— Никаких. Похоже, применяли смазку. Это, конечно, не означает, что акт происходил по обоюдному согласию, но не болезненно, как при изнасиловании.

— Сперма?

Супатра покачала головой.

— И влагалище, и анус недавно испытали проникновение, но если предположить, что это был пенис, то на него надевали презерватив. Никаких признаков спермы.

Я выждал секунду и, поскольку Супатра, изображая верховную жрицу, никогда не подавала голос, пока ее не спрашивали, поторопил:

— И?..

— Следы наркотиков отсутствуют. Каким бы ни было в момент смерти состояние ее ума, наркотики на него не повлияли.

— Признаки борьбы? — с надеждой поинтересовалась агент ФБР.

Супатра покачала головой.

— Это-то и странно. Если она сопротивлялась, мы бы обнаружили на теле синяки или хотя бы напряженные мышцы. Такое впечатление, что жертву задушили связанной, но нет свидетельств, что ее движения чем-то ограничивали.

— Черт, — пробормотала Кимберли. Словно отвечая на удивленный взгляд Супатры, она добавила: — Полагаю, я просто не хотела поверить в такую развязку.

— Развязку? — насторожилась патологоанатом. — Какую развязку?

Американка прикусила язык, но поздно. Я не стал таиться и все рассказал. Супатра кивнула. Профессионал до мозга костей, эта женщина поняла, почему я с самого начала не поставил ее в известность о видеозаписи. Даже покровительственно улыбнулась.

— Леность — наша национальная слабость, — объяснила она агенту ФБР. — Сончай побоялся: если я посмотрю запись, то так разомлею, что не смогу должным образом выполнить работу.

— Я решил придержать у себя диск, пока не узнал, что патологоанатомом по этому делу назначили тебя, — вставил я.

— Мне кажется, есть и другая причина, — возразила Супатра. — Говорят, записи с изображением реальных убийств высоко котируются на международном рынке. У тебя в руках ценный товар. — Она повернулась к Кимберли. — Но что это за развязка, с которой вам трудно примириться?

Американка не захотела отвечать, и я пообещал Супатре, как только найдется время, показать ей запись целиком. Однако у Кимберли возник еще один вопрос.

— Доктор Супатра, вам приходилось прежде сталкиваться со случаями, чтобы на теле жертвы, погибшей от удушения, совершенно не осталось следов борьбы?

Супатра с любопытством посмотрела на Кимберли, словно догадываясь, на какие мысли подобный случай может навести белую женщину.

— Насколько могу припомнить, нет. Только не забывайте: здесь другая культура и другой образ мышления.

Кимберли нахмурилась.

— Другой образ мышления?

— Смерть, — продолжала патологоанатом. — То, как культура воспринимает смерть, определяет ее отношение к жизни. Простите, но иногда складывается впечатление, что Запад не желает признавать очевидное. У нас в Таиланде иное отношение к смерти.

— Что такого особого в Таиланде? — не поняла американка.

— О, речь не только о Таиланде. Вся Юго-Восточная Азия заражена микробом веры в привидения — малазийцы еще хуже, чем мы. Разумеется, точной статистики нет, но если послушать тайца, число зомби в сотню раз превышает количество живых.

— Но вы-то так не считаете? Вы же представитель науки.

Доктор Супатра улыбнулась и, подняв брови, бросила на меня лукавый взгляд.

— Да, я ученый, но не западный ученый. И, с разрешения Сончая, хочу вам кое-что показать.

Я снова кивнул, на этот раз от имени Кимберли, и Супатра повела нас к себе в кабинет. Все с той же неопределенной улыбкой она достала из ящика стола ноутбук и видеокамеру фирмы «Сони».

— Вот чем я занимаюсь здесь по ночам. — Она направила объектив в окно кабинета — в сторону рядов железных «могил», в которых покоились трупы, — и нажала на запись. — Хотите посмотреть результаты последнего сеанса? — Супатра посмотрела мне в глаза. Она помнила, что агент ФБР — моя гостья.

