— Уходи, мне нужно остаться одной с ними.

– Я тебя сейчас ударю, – замахнулся на Шалву Маргеладзе. – Имей голову дослушать до конца!



– Слушаю, батоно.



18

– Человек этот – директор ипподрома. Хочет своей жопой вертеть по разным клиентам. Нужно успокоить его.



Три дня спустя следов битвы и нападения казаков не осталось. На площади снова расположились туареги со своими семьями, слугами и рабами. Они снова играли белыми камешками козьим пометом в облавные шашки на песке, рисуя клетки пальцами, и вели долгие нескончаемые беседы о пустыне, скоте, погоде, соседях, друзьях и врагах. Снова звучали песни под аккомпанемент барабанов, ладоней и однострунной скрипки эмзат. Снова тонкой струйкой взбивая пену, лился из чайников в кружки чай, и задумчивые мужчины смотрели в опаленное солнцем небо.

– Завалить, да?

Несмотря на то, что план Конана удался лишь отчасти, и Лилуве все же пришлось сражаться хоть и не так много, как она боялась, она не лишила его своей милости. Три дня и ночи киммериец провел в праздных удовольствиях, наслаждаясь всеми утехами плоти, в таверне, где прежде провел несколько прекрасных часов с Лилувой, и где убил Джебора.

– Если по-другому не понимаешь, то да – завалить.

Окно уже починили — и в комнате царила прохлада и мягкий полусвет. Две прекрасные рабыни, присланные Лилувой, ублажали его: одна черная, как эбонит, тонкая и стройная, как кипарис, другая — белая как мрамор, но с алыми губами и черными, как вороново крыло и мягкими как шелк, волосами.

Лилува обманула Конана. Противоядие содержалось в маленьком пузырьке с зеленоватой жидкостью, который Конан выпил в самом конце пира, устроенного защитницей накануне битвы. Никакой второй части противоядия не было. Об этом Конану, смеясь, сказала маленькая служанка, которая принесла ему мясо и вино после битвы с казаками. Она смеялась так заразительно, что Конан тоже невольно улыбнулся, хоть и должен был почувствовать себя в дураках.

– Может, лучше я с Важей? – неуверенно предложил Шалва.

Утром третьего дня Конан услышал голос Лилувы, выглянул в окно и увидел внизу верблюда, полностью снаряженного в путь. На нем было высокое седло, попона из толстой шерсти, бурдюки и кожаные сумки. Упряжь была драгоценной, как и сам верблюд — белый, одногорбый, длинноногий.

– Лучше знаешь, где бывает? В сортире, когда облегчение приходит. Будешь делать то, что я сказал.

Конан открыл дверь в коридор, и чуть не столкнулся с Лилувой. Она была великолепна в лиловой одежде с длинными широкими рукавами, и локонами, в которые было вплетено множество золотых нитей.

— Конан! Тебе пора! — сказала она.



— Ты больше не хочешь меня видеть? — удивился Конан. Он, конечно, не собирался оставаться в Хаторе надолго, но ему было неприятно, что его выгоняют. Он любил уходить тогда, когда хотелось ему, а не кому-нибудь другому.

Вечером того же дня директор ипподрома, пожилой человек старой закалки, закрыл на ключ дверь кабинета, достал пачку сигарет, закурил, пожал руку охраннику:

— Я знаю, Конан, что ты хотел бы остаться еще на несколько недель. Ты ведь все еще не полностью утолил жажду, но, прости, в Хаторе недостаточно места для нас двоих. Мне трудно жить, зная, что ты рядом. Достаточно того, что уже произошло. Этот город должен существовать словно во сне, но не в кошмарном сне. Люди хотят спокойствия, а от тебя исходит сила, тревожащая их. Оставь город. Ради меня, ради того, что между нами было. Ты ведь благородный человек, поступай же благородно, как велит т сердце!

Конан усмехнулся.

– До завтра, Георгий Иванович.

Он не считал себя особенно благородным. В Киммерии благородство было не в особенном почете. Важно было выжить любой ценой, и если ты жив, а твои враги — мертвы, то это и есть высшее проявление чести воина!

Но здесь, в Хаторе, ему действительно больше нечего было делать. Город начал давить на него. Слишком маленький город, слишком скучный, для варвара северных земель.

– Что ж вы так засиживаетесь, Василий Васильевич? – воскликнул тот. – Все разошлись давно, а вы все никак.

Он обернулся назад и посмотрел на двух красавиц-рабынь. Что же, три дня — не такой уж короткий срок, вряд ли у них остались в запасе какие-нибудь тайны любви.

— Я только возьму свой меч, — сказал Конан, взял его и спустился на улицу вслед за Лилувой.

– Привычка, – развел руками директор. – Еще с советских времен.

Верблюд уже стоял на коленях в ожидании всадника. Как только Конан взобрался в седло, животное поднялось.

– Не жалеете себя.

— Мы заплатили тебе. Думаю, ты будешь доволен, — сообщила Лилува. — И здесь достаточно воды, чтобы добраться до Птемона.

– На том свете пожалею.

Конан смотрел на нее сверху. Она была очень хороша.

— Ты прекрасна, — искренне заметил он.

Василий Васильевич вышел во двор, открыл свои довольно старенькие «Жигули», с трудом завел их и покатил со двора.

Она подняла голову, и киммериец смог полюбоваться не только на ее волосы, но и на полные прекрасные губы, которые слегка приоткрывались, демонстрируя редчайшее сокровище — жемчужные, идеальной формы зубы. Он с удовольствием втянул ее естественный аромат, проступавший сквозь густой заслон искусственных цветочных ароматов, и в нем взыграли прежние чувства, но сейчас они, пожалуй, были не совсем уместны.

— Прощай, — сказала Лилува.

Он выехал за ворота, миновал узкий переулок, и тут навстречу ему выскочили почти такие же «Жигули», из которых внезапно выбросился ствол автомата.



Важа и Шалва сидели в маленьком ресторанчике, ужинали. Шалва – то ли от выпитого, то ли от накопленной обиды – плакал.

– Я убил человека… – говорил он и показывал руки родственнику. – Вот этими руками. Прямо в голову. Первый раз в жизни.

– Это не ты убил, – тихо произнес Важа. – Это Вахтанг убил. Твоими руками.

– Думаешь, мне от этого легче?

– Не думаю. Но самое страшное, Важа, что он убьет кого угодно. Даже меня. Или… тебя.

 Ник Харрис

– Знаю.

Река забвения



– Он мне чуть нос не оторвал – все спрашивал, жил ли ты у той бабки в деревне или нет. Правда, думал оторвет… – Шалва внимательно посмотрел в глаза Важе. – А ты был у бабки?

1



– Был, но не жил.

