорим, — произнесла Лорэйда, впрочем, ничем не показав, что оскорблена: наверное, она считала ниже своего достоинства обижаться на вызов, брошенный ей столь ничтожным созданием.

А супруг ее вообще не издал ни звука. Он продолжал сидеть с отсутствующим выражением лица, но на миг Конану почудилось, что в глазах лэрда мелькнуло необъяснимое злорадство. Ничего себе! Некий чужак, не стесняясь присутствием мужа, требует расположения жены, а этого самого мужа, кажется, слишком мало трогает такое надругательство над всяческим людским законом и его собственной честью.

— Я убью его, моя госпожа, дева Лорэйда! — через толпу протискивался совсем молодой парень, которого, стало быть, дерзость Конана задела куда сильнее, чем лэрда Мантихора. — Я смогу! Я знаю, ты до сих пор не позволяла мне участвовать в поединках, считая, что я к этому еще не готов, но поверь, я без устали тренировался и владею мечом не хуже прочих. Разреши же мне это доказать во имя твое, дева Лорэйда!

Что? Марать руки и благородную сталь кровью такого щенка?.. Конан испытывал возмущение и замешательство. Парень был моложе него зимы на четыре, совсем юнец, еще ни разу не нуждавшийся в бритве, да еще такой хрупкий и невысокий, пальцем можно прикончить...

— Нет, Лахлан! — Лорэйда в крайнем волнении вскочила с места. — Боги, нет, я запрещаю тебе...

Но было поздно. С искаженным праведной яростью лицом юноша коршуном налетел на киммерийца, размахивая коротким мечом, со свистом рассекавшим воздух. Несомненно, тот, кого называли Лахланом, имел некоторое представление об искусстве фехтования и даром времени не терял. К тому же он оказался на ред-

кость подвижен и ловок, так что не позволял совсем уж без усилий добраться до него. Такая безрассудная смелость вызывала невольное уважение. Но это не помешало киммерийцу, улучив наиболее удачный момент, перебросить собственное оружие в левую руку и нанести удар кулаком в висок юноше. Стоит ли говорить, что этого единственного удара оказалось довольно: Лахлан пошатнулся и упал, отброшенный на десяток шагов словно внезапно налетевшим ураганом. Конан отчетливо ощутил, как под костяшками пальцев хрустнул череп противника, и не сомневался, что прикончил его.

Тишина воцарилась такая, что киммериец слышал только собственное дыхание. Он вовсе не ощущал гордости за свою победу, напротив, испытывал неловкость и смущение от того, что совершил мгновение назад. Впрочем, случившееся едва ли уменьшило его решимость идти до конца. Повернувшись к Лорэйде, киммериец слегка поклонился и произнес:

— Что ж, я свое условие выполнил. Ты довольна?

Лорэйда, не обращая на него внимания, подошла к поверженному Лахлану и склонилась над еще продолжавшим конвульсивно подергиваться телом. Но жизнь стремительно покидала юношу, уходя из него, как вода сквозь песок, и неподвижные глаза уже подернулись смертной пеленой. Лорэйда опустила ладонь на лицо Лахлана и сомкнула его веки.

— Кончено. Унесите его, — велела она слугам и лишь после этого повернулась к Конану. — А ты нынче же получишь свою награду, которой так ждешь, — с ледяной угрозой, но так тихо, что слышал эти слова только тот, к кому они были обращены, сказала она. — Я всегда держу обещания

Тишину разорвал негромкий дребезжащий смех, такой нелепый и неуместный, что Конан изумленно оглянулся.

Веселился лэрд Мантихор. запрокинув голову и всхрапывая, он истерически хохотал и никак не мог остановиться. До тех пор, пока смех не перешел в рыдания, и по щекам лэрда не покатились мелкие, мутные слезы.

От всего происходящего Конана вдруг охватил необъяснимый страх — и желание убраться отсюда подальше и поскорее. А ведь в жизни существовало не так уж много вещей, способных привести его в содрогание.