Я, ощущая неловкость, кивнул в третий раз. Не уступаю ли я желанию немного повредничать? Я внезапно разнервничался: что, если во время этой незапланированной процедуры инициации американка перепугается? Но идти на попятную было поздно. Кимберли села за стол Супатры, а та несколько мгновений возилась с ноутбуком.

— Вот. К сожалению, приходится пользоваться инфракрасным светом, поскольку изображения не очень ясные. С научной точки зрения все это трудно объяснить.

Агент ФБР с трудом могла поверить тому, что происходило. Ведь только секунду назад шел обычный день в жизни рядового сыщика. Я пристально наблюдал за Кимберли, когда картинка ожила. Супатра и раньше показывала мне свои видеосюжеты, поэтому я прекрасно представлял, хотя экран находился вне поля моего зрения, что видит американка. Она побелела, дотронулась рукой до лица, посмотрела на меня, вновь повернулась к ноутбуку, покачала головой и вздрогнула. Затем зажала ладонью рот, словно ее тошнило. Супатра потянулась из-за ее спины выключить компьютер.

Агент ФБР встала, ее лицо исказил гнев.

— Простите, — начала она, краснея. — Я гостья в вашей стране и боюсь, что такие шутки не кажутся мне забавными.

Супатра обменялась со мной взглядом и чуть подняла руку.

— Все в порядке, — произнес я на тайском. — Кимберли реагирует точно так же, как я, когда увидел твои записи первый раз. Ищет способ себя убедить, что все это неправда, что такого не может быть, что это обыкновенный розыгрыш.

— Как быть? — забеспокоилась Супатра. — Она рассердилась. Мы плохо поступили, Сончай. Может, проще притвориться и свести все к шутке?

Я пожал плечами.

— Поступай как тебе проще.

— Прошу прошения, — Супатра повернулась к Кимберли и заговорила по-английски. — Это тайский юмор. Я не хотела вас обидеть.

Успокоившись, американка изобразила улыбку.

— Все в порядке. Я понимаю, это ваша традиция. В других обстоятельствах я бы повеселилась вместе с вами. Поверьте, я не зануда, просто не ожидала розыгрыша.

— Еще раз примите мои извинения. — Поклон Супатры подчеркнул, насколько сильно она переживает.

Теперь уже и Кимберли захотелось проявить великодушие.

— Очень остроумно сделано. Не представляю, как это у вас получилось. Никогда не слышала об этой особенности тайской культуры. Вы в самом деле верите, что духи только тем и занимаются, что прелюбодействуют и… вытворяют друг с другом такие безобразия? Потрясающе, как вы добились подобных эффектов. Вы, должно быть, очень опытный оператор-любитель.

— Правильно, — согласилась Супатра. — Это все эффекты съемки. Что касается духов, не следует забывать: когда погибает мозг, остается много желаний. Согласна, отвратительных, если их проявления наблюдать со стороны.

— А те, другие существа, не люди… как удалось их создать?

— Ах это… Я воспользовалась специальной анимационной программой. — Супатра едва заметно поклонилась Будде, сидящему в устроенном на середине высоты стены святилище: просила отпустить ей грех, ведь она только что солгала белой женщине.

— Невероятно! Никогда не видела ничего подобного. Такое впечатление, что сделано намного лучше, чем все, что снимается в Голливуде.

Супатра выслушала комплимент и повела нас обратно наверх. Поскольку, прощаясь, она не смотрела мне в глаза, я понял, что патологоанатом на меня сердита за то, что я ее не остановил, когда она собралась рассказать гостье о своем увлечении.



Когда мы вышли из морга, мне совершенно не хотелось говорить о Дамронг. Но я попал в ловушку. Пришлось везти Кимберли в гостиницу на такси, и ее молчание тяжелым грузом все сильнее давило мне на мозг. Ей даже не требовалось на меня смотреть. Американка отвернулась к окну и притворилась, будто ведет себя дипломатично, а сама секунду за секундой увеличивала мрачный гнет молчания.