Обиталище оракула охранялось не хуже королевского дворца. У входа маячила стража, закрывая алебардами и без того наглухо запертые ворота. Дальше шел небольшой мощеный дворик, и — опять охрана. И уж совсем сем ни к чему были ленивые, зажиревшие стражники у дверей в святилище.

Дом Великого Предсказателя стоял на небольшом утесе, и вырубленные в скале ступеньки были истерты многими подошвами пришедших издалека просителей, непременно желающих узнать будущее. Само здание было невелико — оракул жил в одиночестве и любил небольшие, тесные помещения. К дому примыкало святилище — маленькое похожее на склеп строение, опять же, с наглухо запертыми дверьми. Немногие из просителей, побывавшие в этом склепе, рассказывали о нем только шепотом, и пугливо оглядываясь на двери. Их повествованиям не то, чтобы верили… но к оракулу и его святилищу, выслушав рассказ, относились с еще большим уважением. Говорили, в частности, что само святилище находится глубоко внизу, в нише, вырубленной в толще камня, а наверху — только вход.

– Почему?

И что — уже там, внизу — есть еще несколько запертых дверей, из-за которых раздаются странные стенания, и что звуки эти издают явно не человеческие глотки. Шептали, что оракул только одного из тысячи пускает зачем-то в святилище, а иногда и оставляет там на ночь, после чего человек меняется до неузнаваемости.

«Как это — до неузнаваемости?— спрашивали рассказчика.— А вот, так… неизвестно… Но, что седеет за оду ночь — это точно!»

– Хочешь правду?

А еще ниже, совсем уже у корней земных, протекает черная река — Река Забвения, и кто выпьет воды из той реки, забудет, кто он такой и как его звать-величать.

– Да. Мы ведь говорим очень откровенно.

«Да откуда же известно, что река там протекает, если все, кто там был и пил — все напрочь забыли»? — спрашивали особо дотошные.

«Стало быть,— отвечал рассказчик, не все, кто был у реки — пили воду ее, черную. Кто-то и поостерегся».

– Вахтанг когда-то меня подставил. Здорово подставил. И меня должны были убить. Потом отпустили.

Однажды в таверну толстого Асланкариба, что на окраине Шадизара, забрел полусумасшедший странник, утверждавший, что он побывал в подземельях святилища. Он так и сказал; «в подземельях», а, значит, там, внизу не одно помещение, тускло освещенное свечами толщиной в ногу слона, а несколько. Может, даже есть ход в самые недра земли, потому что, из святилища иногда попахивает серой, а бывает, и вовсе вырываются густые клубы дыма. И в этом случае, охрана поспешно убегает на наветренную сторону утеса, зная, что ни один вор никогда не полезет в жилище оракула и что дом его, и святилище можно и вовсе не охранять.

Зашедшего в таверну странника, конечно же, угостили вином и лепешками, и долго расспрашивали. Однако он быстро захмелел и понес совсем уже чепуху, которую никто не стал слушать, за исключением, пожалуй, одного смуглого южанина с хитрыми раскосыми глазами, одетого в когда-то богатую, а ныне довольно потрепанную одежду. Южанина звали Култар. Был он когда-то охранником прекрасной, юной княжны, но после похищения княжны колдуном-сатиром, потерял работу и прилепился к киммерийцу Конану — бывшему вору, пирату и, вообще, искателю приключений. Варвар-киммериец не мог долго сидеть на одном месте и не мог подолгу служить в чьей-либо армии, так как, не любил подчиняться и ненавидел приказы военачальников, а, заодно, и их самих. Вместе с Конаном, Култар нашел на свою голову немало приключений. Частенько бывал на волосок от смерти, и давно мечтал оставить странствия, купить небольшой замок, осесть на земле, стать примерным семьянином и хозяином. Мешала только одна малость — полное отсутствие денег на покупку замка. Как и Конан, Култар умудрялся прогуливать за несколько дней вдруг появившиеся деньги, а потом — протрезвев — горько сожалеть о некупленом замке.

– Кто?

В рассказе полусумасшедшего странника Култуара заинтересовала одна мельком брошенная фраза: «в этой комнате было больно глазам от блеска разбросанных повсюду драгоценных камней…» Южанин тряс засыпающего пьяницу, пытаясь выведать подробности — где эта комната, как туда попасть, но странник бормотал что-то о демонах, мертвецах, уродах, сокрушающих некие решетки, затем уронил голову на некрашеный стол и заснул мертвецким сном, как и положено пьяному.

– Люди Кузьмы. Нормально поступили – я им очень благодарен.

Култар с досадой огляделся, убедился, что никто из посетителей не слышал его вопросов, взвалил костлявого странника на плечо, торопливо вышел из питейного зала и по скрипучей лестнице поднялся наверх. На втором этаже располагались каморки для постояльцев. Култар толкнул самую первую дверь.

— Зачем, демоны тебя забери, ты притащил сюда это тело?! — гаркнул лежащий на лавке черноволосый гигант, гневно сверкнув глазами, в которых, как в горном озере, отражалась бездонная синева чистого неба.

– Отпустили, чтоб ты стучал на Вахтанга?

— Не злись, Конан,— смиренно сказал южанин, — это тело… этот человек знает кое-что интересное.

— Что он может знать?— проворчал гигант, нехотя поднимаясь и зевая во весь рот.

Важа печально посмотрел на родственника.

— Боги создали тебя по своему подобию, Конан,— сказал Култар, с восхищением глядя на великолепное тело друга, стоявшего перед ним в одной набедренной повязке.

Конан вновь зевнул и взял рубашку.

Произнес медленно и внятно:

— Помнится, в последнее приключение я пустился, чтобы купить новую рубашку и сапоги… Не купил. Денег она мне не дала, зато обещала сделать королем! — киммериец неожиданно захохотал.

— Да…— южанин потер шею, — я видел эту женщину… Меня спасло только то, что я твой друг.

– Я ни на кого никогда не стучу. Я – Маргеладзе! У нас с тобой княжеские корни.

— Нельзя сказать, что я остался внакладе,— продолжал Конан, натягивая сапоги, — Иолина оставила мне двух коней и несколько верблюдов. В общем, неплохо… Только…

– У Вахтанга тоже.

— Только деньги от продажи верблюдов быстро кончились, — закончил мысль Култар.

— Ну… в сумке ее лошади было немного золота и порядком серебра…

– Его княжеские корни червяки съели. Он без корней… Разве не видишь, что он засыхает?

— И где оно? — южанин насмешливо вскинул брови.

Конан почесал в затылке:

– Что будем делать, Важа? Вахтанг ведь просто так не отступится. Если ему в голову попало подозрение, он все равно догонит и убьет.

— Тоже быстро кончилось.