* * *

Тем не менее, он не собирался отказываться от задуманного. Проклятье, он никому и ничему не позволит встать между собой и Лорэйдой. Она будет принадлежать ему сегодня, даже если разверзнется сама преисподняя, и нет в мире силы, способно этому помешать!

— Приходи в замок ближе к полуночи, — велела Лорэйда, — я буду ждать тебя. И не беспокойся: тебя ожидает достойный прием.

Ну, конечно. Учитывая, что он, похоже, только что вышиб дух из человека, может быть, единственного на свете, кто был ей небезразличен и чьей гибели эта непостижимая женщина желала в последнюю очередь.

Хладнокровно отправляя на смерть десятки других, Лахлана она щадила и оберегала — это было очевидно. Что она собирается делать теперь? Прикончить его, Конана, собственными руками, наверняка зная, что и самый сильный мужчина наиболее уязвим в любви? Или вовсе перекинется в какую-нибудь нежить — не зря ее называют ведьмой, дыма без огня не бывает, как знать, может, Лорэйда умеет принимать не только человеческое обличье, и тогда... Конан уже оценил, во что ее любовь способна превратить человека, Мантихор был тому достаточно ярким примером.

И почему бедняга Лахлан так странно обращался к ней, называя «девой Лорэйдой»? Конан скорее готов был поверить, что она может оказаться суккубом или оборотнем, но уж никак не «девой». От всего этого его любопытство лишь усиливалось, вытесняя всякий страх, что вовсе не означало, будто он напрочь утратил природное здравомыслие и осмотрительность.

Случись такое, и киммериец уже давно расстался бы с жизнью, не успев осознать, что происходит: точь-в-точь как несчастный Лахлан, жестоко поплатившийся за свое безрассудство.

Поэтому Конан предпочел поступить более разумно: явиться в замок значительно прежде назначенного Лорэйдой срока и осмотреться, чтобы оценить степень вероятной опасности и не позволить застать себя врасплох.

Сделать это представлялось несложным, учитывая, что слуг у лэрда Мантихора можно было пересчитать по пальцам, да и никаких сколько-нибудь серьезных укреплений Конан не заметил. Хотя он не имел представления о внутреннем расположении помещений в замке, все же полагал, что без труда разберется и в этой проблеме. Что же касается всевозможных запоров, с которыми в любом случае придется столкнуться, то богатый воровской опыт, также имевшийся у киммерийца в избытке, делал их довольно смехотворным препятствием на пути к цели.

Признаться, нынешний правитель Аквилонии даже с большим трудом не смог бы припомнить всех подробностей того, каким именно способом в конце концов проник в замок; да и кто спустя пятьдесят зим все еще удерживал бы в памяти такие детали? Кажется, он предпочел воспользоваться узким витражным окном, выходившим во внутренний двор, тот самый, где он впервые увидел Лорэйду. Трудно было поверить, что с того момента прошло всего несколько часов — а сколько уже успело случиться! Интересно, что давешние свои ощущения король Конан помнил исключительно отчетливо. Он пребывал одновременно и в нетерпеливом ожидании предстоящей встречи с Лорэйдой, и в состоянии предельной собранности.

Солнце уже опустилось за горизонт, и узкие коридоры замка, лишь кое-где освещаемые тусклым чадящим огнем факелов, выглядели довольно зловеще. Зато в том, что касалось дверей, ведущих в покои Мантихора и Лорэйды, Конану повезло: они даже не были заперты, словно приглашая войти.

Киммериец счел, что ничего по-настоящему опасного там не находится. Никаких хитроумных ловушек и дополнительных механизмов, имеющих отвратительное свойство срабатывать в самый неожиданный и неподходящий момент. Осторожно войдя и оглядевшись — насколько это позволяло сделать пламя нескольких не слишком ярких свечей — Конан было перевел дух, но тут какой-то даже не шорох, а, скорее, едва ощутимое движение воздуха за спиной заставило его резко обернуться. Проклятье! Перед ним стояла Лорэйда. То, что она сумела так неожиданно и на столь малое расстояние приблизиться к нему, заставило Конана разозлиться на собственную беспечность. Приди ей в голову фантазия покончить с ним, ничего не было бы проще. Одно точное смертоносное движение — и он не успел бы даже вскрикнуть прежде, чем отточенное лезвие пронзило бы сердце, или горло оказалось бы располосованным от уха до уха в подобии кровавой ухмылки.