— Конечно, Чанья знает, — начал я после долгой паузы. — Это было до того, как мы с ней познакомились. Она заговорила с тобой об этом случае, потому что беспокоится, как убийство подействует на меня. Считает, ты единственный человек, способный мне помочь психологически. А себя ощущает бессильной.

Кимберли долго не отвечала, а затем подалась вперед и велела водителю отвезти нас к «Куполу» — ресторану на самом верху отеля «Стейт тауэр».

Отличный выбор. Сидеть за столиком на открытом воздухе высоко над городом со стаканами в руках — у нее экзотический кокосовый коктейль, у меня пиво «Клостер» — и чувствовать себя обнаженными под светом звезд, так что крышка черепа словно взлетает до самого свода небес, — в этом есть нечто от вселенской исповеди.

— Вот как это было… — начал я свой рассказ о себе и Дамронг.

3

Если вы там не бывали, это трудно представить. Если бы я не познакомился с Дамронг, тоже бы удивлялся причудам мужчины в том болезненном состоянии, которое ты, фаранг,[2] упорно называешь влюбленностью. Мы здесь смотрим на вещи по-другому.

Но позволь мне коснуться самых невинных моментов того, что случилось. Дамронг поступила на работу в принадлежащий моей матери бар, которым я до сих пор помогаю управлять, и уже через неделю без труда соблазнила меня. Как добросовестный папасан, я придерживался принципа не пользоваться услугами тех, кто служит в моем заведении, и никогда его не нарушал. Но в то время мне было очень одиноко: я ужасно переживал из-за смерти своего напарника Пичая, который погиб, выполняя служебный долг.

Я, как глупец, не замечал, насколько очевидны мои чувства к новой суперзвезде. Оглядываясь назад, понимаю, что она догадалась о них прежде, чем я сам. В какой момент любовь мужчины к женщине переходит грань от объективного восхищения к всепоглощающему желанию обладания, против чего так горячо предостерегал Будда? Знаю одно — это произошло в Сонгкран, тайский Новый год — самый жаркий сезон за весь период обращения Солнца.

Тот Сонгкран, четыре года назад, выдался особенно удушливым. Когда светило проплывало через знак Овна, Марс гнался за Венерой под суровым знаком Скорпиона. А я в состоянии любовной лихорадки делился с компьютером своими, изложенными на манер Марселя Пруста, мыслями.


«Вчера наблюдал из двери бара, как она подъехала по улице на мототакси. На ней было новое кричащее платье, которое каким-то образом воплотило в себе сущность этого ужасного сезона. Высокомерно тряхнув пышной копной черных густых волос, плотная шелковистая тьма которых затмевала ее алчущую красоту, она гордо ступила в бордель, где я ждал ее и только ее…»


Боже! Надо полагать, мужчина даже в таком состоянии понятен объекту любви. Если правильно помню, все случилось в ночь, после того как я написал эти строки, — в два часа. Вышло так, что из всех девушек осталась она одна, и я уже собирался закрывать заведение. Успел выключить музыку, и все мерзкие звуки, которые я производил, готовясь к закрытию, — звяканье бутылок, грохот сваливаемого в бак мусора, бульканье грязной посуды в раковине — словно сами обрели свойство гнетущего меня одиночества.

Я уставился в пол, чтобы не встречаться с ней взглядом, когда она уходила из бара. Дамронг игриво встала у меня на пути, но я не ответил на заигрывание. И тогда она осторожно провела рукой у меня под подбородком и подняла мою голову, чтобы я взглянул ей в лицо. Большего не потребовалось. Охваченные горячкой, мы даже не стали подниматься наверх, в номера.

— Ты самый восхитительный любовник, — прошептала она, когда все кончилось.