— Вот поэтому я и притащил сюда этого странника, — многозначительно сказал Култар.

Важа помолчал, кивнул:





– Да… Да, наверное. Будем вместе с тобой жить против него.

2

– Как?



– Во-первых, не предавать друг друга. А во-вторых, искать хромое место у Вахтанга и когда-нибудь сломать его.

Только через несколько часов старик проснулся и смог говорить. Увидев перед собой испещренное шрамами, темное от загара лицо Конана, его сверкающие грозной синевой глаза, оценив богатырское сложение воина, странник стал вполне разумным, рассудительным и спокойным человеком.



— Я догадался, зачем твой друг меня напоил и принес сюда,— начал он с торжественными интонациями.

Глаза Николая были красными от усталости, а в них – недосып и раздражение. Он резко отчитывал Сергея, желая поставить все точки над «i».

— Не я тебя поил! Другие! — встрял Култар.

– Ты затягиваешь отношения с Зусловым и его движением.

Конан. недовольно поморщился, и южанин замолк.

– У меня с ним вообще нет отношений, – тоже не без раздражения парировал Сергей.

— Говори, что ты знаешь о сокровищах оракула! — Конан внимательно — просто внимательно, без злобы и угрозы — смотрел в глаза страннику, но тот отчего-то задрожал и стал торопливо рассказывать, словно опасаясь, что его скоро убьют и он не успеет выложить все, что знает.

– Напрасно. Мы не раз говорили с тобой об этом.

— Его называют Черным Оракулом или Великим Предсказателем. Он живет…

– Я должен дать ему денег?

— Кром! Я знаю, где он живет!— перебил Конан.

– Я этого тебе не сказал.

— Однажды, будучи еще молодым воином, я пришел к нему за советом…

– Движение становится слишком агрессивным, а его программа все больше привлекает молодежь. В этом я убедился на примере своего агента. Он полностью перекинулся к скинхедам, и я вряд ли получу от него какую-либо полезную информацию.

– Так убери его!

Конан понял, что странник собирается рассказывать по порядку и во всех подробностях и решил не препятствовать этому. В конце концов, чем больше он будет знать про оракула, тем лучше. Он вновь лег на лежанку, указал страннику место на шаткой скамейке, составляющей, вместе с хромоногим столом, всю мебель комнаты, и приготовился слушать. Култар задремал в углу, присев, по обычаю степных жителей, на корточки. И старик повел неторопливый рассказ, временами странный, даже неправдоподобный, но, как он клялся, правдивый до последнего слова.

– В прямом смысле?

— Я был тогда молодым стройным воином. С мечом умел управляться не хуже других, а в стрельбе из лука мне не было равных, — странник покосился на невероятно огромный меч Конана, висевший на стене, кашлянул и продолжал:

– В каком хочешь. Тебе известно, что он вошел в десятку смертников? Он – камикадзе!

— Любил я одну девушку невероятной красоты. Ни мерцание луны, ни свет солнца не могли затмить божественную красоту ее прекрасного лица.

– Этого я не знал, – признался Кузьмичев.

Конан закряхтел с досады. Похоже, странник, по заведенному раз и навсегда обычаю всех дервишей, собирался рассказать красивую историю, в которой если и была правда, то — попробуй, отыщи ее среди красочных выражений, пышных оборотов и нарочитых преувеличений. Поэтому Конан решил все же немного приземлить воспарившего к небесам дервиша.

– Не исключено, что его фанатизм может быть направлен именно против тебя.

– Убрав своего агента, я ничего не решу. Надо работать против самого Зуслова.

– Работай, кто тебе мешает? – хмыкнул Николай.

– Компромат или сразу идти на самые радикальные меры? – поинтересовался Сергей.

— Говори короче и только по делу,— бросил он, глянув на вдохновенное лицо странника.

– Начни с компромата. Если это не даст результатов, будем прибегать к иным методам.

— Хорошо,— покорно сказал тот, и продолжил рассказ простым языком, лишь иногда срываясь на пышные обороты.

– Но лидеры движения требуют денег. Причем они подключили чиновников самого высокого ранга.

— Зовут меня Алиман, я был когда-то воином и умел обращаться с мечом не хуже… — похоже, он решил начать все заново.

– Ты имеешь в виду Юрия Ивановича?

Конан застонал, а Култар хмыкнул из своего угла.

– Прежде всего.

– Юрий Иванович, чтоб ты знал, работает с нами. Да, он заигрывает с Зусловым, но это до тех пор, пока «Великая Россия» управляема. Как только она начнет выходить из под нашего контроля, Юрий Иванович жестко сменит свою позицию.

— В ту пору я решил взять в жены красавицу Алкунсу. Девушку, с красотой которой не могло сравниться даже… гм, да. Словом, задумал я жениться. Денег я скопил достаточно, жилище у меня было неплохое — дом в три комнаты, с подвалом и небольшой комнатой под самой крышей. Всего, значит, четыре комнаты было в моем доме. Вполне достаточно, чтобы жить большой, дружной семьей. Одно смущало — иногда моя невеста пропадала невесть куда на несколько дней. А, возвратившись, отказывалась подарить мне свои небесные ласки, с которыми могла сравниться разве только благодать бога Митры. Нужно сказать, что нравы в той семье, откуда была родом моя избранница, отличались редкостной свободой, и в отсутствие невесты я часто предавался любовным утехам с ее младшей сестрой — красавицей Иниргой. Гм, нужно, конечно сказать, что красотой она уступала моей невесте… Была, вообще, довольно невзрачна, да, что там — прямо сказать, уродлива, как демоница.

Сергей усмехнулся:

Длинный, горбатый нос, с трепещущими, как у похотливой кобылицы ноздрями, торчащие передние зубы, один из которых был обломан. Но что делать, если хочется ласки, а невеста уехала, как я думал, по торговым делам. Она помогала в делах отцу — почтенному купцу средней руки. Ну, если быть точным — отец ее был не то, что бы купцом… но торговал… всякой всячиной на базаре. Его место было самое крайнее, дальше уж только нищие стояли…

– Но он тоже просит денег.

Ну, вот. Невеста пропадала, я в эти дни миловался с ее сестрой — все равно ее никто никогда замуж не возьмет, разве что урод какой-нибудь, горбатый, да слепой. Зрячий то, как увидит ее страшную рожу, убежит так далеко, что ни за что его не сыскать потом.

– Дай немного. Иногда стоит прощать некоторые человеческие слабости. Ему тоже хочется вкусно есть, хорошо одеваться, комфортно отдыхать. Дай… – Николай сел за тренажер. – Я слышал, ты готовишь в Сибирске своего губернатора?