— Что ж ты незваным гостем, как вор, приходишь в дом, куда и так получил приглашение? — спросила Лорэйда, не позволив Конану произнести ни слова. Ее руки, спокойно скрещенные на груди, были пусты, что позволяло надеяться, будто Лорэйда безоружна. — Впрочем, что-то мне подсказывало, что именно так ты и поступишь. Одновременно нетерпелив и осмотрителен, так? Достойные качества.

— Скажи, почему тот человек, Лахлан, был так дорог тебе? — выпалил Конан. О, совсем не то он собирался сказать и сделать, но теперь было поздно начинать сначала.

— Если я скажу, что он был моим братом, что это изменит? — ее голос по-прежнему звучал ровно и спокойно. — Его больше нет. А ты разве для того сюда явился, чтобы интересоваться Лахланом?

— Мне показалось, он обращался к тебе вовсе не как брат, — гнул свое киммериец, не озаботившись, хотя бы ради приличия, выразить соболезнования или пробормотать что-нибудь вроде «мне страшно жаль!», хотя был потрясен и сбит с толку услышанным, — да и чувства испытывал отнюдь не те, которые положено по отношению к сестре...

— Оставь его в покое! Что тебе до него за дело, даже если он и вправду любил меня вовсе не как сестру?! — Лорэйда начала терять терпение; пока что огромным напряжением воли ей удавалось сохранять самообладание, но ее силы тоже имели предел. — Имей хоть немного уважения к мертвым. И — подумай лучше о том, что ты за мужчина, если, оставшись наедине с желанной женщиной, только и способен, что попусту трепать языком! Ради этого ты меня так добивался?

Конану было непривычно видеть глаза женщины — гневные, презрительно сузившиеся, прекрасные — почти на уровне собственных. Да, Лорэйда по-прежнему вызывала у него восхищение и страсть, усиливающуюся с каждым мгновением, однако что-то удерживало Конана от того, чтобы немедленно утолить терзавший его голод.

— Не указывай, что мне делать, женщина, — угрожающе произнес он. — Я не нуждаюсь ни в советах, ни, тем более, в принуждении. И я не такой дурак, чтобы полагать, будто ты сама только и мечтаешь оказаться в объятиях убийцы твоего, как ты говоришь, брата! Я тебе не Мантихор, со мной твоя игра не сложится.

— Не будь так в этом уверен, — произнесла Лорэйда бешеным, свистящим шепотом, и ее пальцы сомкнулись вокруг запястий Конана, как стальные обручи.

Ого! Киммериец даже не подозревал, что женщина — любая женщина, даже такая необыкновенная, как Лорэйда, — может быть наделена силой молотобойца. А это было именно так. Он попытался освободиться, изумленный сверх всякой меры, но еще не испуганный, однако не тут-то было. Время слов закончилось. Лорэйда молча, со стиснутыми от напряжения зубами, подтолкнула его в сторону огромной постели, почти тонувшей во мраке. Столь тесная близость ее разгоряченного тела сводила с ума, лишая остатков здравого смысла и осторожности. В двадцать зим трудно, почти невозможно противиться властному зову природы, и сейчас Конан одновременно боролся и с Лорэйдой, и с самим собой. Что-то было до ужаса не так, неправильно. На какой-то миг он позволил ей — и зверю в себе — одержать верх, жаркие губы Лорэйды почти слились с его ртом, но именно тут Конан понял, в чем дело.

Запах. Да... У него было очень много женщин, самых разных, юных и не очень, красавиц и едва ли не дурнушек, простолюдинок и знатных особ, и уж что-что, а какой аромат исходит от изнемогающей от желания подружки, киммериец знал лучше некуда. Так вот запах Лорэйды никак не походил на обычный.