Разумеется, это были обычные слова в устах шлюхи, но я, как всякий клиент, хотел ей поверить. Теперь, бросая в прошлое взгляд, я понимал, насколько все, от начала и до конца, было ужасно банальным. Излагая американке свою печальную сагу, я откровенно в этом признался. А Кимберли старательно избегала на меня смотреть.

Все будто родилось из необузданности Сонгкрана. Когда-то это был священный праздник, во время которого монахов и уважаемых старейшин чинно и любовно окропляли святой водой. Но теперь, фаранг, в Бангкоке такого не увидишь: краснорожие, не в меру разыгравшиеся мужи от тридцати до пятидесяти лет караулят прохожих с водяными пистолетами и немилосердно обливают с ног до головы. Подвыпив, они становятся агрессивными и беснуются, пока не устанут и пока не надоест развлекаться. Тогда, не расставаясь со своими пластмассовыми игрушками, они валяются тут же, на тротуарах.

Все, кто заходил в тот вечер в бар, были до нитки мокрыми. Самые предусмотрительные заранее прятали мобильные телефоны в пластиковые пакеты. Повсюду царило безумие.

Я сделал глоток пива. Теперь и я, и агент ФБР, смотрели, как по небу совершает свой фаллический марш Орион.

— Середину можешь опустить; расскажи, чем все закончилось, — предложила Кимберли без малейших признаков ревности или иного чувства, хотя в ее голосе и появилась хрипотца.

— Женщины способны испытывать непомерную страсть?

— Еще бы. Это когда происходит полное физическое растворение, аннигиляция личности, утрата эго? Когда не понимаешь, один ты человек или двое, не чувствуешь себя в безопасности, если не в постели с партнером, но и когда с ним не намного спокойнее? Это ты имеешь в виду? Конечно.

— И чем все обычно заканчивается?

— У того, кто страдает больше, выбор простой: убить партнера или послать подальше, пока еще есть на это силы. — Она стрельнула по мне быстрым взглядом. — Ты полицейский и знаешь лучше других: физическое насилие в отношении членов семьи не сравнится ни с каким другим.

Я долго не мог прийти в себя — меня оглушила ее суровая прямота фарангов. Не рассчитывал в этот вечер так быстро взлететь к высшей точке. И минут десять сидел молча, пока сумел продолжить.

— После той первой ночи я заставил ее поклясться, что она больше не пойдет с клиентом. Пусть подает напитки и флиртует, а я восполню ее потерю в заработке, любую сумму. Типичный случай спятившего клиента, покупающего невинность девушки. Она выполняла условия соглашения дней десять, а затем подвыпила с молодым мускулистым англичанином. Он заплатил за нее бару и увел у меня из-под носа. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Как ты справедливо заметила, в таких случаях либо убивают, либо посылают ко всем чертям. Я взял себя в руки ровно настолько, чтобы позвонить матери и попросить подменить меня в баре до конца ночи. Пусть другие девушки расскажут ей, что произошло. Затем взял отпуск и две недели провел на острове Самоа. А когда вернулся, мать успела от нее избавиться.

Кимберли покачала головой. На ее губах появилась приправленная озорным юмором сочувственная улыбка.

— То есть в итоге тебя спасла мамочка?

— Да. Но не только она. Когда я вернулся с Самоа, у нас начала работать Чанья. Пообщаешься с ненормальной, невольно потянет к здоровой. Не думаю, что я бы оценил Чанью, если бы не потерял рассудок с Дамронг. Вселенная состоит из противоположностей.

Когда мы ехали в такси обратно на Сукумвит, американка предположила:

— Скажи: в тот вечер, когда Дамронг ушла с клиентом-англичанином, ты был готов ворваться к ним в номер? Терял контроль над собой?

— Да. Под кассой в кобуре лежал мой пистолет. И эта мысль не давала мне покоя.

— А затем на Самоа ты две недели был одержим мыслью об убийстве и изо всех сил с ней боролся?