Вижу, господин, что вы нетерпеливо вздыхаете — хорошо, буду рассказывать еще короче. Ну и вот. Милуюсь я с ее сестрой, вознося между делом хвалу богу нашему и покровителю — Митре за то, что невеста моя не такая страшная, как ее сестра, хотя… определенное сходство было, конечно — сестры ведь. А сестры, вестимо, всегда похожи. Я бывало, и не сразу отличал одну от другой — они ведь были (я разве не сказал?) — близняшки. Потому-то, я как-то и залез на сестру, вместо своей невесты, а та и рада! Такая была ведьма! Да и моя Алкунса, надо признать, характером была не намного лучше. Словом, жил я — не тужил. Две красавицы под рукой, только свистни! Не жизнь, а сплошное удовольствие. Хотя, надо честно сказать, не всегда с ними удовольствие получал. Бывало, как начнут во время любви кусаться, да по щекам хлестать — тут уж не до удовольствия. Но и я не промах — заеду кулаком пару раз по морде ее, по рылу ее свиному — и опять все, как положено… Что, господин? У кого из них рыло? Да, прости меня Митра, у обеих такие хари, что на свинью и то смотреть приятнее! Вот, вы, господин, я вижу, смеетесь — а мне каково было с двумя такими сладить? Бывало, как начнут обе приставать, да между ног хватать, да тянуть каждая к себе — кто за что ухватит!.. Не приведи вам боги такое испытать! Ладно, что одна из них — которая, сразу и не поймешь — пропадала на несколько дней. А, может, они по очереди пропадали… кто их разберет…

Кузьмичев удивился информированности шефа, но постарался не подать вида.

Но, как-то рассказал мне один старый товарищ, что видел мою — ту ли, другую, ли — как шла она к оракулу. Торопливо так шла, почти бежала. Будто демоны за ней гнались, или нетерпение ее обуяло. Проскакала, как козочка хроменькая по лестнице… Я не говорил, разве, что она хромала на правую ногу? Нет… на левую. Вот наваждение! Дело в том, что хромали-то обе, только на разные ноги.

– Прикидываю… – пробормотал. – Посмотрим, что из этого получится.

Проскакала, значит, подбежала к воротам, а стражники ее сразу и пустили, значит, не первый раз она к оракулу бегала. Ну, а дальше товарищ мой, конечно не видел — не был он вхож в дом к оракулу. По правде сказать, даже я его на порог не пускал — пьяница он был и вечно мочой от него воняло. Убежала моя козочка, а я и задумался — зачем это она так часто бегает совета у оракула спрашивать? Ну, спросила раз, ну другой… Но не так же часто, как она. И решил я, по молодости и по глупости, проникнуть в дом Великого Оракула и узнать, что же делает там моя невеста, либо сестра ее. У меня так: сказано — сделано! Дождался когда кто-то из ведьм моих убежал и — за ней.

Догнать-то ее не сложно было: одна нога у нее настолько короче другой была, что смотреть, как она ковыляет, просто сил никаких не хватало.

– Край требует серьезных инвестиций, – кивнул Николай.

Идет-ползет, раскорячившись, да со стонами, да с кряканьем утиным. Догнал и иду потихоньку сзади. Ну, а как к лестнице, что ведет на скалу, где оракул вздумал построить дом свой, подошли — я, конечно, приотстал и смотрю издали.

– Там деньги лежат под ногами.

Только ничего нового не увидел. Как и говорил товарищ мой, пропустили ее стражники и опять сели в кости играть. А я, надо вам сказать, так умел в кости играть, что сам удивлялся — кости слушались меня, как хорошие собачки. Бывало, нахмурюсь, соберусь с духом, разозлюсь, даже для придания себе дополнительной силы и скажу мысленно — сейчас выпадут две шестерки! И — точно! Выпадают шестерки, и я забираю весь выигрыш.

– Вот и надо тебе их подобрать… Но не упустите из поля зрения Линника. С ним проблем будет более чем достаточно.

– Наш человек уже работает по этому вопросу.

Вы, может, спросите, почему же я, таким образом, не добывал деньги, не разбогател и не стал владельцем замка или королем? Отвечу. Дело в том, что я начал было зарабатывать деньги, но в тавернах быстро прознали мою способность управлять кубиками и бить стали при каждом выигрыше! Бывало, так насуют кулаками, что ни жив, ни мертв из таверны убегаю… да еще и все выигранные деньги отберут! Потому и перестал я кости катать. А тут, думаю, нужно вспомнить свое старое ремесло. Подошел к стражникам, спросил для приличия, когда оракул народ принимает — оказалось, что в этот день пускать никого не велено. Ага, смекаю, а моя-то к нему пришла! Значит, не совета пошла просить! Нет, думаю, умру, а узнаю в чем тут дело. Предложил я стражникам в кости сыграть. Они помялись — не положено, мол, но потом согласились. Договорились, если я проиграю — отдаю им меч свой, если они — пускают меня втихаря за ограду — посмотреть что и как.

– Работать надо предельно жестко… Линника рано или поздно придется убирать. Чистейший криминал.

Любопытно мне, говорю им, посмотреть, как живет Великий Оракул. Они то были уверены, что выиграют, но проиграли, конечно. Нехотя пустили меня за ворота — только недолго, говорят. Прошел я, походил, пока они смотрели, потом зашел за угол и — шмыг! Сиганул к окну пристройки, святилища, то есть — а окна низкие были — заглядываю. Вижу, стоит сам оракул — гордо выпрямившись и руку воздев. А выглядел он, надо сказать, внушительно. Черная борода до самых глаз, черные пронзительные глаза, сам высокий, почти как вы, господин, только у вас живота нет, а у него брюхо выпирало, будто мешок под рубаху спрятал. Ну и стоит, руку подняв, а перед ним на коленях моя, значит, невеста, либо сестра ее. Молится на этого оракула, только глаза сверкают. Поклоны ему бьет, касаясь челом земли. Ну, думаю, заморочил он голову бедной женщине.

Тут меня стражники и схватили. Им оказывается те, что у ворот стояли, рассказали — пустили, мол, чуть-чуть посмотреть, а он и пропал. Как бы ни залез куда-нибудь. Ну, схватили меня, оружие отобрали, руки связали и привели прямиком к оракулу. Тот впился своими черными обжигающими глазами. Ты кто такой, — говорит, — и зачем тут подсматривал? Ну, я рассказал, что вот, моя невеста к нему убежала — беспокоился я…



Он засмеялся так, гадко, будто паук — если бы паук мог смеяться, конечно. Спросил у невесты — все ли так? Она только головой кивает.