А она, между тем, все-таки впилась в его рот, глубоко просовывая жадный язык, и в неистовстве уже рвала рубаху на его груди, нависнув сверху — ибо Конан даже не понял, в какой момент оказался распростертым на постели. Все его естество требовало одного — немедленно сдаться, и в голове не оставалось ни единой мысли. Золотые волосы Лорэйды струились по его лицу в точности так, как он совсем недавно мечтал, но...

От нее пахло кровью и смертью. Даже не своей — чужой.

— Эй, полегче, — согнув ногу в колене, Конан вроде бы не слишком сильно пнул ее куда-то в низ живота, и Лорэйда вдруг издала вопль негодования и боли. Ее лицо исказилось и покраснело, хватка заметно ослабла.

— Ах ты ж... — поток витиеватых ругательств с рычанием вырвался из глотки Конана, доводившее до безумия желание моментально сменилось ослепительной яростью. — Ну, тварь, мразь поганая, я же тебе сейчас кишки вырву и удавлю прямо на них!

С поразительной ловкостью Лорэйда перекатилась на другую половину ложа, и когда Конан бросился на нее, чтобы немедленно привести в исполнение свою угрозу, его ожидало новое потрясение; вместо горячей живой плоти его руки натолкнулись на совсем иную, холодную, податливую, да еще и скользкую. В полумраке киммериец не сразу сообразил, что именно перед ним: он сжимал горло не Лорэйды, кем бы та на самом деле ни была, а... ее мертвого супруга, лэрда Мантихора, и скользили в еще не окончательно свернувшейся крови, вытекшей из разверстого, очевидно, в последнем вопле рта.

Конану было сейчас не до лишних вопросов «как?» или «почему?». По-видимому, тварь прикончила Мантихора за считанные минуты до появления киммерийца — и как раз в ожидании его прихода. Очень удобно было бы представить дело так, будто это именно он виноват в смерти лэрда, а самой выйти сухой из воды, разом избавившись от двоих ненавистных людей. Но она просчиталась. Он не позволит так запросто обвести себя вокруг пальца и погубить!

Впрочем, и мертвый, лэрд сослужил Лорэйде последнюю службу: воспользовавшись его телом как щитом, она замедлила стремительное движение варвара, выиграла время и получила некоторое преимущество. По крайней мере для того, чтобы истошно заорать, призывая слуг и стражу. Этого ни в коем случае нельзя было допустить. Метнувшись к ней, уже успевшей добежать до двери, Конан рванул Лорэйду назад, взяв ее горло в захват и зажимая ее рот свободной рукой. Сейчас он уже не сомневался, что имеет дело вовсе не с женщиной, и действовал соответственно.

— Я тебе не какой-то изнеженный лэрд, я —-сын кузнеца из Киммерии! — прорычал он, готовый прикончить отчаянно бьющуюся в его руках тварь.

Почти лишенная возможности дышать, Лорэйда, однако, продолжала сопротивляться. Ей удалось дотянуться до подсвечника, укрепленного на стене, и вырвать его вместе с куском деревянной обшивки. Завладев хотя бы таким оружием, она попыталась воспользоваться им, но добилась лишь того, что отлетевшая в сторону и не успевшая погаснуть свеча коснулась шелковых покрывал, свисавших с постели. Пламя вспыхнуло мгновенно и ярко. Лорэйда сражалась, как зверь, пустив в ход все доступные средства, и поскольку в силе она мало чем уступала Конану, он не удержал равновесие — и вместе с ней рухнул в разгорающийся огонь.

Это происшествие оказалось неожиданно удачным, потому что сам он никак не пострадал, а вот до одежды и волос Лорэйды пламя добралось в ту же секунду.

Резкая боль придала ей сил. Издав нечеловеческий вопль, Лорэйда вырвалась из рук Конана и метнулась на сей раз к окну. Он услышал звук разбившегося стекла — и увидел, как это порождение преисподней выпрыгивает прочь, невзирая на приличную высоту.