— Все время. На меня накатывало волнами. Я выигрывал схватку только по утрам, а потом приходилось прибегать к спиртному и гандже.[3]

— А она? Почему эта девушка так поступила? Тяга к саморазрушению? Хотела погубить себя? В конце концов ты же был ее начальником.

— У бедных потаскушек и личности-то никакой нет, так что губить было нечего. Подобные девушки знают: если они обретают немного власти, то это лишь на мгновение. У них нет опыта заботиться о будущем. Как правило, они даже не верят, что будущее у них есть.

— Это правда? — Агент ФБР задумалась.

— Для бедных рождение — катастрофа. Тот, кто обрел тело, вынужден его кормить, укрывать, заботиться о нем, повиноваться инстинкту продолжения рода. Все остальное, включая смерть, — детские забавы.

Кимберли вздохнула, и я понял, когда американка заговорила, что она вспоминала видеозапись с Дамронг.

— Я опасалась, что ты скажешь нечто подобное. — Кимберли повернулась ко мне. — Она позволяла бы тебе все. Буквально все — любое извращение. Готова была терпеть унижение, лишь бы завладеть твоей душой? Так, да?

Я не ответил. Мы уже подъехали к отелю «Гранд Британия», и я думал, что на сегодня все. Но на этом наш разговор не закончился. Кимберли не желала ложиться в постель, не выяснив все до конца.

— А увлечение доктора Супатры — оно типично для тайцев? Или я правильно предположила, что она женщина немного эксцентричная?

Я кашлянул.

— Все тайцы эксцентричны, Кимберли. Нас никто не колонизировал. Поэтому в нас не слишком укоренилось осознание общемировых правил, которым необходимо следовать.

— Но ты же сам это видел? Так? Я хочу сказать, там были не только совокупляющиеся духи. Происходили по-настоящему гротескные вещи — я видела демонов или что-то в этом роде, неземных существ… Признаю, это звучит жестоко. Все было очень продуманно, но явно с психическими отклонениями.

Я пожал плечами.

— Супатра больше двадцати лет работает судебным патологоанатомом. Только представь, что у нее в подсознании.

Агент ФБР кивнула. Такое объяснение ее устраивало и соответствовало ее культурным предрассудкам. Тем не менее что-то в ней сопротивлялось.

— Сончай, у меня такое ощущение, что не все так просто. На поверхности одно, но под спудом видимого таятся, один под другим, новые уровни. Скажи, ты со мной до конца откровенен? Но ведь если бы эта штука в компьютере Супатры была правдой, она бы прославилась на весь мир. Согласен? Подключились бы телеканалы «Нэшнл джиогрэфик», «Дискавери», журнал «Сайнтифик американ», организовали бы изучение этого феномена.

При мысли, что Супатра может согласиться стать центром всеобщего внимания, я едва сдержал улыбку.

— Доктор Супатра очень скрытный человек, — объяснил я американке. — Она скорее согласится умереть, чем даст вовлечь себя в балаган средств массовой информации.

К этому моменту агент ФБР успела выйти из машины, но дверца оставалась открытой. Она наклонилась ко мне, наморщив лоб.

— Хочешь сказать, все это правда? Или может быть правдой?

— Зависит от того, что ты понимаешь под правдой, — тихо проговорил я и осторожно закрыл дверцу.



Я остался в такси один и поехал к Чанье. Ум заставил меня заново пережить глубокие, горячие, до невозможности страстные моменты с Дамронг. Не проходило дня, чтобы мы по крайней мере трижды не занимались любовью.

«Открой мне свое сердце, Сончай, отдайся удовольствию… Я хочу, чтобы ты проделывал со мной такое, чего не пробовал ни с одной женщиной. Сделай меня рабыней, причиняй боль, если хочешь, — все в твоей власти…»

Я понимаю, насколько сентиментальным это может показаться на бумаге, но совершенно по-другому звучит из уст женщины, успевшей тебя покорить.