— Ну, что ж, — говорит, смотри, что теперь твоя невеста, делать будет. И пошел куда-то вниз — двери-то заранее были распахнуты. Потащили и меня за ним, а невеста моя Алкунса, или сестра ее Инирга, сама пошла. Спускаемся куда-то по темной лестнице — стражники факелы несут, тени от них пляшут по стенам, и так это мне жутко и неприятно стало, что хоть волком подвывай.

Герман приехал в особняк Кузьмичева ранним утром, когда на улице жизнь только начиналась. Дворники стригли траву на газонах, водители мыли машины, готовили их к выезду.

Алкунса — все же это, вроде, она была — идет, как деревянная, будто зомби. Или заколдовал он ее, или опоил зельем каким-то, не знаю, только идет она — на меня даже не глянет, будто и незнакомы мы с ней.

Сергей, подтянутый и выбритый, налил гостю кофе из турки, сел напротив.

Долго шли по ступенькам. Спустились, наконец, до какой-то площадки, от которой в разные стороны темные тоннели отходят. Штук пять или шесть боковых тоннелей, а лестница вниз, как шла, так и идет, уж не знаю, куда она вела, может в самое сердце земли. Но мы пошли по одному из тоннелей. Низкий такой проход в скале вырублен — стены плохо обработаны, корявые, с камнями торчащими. За такой камень зацепись в темноте — точно колено разобьешь.

– Есть такое движение «Великая Россия».

Тут недолго мы шли — скоро уперлись в дверь дубовую, железом окованную. Стражники, вижу, мечи наизготовку взяли — и открывают засов. А из-за двери — рычание, возня, царапанье, будто зверь какой, когти о стену точит. Жутко мне стало, а оракул усмехается. И такой страшной мне его рожа показалась при свете факела, что задрожали у меня колени и, честно скажу, упал я на пол. Стражник меня за шкирку поднял и держит. Второй — невесту мою Алкунсу к двери подвел, а сам, вижу, тоже боится.

– Слышал. Отморозки.

Оракул навел на меня глаза свои страшные, словно две дырки в какую-то темную яму и говорит, что он пытается вывести новую породу людей… Да, нет, не людей он сказал, а… как-то по-другому назвал, не помню… Я с этого момента многое забыл со страху — уж не гневайся, господин. Там такого ужаса я натерпелся, что на несколько человек хватило бы. В общем, сказал он, что выводит новую породу, только вот, невеста моя, Алкунса, значит, никак не может понести от того, кто там за дверью сидит. Приходится ее водить к нему все чаще и чаще.

– У движения, как водится, есть лидеры. Некто Зуслов и Гамаюн.

У меня аж в глазах потемнело оттого, что услышал. Значит, на нее сейчас набросится какое-то чудище и будет любить ее по-своему, по-звериному. Посмотрел я на бедную свою невесту, и так мне жалко ее стало, что я забился в руках стражника, закричал что-то… я так думаю, что проклятия я посылал оракулу этому. А тот смеется, оскалившись, что твой волк голодный. Потом, размахнулся и врезал мне по носу, да так, что кровь брызнула. Вот теперь, говорит, хорошо. Кровь он любит — сам кивает на дверь, которую стражник открыть приготовился. Понял я, что сейчас бросят меня чудовищу на съедение и — скажу вам, не стыдясь — заплакал, как малое дитя. И себя жалко, и невесту мою, и со светом белым расставаться, ой как не хочется! Хоть знал я, что бесполезно просить оракула о милости, все же — переломил себя — и со слезами стал умолять его отпустить меня и невесту мою Алкунсу. Но тот, конечно, только рассмеялся и дал знак стражнику — открывай, мол. Тот распахнул дверь, а другие бросили меня в темноту, а за мной — Алкунсу. Дверь тут же захлопнули, и, слышу, засов задвинули.

– Устранить?

– Пока нет. Нужно организовать скрытую съемку заседания их политбюро, куда входят многие известные деятели – чиновники, военные, даже политики… Подозреваю, там можно наснимать много интересного.

Лежу в темноте — ни жив, ни мертв. Алкунса упала, было на меня, да приподнялась и отползла в сторону. Лежу и слышу — принюхивается ко мне зверь. Примерно, как собаки нюхают, только громче гораздо. Может, конечно, это в темноте показалось, что громче. Темнота-то была полной, будто кто-то глаза выколол. Лежу и стараюсь не дышать. Может, зверь подумает, что я умер и не станет есть мертвечину. Ведь, он, конечно же, хищник, а хищники живое любят. Чтобы жертва билась под когтями, вырывалась, верещала. Не знаю, может, подействовала моя маскировка или по другой причине, только отошел от меня зверь и подошел, вероятно, к невесте моей. А она, слышу, стонет так тихонько, но не от страха, а, вроде как, от желания. Ну да, ей, конечно, не впервой было с чудовищем этим совокупляться, вот она и истекает желанием.

– Адрес?

Завозились, слышу, зарычал от наслаждения зверь, застонала громче моя невеста. А я лежу и думаю: вот сейчас закончит он свои мерзкие дела и есть захочет. И тогда уж меня точно сцапает. И стал я молится Митре, и вразумил он меня, неразумного. Сказал, достань трут и кресало, зажги хоть клок своей одежды, сделай факел. А потом вытащи кинжал и отомсти за поруганную честь невесты, а заодно спаси и свою жалкую жизнь. И точно — за сапогом у меня ведь один кинжал остался — не нашли его второпях, да сильно-то и не искали. Так — отобрали то, что снаружи висело. Торопливо сорвал я с себя рубашку, связал ее в узел тугой, достал огниво, высек искру, раздул, запалил факел свой самодельный и оторопел, обомлел оттого, что увидел. До сих пор, как глаза закрою всплывает у меня эта картина. Невеста моя на четвереньках стоит, голову запрокинула и стонет от страсти. Платье-то задрано, тьфу, а к ней, как кобель к суке, припало страшное существо. И не человек, и не зверь, а не знаю даже, как и назвать. Морда, у него скорее, звериная, с длинными челюстями, как у собаки, только больше раза в два. Да зубы торчат явно не собачьи — скорее, от саблезубого тигра достались. На передних лапах, коими он Алкунсу обхватил, когти не меньше медвежьих — он ими впился в белые бедра женщины так, что кровь сочится. А тело у него, похоже, в общем, на человеческое, только больше, толще и шерстью все заросло. И так он увлекся, что и не заметил огня моего, а если и заметил — внимания не обратил.

Сергей достал листок бумаги.

Не до того ему было — он мою Алкунсу терзал и при этом рычал от страсти звериной. И еще хорошо помню — слюни его тянулись и капали на спину невесты моей, образуя на платье большое мокрое пятно.

– Здесь написано. Есть даже схема помещения, где они проводят заседания. Но проникнуть туда очень сложно.

– Чем сложнее, тем интереснее, – усмехнулся Герман. – Проникнем.