Не задумываясь, киммериец последовал  за ней. Что, собственно, спасло ему жизнь: ворвавшийся в помещение ночной воздух дал возможность огню взвиться еще выше и охватить все вокруг.

Он слышал крики наконец-то вспомнившей о своих обязанностях стражи, краем глаза видел бестолково мечущиеся тени челяди, пытавшейся справиться с разгорающимся пожаром, но главным оставалось другое: догнать стремительно удаляющуюся Лорэйду. А надо сказать, что скорость это создание, кем бы оно ни было, развивало приличную, очевидно не желая быть настигнутым. Конан мчался за ней в темноте, ориентируясь по мелькающим впереди белым лоскутам, оставшимся от ее одеяний, и в конце концов настиг, сбил с ног и придавил к земле.

Теперь он только диву давался, каким образом мог так жестоко ошибаться, приняв ее за женщину. С обгоревшими волосами, бровями и ресницами, в копоти и грязи, перед ним лежал, несомненно, мужчина. Да, он был почти неправдоподобно красив даже в таком виде и положении, но...

— Я все равно тебя убью, — острие меча Конана коснулось горла поверженного противника, — но прежде ты мне расскажешь, что за наваждение ты здесь устроил, ублюдок.

Всякому существу свойствен страх смерти. Почти невозможно найти такого храбреца, который в последний момент перед неизбежной гибелью сумел сохранить лицо и ничем не выдать своего ужаса, не начать молить о пощаде. Так вот этому человеку, кажется, его дальнейшая судьба была совершенно безразлична. Холодные синие глаза взирали на Конана со спокойной, почти безмятежной усмешкой.

— Ну так убей. Что тебе мешает? Невозможность без моей помощи удовлетворить свое любопытство?.. Убери свое оружие. Кстати: мое имя Лэйрид. Не Лорэйда. А то ты мучаешься, не соображая, как меня называть.

Первоначальное бешенство в душе киммерийца давно улеглось. Отведя в сторону меч, он позволил Лэйриду подняться и перевести дух.

— Ты сказал, что являешься сыном кузнеца из Киммерии, — произнес тот. — Так вот, я тоже. Только из Ванахейма. И тебе явно повезло больше, чем мне, с самого начала. Я был белой вороной и в своей семье, и в нашем селении. Посмотри на меня: мое проклятье — у меня на лице. Мужчина не может обладать такой внешностью. Даже мои сестры выглядели невзрачно рядом со мной, а ведь они были очень красивы.

Конан не смог удержаться от короткого смешка. В самом деле, вообразить себе этого человека стоящим возле наковальни было сложно даже при очень богатом воображении. Киммериец вспомнил ту мысль, которая мелькнула у него, когда Лэйрид вцепился в его руки: «хватка молотобойца». Оказывается, он был весьма недалек от истины.

— Надо уходить. Как только они найдут то, что осталось от Мантихора, на ноги поднимут всех, чтобы найти убийцу, — сказал Конан.

— Да. И поджигателя. Впрочем, никто не будет слишком стараться. У проклятого пса не осталось ни наследников, ни родни, ни единого человека, который пожалел бы об его смерти, — задумчиво возразил Лэйрид. — Он получил то, чего заслуживал.

— С твоей помощью?

— А как же. Все просто: мне было около восемнадцати зим, когда я покинул Ванахейм. Я больше не мог оставаться в собственном доме. Мой отец ненавидел меня, полагая, что мать согрешила с одним графом, когда-то проезжавшим через наши места. А ведь это было не так. Я всего лишь унаследовал ее собственную красоту. Идти мне было особенно некуда, и я направился в Немедию. Там наконец я нашел себе подходящее применение, став кинэдом.

Конан знал, о чем идет речь. Кинэды, мальчики-шлюхи, высоко ценились среди немедийской знати. Но он молчал, не представляя себе, что тут можно ответить.

— Я быстро сделал состояние, обслуживая богатых господ. Понимаешь, если бы я родился уродом, то развлекал бы толпу в каком-нибудь бродячем цирке. Это почти то же самое.

— А почему ты снова оказался в Ванахейме? — спросил Конан.

— Мир тесен, — вздохнул Лэйрид. — Я узнал, что лэрд Мантихор погубил двух моих сестер. И что его, полновластного хозяина здешних мест, никто не способен остановить. Тогда я решил, что должен совершить нечто такое... что оправдает само мое пребывание на земле. Я вернулся, но уже как Лорэйда. И заставил его жениться на мне.

— Но ведь он не мог не понять, что ты...

— Еще бы! Однако после того, что я с ним сделал, у него не было выбора. Здесь совсем не те нравы, что в Немедии. Представь себе, что бы произошло, узнай кто-нибудь, что этот деспот, наводящий ужас на все окрестные селения, стал жертвой бывшего кинэда... Мантихор никогда, никому не посмел бы об этом рассказать. Такой немыслимый позор был для него страшнее всего на свете. А физически он уступал моей силе. И я делал с ним все, чего он заслуживал за собственную жестокость. Не было никакого колдовства, о чем многие задумывались: я убивал его не с помощью чар. И очень медленно. Что же касается турниров, с их помощью я уничтожил всех, кто был рядом с Мантихором, когда он творил свое беззаконие. И разорил его, заставляя нанимать новых и новых желающих драться. Я отнял у него все: власть, состояние и достоинство. А потом убил.

— А твой брат?..

— Лахлан не знал, кто я. Ему это и в голову не приходило. Но он любил меня, как женщину своих грез... и называл «девой Лорэйдой», потому что ценил очень высоко. Я думал, что когда-нибудь расскажу ему правду. А может, и нет. Это могло бы разбить его сердце. Что ж, теперь ты выяснил обо мне все, что хотел.

— Не совсем. Что насчет меня? Очередная месть — теперь за Лахлана? Неужели ты серьезно полагал, будто тебе удастся едва ли не в точности повторить со мной то, что было с Мантихором?..

Лэйрид молчал, глядя в сторону замка, уже целиком охваченного пламенем. Да ответа, в общем-то, и не требовалось.

— Что теперь будешь делать?

— Ты хотел убить меня. После этого, пожалуй, задумываться о дальнейшем мне не понадобится.

— Знаешь, если тебе в самом деле не терпится расстаться с жизнью, обойдись без моей помощи, — бросил Конан.

Он вложил меч в ножны и развернулся, чтобы оставить Лэйрида наедине с его дальнейшей судьбой.

— Эй? А Лорэйда, пожалуй, была изумительной женщиной! — услышал он вслед, но даже не подумал отозваться.

* * *

«Необыкновенной. Уж это точно», — подумал король Аквилонии теперь. Иначе разве вспомнил бы он о ней спустя пятьдесят зим?.. 

 ВЕЛИКИЙ ДРУИД

Ранним летним утром, когда свет солнца, поднимавшегося над линией горизонта, стер с неба звезды, стражники у ворот Тарантии по команде офицера сняли тяжелый засов, вынули из-под створок деревянные клинья и неторопливо распахнули прочные створки из окованных железом лубовых досок. Мощные петли были хорошо смазаны, ворота открывались легко и без скрипа.

В город въехали припозднившиеся вчера путники, ночевавшие у городских стен, а из города выехали самые торопливые и предусмотрительные — чтобы не дышать пылью от встречных торговых обозов и телег крестьян, везущих продукты в город. Чуть позже через ворота выехал на хороших конях отряд всадников, вооруженных, но бездоспешных — десяток королевских гвардейцев, юноша лет четырнадцати, рослый, но еще не вошедший в мужскую силу, и высокий широкоплечий мужчина лет сорока с лишним, выделявшийся своей мощной фигурой даже среди отборных воинов королевства Аквилонии.

— Видал? — кивнул вслед кавалькаде один из стражников. — Король Конан с наследником куда-то в дальний путь собрались.

— Почему ты думаешь, что в дальний?

— Так одеты для долгой дороги. Когда король выезжает в ближние города, одевается более пышно. И охрана тогда в парадной форме едет. Когда на охоту — то с ним едут егеря, придворные. Когда на войну — оруженосцы с доспехами.