Положил я на землю рубашку свою, горящую, подкрался сзади и всадил кинжал прямо в сердце зверю. Он головой вскинул, затем поник и уронил голову свою безобразную на спину Алкунсе, а зад его как ходил ходуном — так и ходит. И теперь хвост у него я разглядел: с кисточкой на конце, как у коровы. В общем, вижу, что убил я его, на работу свою он и мертвый выполняет, только рычать перестал, а что касается невесты моей — Алкунсы, то она, вроде и не заметила никаких перемен. Все также стонет сладострастно и ничего вокруг не замечает.



Ладно, думаю. Подожду, пока это мертвое чудище свое гнусное дело закончит. Смекаю — за Алкунсой придут стражники, чтобы вывести ее, как и раньше, я тут на них и нападу внезапно. А был я ловок, как демон, и верток, как вьюн — сейчас-то, думаю, стражники меня врасплох не застанут, как тогда у окна. Сейчас я их врасплох застану. И мы посмотрим, кто кого! Рубашка моя догорела, и опять в темноте мы оказались.

Встреча Старкова и Важи напоминала фрагмент фильма про шпионов. Вначале Владимир на машине достиг назначенного километра на одной из подмосковных трасс, свернул на неширокую асфальтированную дорогу и стал ждать. Через несколько минут он увидел джип Важи, который свернул на ту же узкую дорогу, промчался мимо и исчез в лесной чаще.

Присел я, к стене прислонился, жду. В темноте слышны только стоны Алкунсы, да дыхание ее надсадное. Дыхания зверя — не слышно, значит, точным был мой удар. А невеста моя все ахает, да стонет, хорошо ей, значит. Сколько так сидел — не помню. Время, как бы остановилось, а сам я даже, вроде, заснул. Только от внезапной тишины и пробудился. Алкунса, слышу, тяжело так дышит, но не стонет более. Значит, зверь тот издох окончательно, думаю себе. Вскоре слышу — стражники засов открывают. И один говорит другому:

Старков некоторое время подождал, не обнаружится ли хвост за Важей, ничего подозрительного не заметил и двинулся следом.

«Да не бойся ты, он сейчас сытый, не бросится…»

…Разговаривали в джипе Важи.

Это они думают, что зверь тот меня съел. Ну, нет, ошиблись! Только дверь открыли — я на них и кинулся. Снизу так, змеей проскользнул и одного, другого — кинжалом в живот. На них даже и кольчуг не было — жара стояла тогда, да и обленились они, служа оракулу, бдительность потеряли. А были бы на стражниках кольчуги — не миновать мне смерти.

– Вот фамилии «братьев по оружию», – передал Важа список. – Ключевые фигуры – ниже полковника здесь нет. Они стараются в бизнесе не засвечиваться, действуют либо через подставных лиц, либо находят разовых исполнителей из младшего офицерского состава.

Старков пробежал глазами список.

Быстро раздел я одного из них, переоделся, оружие его нацепил — кинжал один у него хороший оказался, дорогой. С рукояткой, украшенной драгоценными каменьями, причем, не поддельными, а самыми настоящими — рубинами и аметистами. Ну, вытащил я из-за дверей Алкунсу, смотрю — спит она. Взвалил ее на плечо, в другую руку взял факел, что стражники принесли, и пошел к выходу. Только дошел до лестницы, слышу, спускается кто-то. Да не один и не два — целая толпа. Так сапогами подкованными цокают, будто десяток лошадей скачет. Куда деваться? Что делать? Положил Алкунсу на лестницу — ее-то они вытащат, как и раньше, а сам кинулся в другой тоннель. Бегу, а сам одним ухом слушаю, что там сзади делается. Звук-то по тоннелю каменному хорошо разносится. Слышу — загалдели, загомонили — нашли Алкунсу. Сейчас, смекаю, они побегут дальше и найдут мертвых стражников, а потом кинуться меня искать.

– Фамилия Лерр не засвечивалась?

А где тут спрячешься — в этой норе? А если и забежишь, куда-нибудь, где не найдут, так и сам заблудишься. Бегу и по сторонам успеваю поглядывать. Смотрю — и справа, и слева ниши выдолблены и решетками забраны. А за решетками-то звери сидят, вроде того, которого я убил.

– Какая фамилия?

– Лерр. Адвокат.

Некоторые — больше, другие — меньше, но все на меня смотрят. И глаза у них горят, как у волков, только намного ярче! В волчьих глазах свет просто отражается, это всем известно. От луны ли, от костра отблески, но — отражение. А тут, вижу — и сами глаза горят красноватым таким светом. Я бегу, а они меня все глазами провожают. В одной только клетке спал зверь, остальные смотрят, но — молча. И то хорошо, думаю, что не воют, не рычат, шум не поднимают. Бегу.

И вдруг натыкаюсь на стену. Все, кончился тоннель. Он и проделан был только для того, чтобы клетки разместить. Что делать? А стражники кричат позади. Мне чудится, что они уже и по моему тоннелю бегут. Через несколько мгновений найдут меня в стену уткнувшегося. Куда бежать, куда прятаться? И тут опять Митра помог — совет мне дал. Только затрясся я от такого совета, душа аж захолонула. Но делать нечего.

– К какому-то адвокату Вахтанг ездил на стрелку. Служба безопасности пробивала адрес. Попробую узнать.

Погоня, точно уже по моему тоннелю бежит. Подошел я к той клетке, где зверь спал, открыл потихоньку засов, чтобы он не звякнул, не разбудил бы чудовище, и тихонько так, на цыпочках вошел в клетку. Засов за собой задвинул — а погоня уже рядом — и смотрю на спящего монстра.

– Постарайся, это важно… – Старков вновь просмотрел список. – Кто и каким образом передает деньги за сделку?

Он калачиком свернулся и к стенке отвернулся, совсем, как рассерженный муж, когда жену хочет презрением наказать. Ну, я загасил факел, подкрался, лег рядом, авось, думаю, второпях не заметят, что не одна фигура, а две лежат. Лег, а сам не дышу, боюсь зверя разбудить. Голоса стражников все ближе — я лежу. Кованые сапоги, будто в моей бедной голове грохочут. Все ближе и ближе. И тут зашевелился, заворчал зверь. Видно, разбудил его шум погони.

Опять Митра меня надоумил. Вытащил я из-за сапога кинжал и вонзил в спину чудовищу. Как и в прошлый раз, в сердце метил, только не попал в темноте. Зверь взревел, а я еще пару раз кинжалом ткнул. Он забился в судорогах, потом затих. А стражники уже подбежали к клеткам. Слышу:

– Чаще всего это делаю я.

«Тут вэлсы сидят! Они бы шум подняли, если бы он сюда забежал!»

А другой говорит:

– Суммы?

«А ты не слышал — сейчас вроде, кто-то из них заревел?»

«Давайте, давайте быстрее! Все-таки проверим тут и в другой тоннель! Времени мало! Если не поймаем — хана нам! Великий бросит нас вэлсам!»

– Всего я передал почти десять миллионов долларов.

Ну, все, думаю — конец. Теперь они меня найдут. Если бы послушались того, кто говорил, что звери эти — вэлсы, как они их называют, тревогу поднимут, коли чужой пробежит — не пошли бы до конца тоннеля. А теперь — пойдут. Видать, старшой их, который все подгонял, да торопил — дотошный малый. И тут, наверное, опять Митра подсказал — как сделать, чтобы они не меня не нашли. Только вот беда — советы бога, конечно, очень хорошо помогали, но только заставляли меня делать вещи не совсем приятные. Вот и теперь — залез я под дохлого вэлса, весь кровью перемазался, взгромоздил его на себя и лежу тихо. Пусть думают, что этот зверь спит. Да он и действительно ведь спал, значит не вызовет это подозрения. Одного не мог понять: почему чудища эти — вэлсы — на меня не рычали? Наверное, потому, что одежду стражника я надел. А стражники их кормят. Больше ничем объяснить не могу. Не скажешь же, что понравился я им!

Вообщем, лежу — вонища от этого дохлого чудища такая, что аж слезы из глаз! Но в тот момент я не об этом думал. Только бы не заметили!

Старков присвистнул:

Не стали бы будить «спящего» вэлса! Не показалось бы им подозрительным то, что он не проснулся от топота их, лошадиного! Пробежали стражники — по звуку шагов — человек пять их было, не меньше. Добежали до стены — и назад. Опять мимо меня. Слышу:

«Скорее, скорее! В следующие тоннели — может, он туда побежал», — это старшой их, значит. А другой, задумчиво так, с усмешкой, говорит: «Не завидую я ему, если он попадет в лапы кхэша! Он же где-то по дальним тоннелям гуляет!»

– Серьезный бизнес… Он доверяет тебе такие деньги?

И побежали дальше, только сапогами затопали. А меня дрожь бьет: это что же у них тут творится?! Вэлсы, кхэши, какие-то! Развели под землей чудовищ! Надо, думаю, выбираться, пока они все тоннели не обошли, да назад не вернулись. Вот, только как выбираться-то? По тоннелям пойдешь блукать — точно этому кхэшу попадешься. К выходу бежать — так там, конечно, такая охрана стоит!..

– Пока еще доверяет.

Сбросил с себя дохлого вэлса, запалил факел, вышел из клетки и пошел к выходу из этого тоннеля. Вот тут звери шум и подняли. Наверное, потому, что я весь в крови их собрата был. Почуяли во мне вpaга. Ну, думаю — теперь надо отсюда выбираться, пока стража не прибежала. А вэлсы все воют! Затосковали по убитому, что ли? Я — бежать со всех ног, а они вслед еще громче шумят — лают, воют, рычат! Выбежал я на площадку, откуда все тоннели начинаются. Слышу — сверху по лестнице уже спускается новый отряд. Понятно — звери такой шум подняли, что мертвый услышит. Я на миг растерялся. Куда бежать? В другие тоннели? Или, может, вниз по лестнице? Где этот чудовищный кхэш бродит? Пока раздумывал — стража уже спустилась, вот-вот на площадку выскочит. А в других тоннелях, что здесь начинаются, отряды рыщут. И решил вниз по лестнице бежать. Оно-то, конечно, понятно, что вниз побежишь — наружу вряд ли выберешься, да только выхода у меня другого не было. Спрячусь, думаю где-нибудь, забьюсь в нору, пережду, а там уж и выбираться буду. Пока-то главное — стражникам не попасться. На площадке в углу лежала вязанка факелов — я выбрал три самых больших, помолился Митре и сиганул вниз по лестнице, стараясь не топать сверх меры. Побежал, потом шагом пошел, когда спустился уже достаточно, чтобы не слышали меня. Иду, спускаюсь по лестнице этой, бесконечной — пламя факела так и мечется, будто испуганный зверек в клетке. Страшно было спускаться невесть в какие бездны. Тоннель стал ниже, иногда пригибаться приходилось, будто кланяться неизвестным богам или демонам подземелья. До сих пор хорошо помню этот тоннель с лестницей, эту нору, круто уходящую в бездну. Ступеньки неровно вытесаны — того и гляди, запнешься и полетишь кувырком вниз, в темноту. Факел-то, известно, потухнет. И покатишься в самые недра земли, в кромешной тьме и в лапы чудовищам.

– Есть основания, что скоро доверие кончится?

И стали меня одолевать такие мысли — упаду, сорвусь, темнота нахлынет… Я уж, осторожно ступать старался. И чем осторожнее ноги ставлю, тем страшнее становится. А ну, как и вправду упаду? Ведь при такой крутизне — стоит только чуть-чуть запнуться, слегка задеть носком сапога ступеньку, с которой спускаешься… и полетел. И ни за что не остановишься, будешь лететь, пока не достигнешь самого дна преисподней.

– Есть основания, – кивнул Важа. – Он подозревает, что я прошел обработку у вас… Не верит, что я просто так сбежал.

Чувствую — сил больше нет, сейчас кричать начну от ужаса. Орать во все горло, плакать, маму звать, как ребенок. Остановился, сел на ступеньку. С большим трудом держу себя в руках. Сам все вниз смотрю, в нору эту, почти вертикальную, с зубцами ступенек, о которые как раз ребра ободрать, когда падать будешь. И окрепла во мне уверенность, что упаду! Вот, точно — немного еще пройду и упаду, покачусь, как снежный ком по крутому склону, и так же, как ком, разобьюсь об острый выступ. Сижу. Ноги дрожат, дышу, как рыба на песке — рот открываю, а воздуха не хватает. А страх все наваливается, все гнет голову к груди. Хочется свернуться клубком, спрятать руки в коленях и замереть, авось, Они не найдут. Да кто это Они, думаю — что это мне в голову лезет? Но сам знаю — Они уже идут за мной. И это не стражники. Стражники по сравнению с ними — маленькие дети, в песочек играющие. Кто же такие Они? Может те, о ком стражники говорили — кхэши? Нет, нет — знаю, что не то. Кхэши — всего лишь чудовища, а вот, Они — это действительно страшно. Это такой ужас, от которого волосы не то, что дыбом становятся — проволокой жесткой встают! Знаю, что при виде Их, я упаду и забьюсь в судорогах, как падучей страдающий, пена изо рта пойдет кровавая. А Они встанут надо мной и…

Почувствовал я, что кричу от страха. Знаю, что кричу, что нельзя тут шуметь — этим их только приманишь, а сделать ничего не могу, ору, во все горло, прошу не забирать меня, оставить тут, в этом мире, каким бы страшным он не был. Знаю уже, что Они не в нашем мире живут — в другом. Там, где сама жизнь соткана из ужаса, где существование возможно только в бесконечном кошмаре, от которого не уйти, не проснуться, не спрятаться в обмороке, в смерти.