— И куда, ты думаешь, они поехали?

— Л вот это уже не нашего ума дело.

— Чего уж так-то? Сказал бы просто — не знаю!

— Придержи язык, пока его тебе не подрезали! Если было бы надо, то перед выездом короля заранее проехали бы гонцы, чтобы известить кого надо и подготовить проезд короля со свитой. А если этого не сделано, значит, государь не желает лишней огласки. Вот не болтай лишнего.

Всадники тем временем пересекли широкую равнину и скрылись за поросшими лесом холмами. Путь их лежал на север. Ехали они довольно долго, в темпе обычного воинского перехода, не торопясь, но и не расслабляясь. Оставались позади деревни и возделанные поля, давно обжитые места сменялись густыми лесами, потом снова начинались вырубки, появлялись дымки кузниц и пекарен, а дорога тянулась все дальше и дальше. Наконец король скомандовал остановиться на привал и повернул своего коня к ближайшему леску.

Здесь всадники спешились и пустили коней отдыхать, сами тоже устраивались в тени деревьев. Один из гвардейцев, расстелив свой плащ, выложил на него хлеб и нарезал его крупными кусками. Король взял два куска хлеба и предложил один из них сыну. Тот взял хлеб и с недоумением спросил:

— Это у нас такой обед сегодня?

— А чем тебе не нравится? Если ты проголодался — ешь.

— Я не понимаю, отчего нельзя было взять с собой чего-нибудь более приемлемого? Или пообедать в любой из встречных деревень? И куда мы вообще едем?

— Пойдем-ка, — сказал Конан и неторопливо направился в сторону от места привала. — Мы едем в Киммерию. На мою родину. На родину твоих предков.

— Что, прямо сейчас? — удивился Кони: — Без подготовки, без предупреждения? У меня ведь тоже были кое-какие свои планы на ближайшее время!

— Мы едем прямо сейчас, — твердо ответил король. — У меня все подготовлено. А если твои замыслы окажутся несколько нарушены, то поверь мне, что это на самом деле не важно. Если захочешь, ты сможешь осуществить их после нашего возвращения, а если они будут нарушены непоправимо, то не стоит о них и жалеть. Не пойми это как пренебрежение к твоему мнению. Тебя учили лучшие учителя, которых я мог найти, ты много знаешь о мире, умеешь фехтовать и имеешь представление о королевских обязанностях. Но в королевском дворце не всегда понятна настоящая жизнь. А жизнь часто ломает безупречно налаженный порядок, опрокидывает тщательно продуманные планы и развеивает как дым мечты и стремления.

— Но зачем же самому устраивать переворот в своей жизни?

— А просто так! Ты знаешь, в юности я немало странствовал, повидал мир, одержал множество побед. А последнее время я сижу в Тарантии, занимаюсь государственными делами и не могу оторваться от них! Королевский долг держит меня крепче тюрьмы и надежнее железных цепей. Но если я создал порядок, который держится только моей волей, то я хотел бы увидеть и понять это до того, как это окажется непоправимо. Да и тебе, сын мой, полезно будет отдохнуть от городских стен и торжественных церемоний, чтобы увидеть настоящий живой мир. Я бы хотел, чтобы ты увидел его так, как я. Хотя мир постепенно меняется, и я сам не знаю, что увижу в родных местах.

— Хорошо, отец. Но когда примерно мы вернемся назад?

— Не знаю. Как получится. Рассчитывай на месяц, если нам не встретятся неожиданные препятствия.

Они прошли по лесу. Среди редко растущих дубов и зарослей орешника король показал наследнику на вполне неприметный участок:

— Видишь? Звериная тропа ведет в низинку, там может быть родник. Зверь зря шуметь и продираться сквозь заросли не будет, идет по тропе и ветки здесь не загораживают проход. И следы видны, если приглядеться. А ты плохо ходишь. Шумно. Я и дома замечал — ты ступаешь слишком тяжело. Дома это ощущается как удары по полу, здесь это просто более шумный шаг. Мягче надо ставить ногу, перекатом края стопы. Учись, этот пустяк может когда-нибудь спасет тебе жизнь. Ты слишком долго жил в каменных стенах, мне следовало раньше окунуть тебя в настоящую жизнь. В жизни некогда вспоминать правила, которым тебя учили — настоящие знания проявляются неосознанно. Ты делаешь, а только потом понимаешь, почему ты сделал это именно так.

— Отец, а может, мне стоило бы отправиться в странствия одному? Чтобы узнать все и научиться самому?

— Может быть, и стоило бы, — усмехнулся Конан. — Но большинство тех искателей приключений, с которыми сводила меня судьба, давно и безнадежно мертвы. Понимаешь, тебя научили владеть оружием, но тебе очень редко пришлось бы применять свое мастерство в честных поединках. Большинство смертельных ударов наносятся не по правилам фехтования, и куда важнее вовремя почувствовать намерения человека, пока он всего лишь сжимает в кулаке кинжал.

Понять, кто тебе действительно опасен, а кто просто сыплет пустыми словами. И не обернуться спиной к первому, и не бросаться сдуру на второго. Потому что невозможно защитить свою жизнь и честь, убивая каждого болтливого дурака на своем пути.

Отец и сын вернулись к месту привала, доели хлеб и запили его водой из фляг. Двое воинов во время привала бдительно следили за окрестностями, остальные отдыхали. Хороший солдат никогда не упустит возможность вздремнуть. Король обратил на это внимание сына:

— Как бы ты ни был уверен в безопасности дороги, военный отряд должен выставить охранение. Пусть лучше сто раз люди будут совершать бесполезное наблюдение, чем один раз дадут напасть врагу внезапно.

— Да, я знаю.

После отдыха отряд снова сел на коней и в прежнем темпе двинулся дальше. Ехали до тех пор, пока солнце не начало клониться к вечеру. Тогда остановились возле одной из придорожных деревень и поужинали в местной таверне — вкусно и обильно, а для ночевки поставили шатер из тонкого шелка, который вез в свернутом виде один из воинов.

Так они ехали еще два дня, переправились через Хорот на паромной переправе, устроенной на пути из Танасула в Бельверус и снова свернули с большой дороги на проселок, ведущий к северу. Проезжая через встречные селения, они задерживались лишь для того, чтобы пополнить съестные припасы для людей, да купить овса для лошадей.

Третья ночевка выпала быть на берегу Ширки. Здесь, в верховьях, ее можно было перейти вброд, это дальше она становилась полноводной рекой.

Для ночлега встали лагерем неподалеку от ближайшей деревни, но под вечер, поужинав, не легли спать. То есть, была назначена очередность часовых, но в сгущавшихся сумерках к королю подошел десятник Виссонт с невольно расплывающейся в улыбке физиономией:

— Государь, — сказал он, — мы вроде как бы в воинском походе, но ведь на самом-то деле никакой беды не ждем?

— Ты это к чему?

— Так такое дело... Сегодня же праздник в народе отмечают. Перелом года, самая короткая ночь в году.

— И что?

— Ну, ребята глянули. Тут неподалеку местные как раз гулять будут, так, может, мы сходим? К утру, как положено, все будут на месте.

— Ладно, пусть. Но один часовой должен все же быть на посту.

— Конечно, государь! И сменим его вовремя. Все будет хорошо.

Воины собрались быстро и целеустремленно. Через несколько минут они дружной гурьбой направились к реке, где уже стали видны отсветы большого костра.

Конан  обратил  внимание,  что оружие они предусмотрительно сложили в шатер и по возможности сменили походное снаряжение на более легкую одежду.

Стемнело, в ночном небе ярко светили звезды, молодой месяц висел над линией горизонта, а от реки доносились звуки песни. Слов на расстоянии было не разобрать, но мотив звучал радостно и чисто. Король с сыном сидел у догорающего костра, как вдруг часовой, невидимый в темноте, шумно двинулся в сторону с возгласом:

— Кто идет?