– Он высказывал это подозрение тебе?

Стал головой о стену биться и чувствую, что они уже близко. Услышали крики, почувствовали мой ужас, ведь Они им и питаются. Им, чтобы жить, нужно живое существо погрузить в бездну страха, заставить его постоянно испытывать вселенский ужас и тогда Они смогут пить душу человека, напитываться его силой…

– Нет! Шалве. Допрашивал, чуть нос не оторвал.

Кричать уже не мог я, только стонал и головой бился, а из бездны поднимались Они. Это я чувствовал настолько четко, несмотря на невероятный страх, что и помню отлично. Помню, как Они поднимались. Все ближе и ближе — нужно бы бежать назад, наверх, отдаться в руки стражникам — пусть меня убьют поскорее, или скормят вэлсам. Смерть — ведь это избавление. Я имею в виду смерть от меча, или от зубов вэлса. Но если Они тобой завладеют — смерти не будет. Будет вечный кошмар, нескончаемая мука, пытка ужасом.

Сижу, тело, как не мое — оцепенело все. Стонать даже уже не могу, только накатывает волнами тот самый беспредельный ужас, что Они с собой несут. И вижу — из бездны, из черного провала вглубь земли поднимается будто облако. Клубится, копошится, выбрасывает в сторону щупальца. А в облаке том, лица мелькают, искаженные страхом — сами по себе страшные тем, что страх испускают.

– Шалве можно верить?

Вот так. И больше я ничего не помню — хоть убейте меня. Очнулся я далеко от жилища оракула, в роще, что в нескольких часах пути от той зловещей скалы, где оракул поселился. Долго лежал без сил и думал, что со мной приключилось.

Как же попал я в рощу, кто вытащил меня из бездны? Как-то смутно помниться, сквозь страх, что меня окутал — когда снизу облако надвигалось — сверху голоса стражников раздавались.

– Да, он ненавидит Вахтанга. Он его страшно ненавидит… Особенно после убийства директора ипподрома. Ведь это Шалва по приказу Вахтанга убрал его…

Может, они меня успели вытащить? А, может, это я придумал себе — про стражников. И кто-то другой меня оттуда извлек, как рыбак рыбу на крючке из глубокого, темного омута. В общем, не успело меня накрыть то облако — это я точно знаю, иначе не сидел бы сейчас с вами и не рассказывал эту историю. Я вот, думаю, может, Митра всемогущий еще, раз помог, напоследок? Ведь сколько раз помогал — а тут, что ж отдать на поругание душу мою Им? Нет, он так не согласился бы, это точно. Возможно, он и направил стражников, чтобы нашли, меня и вытащили. А уж, почему оракул не отдал мое тело вэлсам, не знаю. Я тогда как мертвый был — они, наверное, мертвечину не жрут. А возможно, оракул решил, что с меня хватит и того ужаса, что я пережил. Пожалел меня, значит…

Старик повесил голову на грудь и надолго задумался.

– За что убили директора?



– Как за что? За акции. Как только директор стал играть с Кузьмой, так и пустили в расход… Хотя можно было и отпустить.



– Гирю тоже ваши завалили?

3

– Это не Шалва. Другие. Но все равно Шалва готов задушить Вахтанга.



– Думаю, Вахтанг это чувствует.

— Ну, ладно,— Конан поднялся с лежанки, широко зевнул и с хрустом потянулся, из чего следовало, что он не слишком внимательно слушал дервиша, возможно даже и задремал в нескольких местах рассказа.

– Я тоже так думаю. Может, поэтому он хочет меня с Шалвой послать в Сибирск.

— Ладно, — повторил он более грозно, — а где же комната с рассыпанными по полу сокровищами? Или я что-то пропустил из твоего рассказа?

– Зачем?

— А… это… комната-то… была, — неуверенно сказал старик, — я, видишь ли, господин, надышался, наверное, испарений, идущих от Реки Забвения, снизу поднимающихся… ну и позабыл многое… А комната — была. Как сейчас помню, иду и сапогами-то камешки откидываю!

– Вести переговоры с Линником. Думаю, там в любой момент он может расправиться с нами. Сибирск – город дальний, Линник – человек жестокий. Кто станет разбираться?

— Да почему ж ты в карманы их не набрал?— не выдержал Култар.



— Я? Не набрал, почему, ты спрашиваешь, господин? Ну… так ведь, не до того было. Погоня за мной по пятам неслась…

Сергей закончил тренировку на ипподроме, передал лошадь конюху, сосредоточенный и мрачный направился было в раздевалку, как вдруг на входе столкнулся с Вахтангом. Тот был не один – рядом с ним шагал мощный (явно спортивное прошлое) молодой человек лет тридцати.

Конан уже все понял и посмотрел на Култара, все так же сидевшего в углу с непроницаемым лицом.

– Вай, какие люди?! – засмеялся Маргеладзе и обнял Кузьмичева. – Ипподром постепенно становится главным тусовочным местом столицы! – Посмотрел на спутника, поинтересовался у Кузьмы: – Не знаком, да?

— Ну, хоть позабавил он нас,— покряхтев, сказал южанин,— порассказал… Легенды-то давно ходят про это подземелье оракула, про Реку Забвения… Я думал, что он и вправду видел сокровища.

Человек улыбнулся:

— Вот пусть лопнут мои глаза, — вскинулся дервиш, — видел! Еще как видел!

— Ясно, — Конан опять зевнул, — вот тебе, старик, монета за то, что позабавил нас рассказом.

– Заочно… – пожал руку Сергея. – Платонов.

Он протянул на огромной, величиной с лопату, ладони серебряную монету.

— О, нет, нет, это слишком много,— запротестовал дервиш, но монету взял с такой быстротой, что с ладони она исчезла как бы сама собой.

Кузьмичев удивленно вскинул брови:

Напоследок, уже собираясь уходить, он сказал:

— Правду сказать, господин, сам я не видел комнаты с сокровищами, но мне один человек рассказывал — божился, что видел и даже набрал полные карманы камешков.

– Платонов? Новый хозяин ипподрома? – Сергей продолжал внимательно изучать нового директора. – Вот, оказывается, какой здесь теперь хозяин!

— А где бы нам увидеть этого твоего человека? — Култар еще не совсем потерял надежду найти в подземельях оракула сокровище.