Чанья ждала меня дома. Смотрела по телевизору «мыльную оперу» (где маги, привидения и скелеты подбавляли соли бытовой пьесе), и когда я вошел, приветствовала неспешным кивком и традиционным вопросом человека из деревни:

— Ты ел?

— Перекусил.

Поцеловав, я погладил ее по животу. Мы шутили между собой, что зреющий в нем плод — инкарнация моего духовного брата Пичая. Хотя это была и не совсем шутка. Мы чуть ли не каждую ночь мечтали о нем, и Чанье удавалось отлично его описывать, хотя ни разу не встречалась с ним наяву.

— Ну как Пичай? — спросил я.

— Живет и брыкается. — Чанья вгляделась в мое лицо. — Ну как?

— Я показал Кимберли видео. Она считает, что при помощи изометрических технологий ей удастся по глазам вычислить преступника. Это все равно что отпечатки пальцев. Теперь по настоянию Соединенных Штатов каждый въезжающий в Таиланд иностранец обязан сделать цифровую фотографию лица. У них это называется свободой и демократией. Рано или поздно мы его поймаем.

Чанья дотронулась ладонью до моей щеки, затем пощупала лоб — нет ли температуры.

— Не думала, что тебя настолько затронет расследование. Это потому что вы были любовниками?

— Что тебе еще хочется знать?

— Еще? Конечно, итог. Каково мнение Кимберли.

— Она тоже не совсем разобралась. Уж очень все необычно.

— Эта женщина, даже мертвая, обладает силой, способной перевернуть с ног на голову весь твой мир.

Пару секунд я обдумывал ее проницательное замечание.

— Не только мой. Американка не наивная девочка, но и она в шоке. Такие вещи сильно влияют на веру в жизнь. Становится намного труднее вставать по утрам. Не хочется поддаваться, но от очевидного не отмахнешься.

Вместо ответа Чанья взяла мою руку и прижала к своему животу.

4

После того как охранник обнаружил тело, я, разумеется, посетил жилище Дамронг. Но это был быстрый, беглый осмотр, и я ощущал потребность вернуться в тот дом и все обследовать тщательно. Я мог бы это сделать накануне, времени хватало, но вчера была среда, а по средам никому не придет в голову иметь дело с мертвецами. Если на Западе все дороги ведут в Рим, то на Востоке любой предрассудок уходит корнями в Индию. Наши учителя брамины оставили нам наставления по любому поводу, включая цвет одежды на каждый день недели. И если вы заметили, что многие тайцы ходят по вторникам в красном, то именно поэтому. Обычно я не следую этой традиции, если только что-нибудь не действует мне на нервы. Сегодня оранжевый тон четверга присутствовал в расцветке моей рубашки, носков и платка. Как говорится, береженого Бог бережет.

Квартира Дамронг находилась в доме средней категории на Сой-22 — неподалеку от бара моей матери «Клуб пожилых», где прошлой ночью я остался переночевать. (Признаюсь: не хотел в среду ночью, когда над небесами властвует сумеречный бог Раху,[4] навлекать несчастья на Чанью и Пичая. Решил: если подвергнусь нападению призрака Дамронг, пусть это лучше случится в клубе.)



Утро подходило к концу, когда я подготовил бар к предстоящему вечеру. Надо было заказать пиво и крепкие напитки, проследить, чтобы уборщики хорошо выполнили свою работу, и позаботиться о Будде. Он у нас парень невысокий, ростом не больше двух футов, сидит на полке высоко над кассой и отличается отменным аппетитом — только подавай гирлянды лотосов. А стоит забыть, быстро устроит так, что нас оставит удача.

Прежде чем отправиться в квартиру Дамронг, я заглянул в боковой переулок и отыскал продавца с велотележкой, полной гирлянд лотосов, креунг санга тан (корзин монахов с набором таких товаров как мыло, хрустящий картофель, бананы, сахар, растворимый кофе; корзину можно купить и в качестве благого поступка даровать какому-нибудь монастырю), музыкальных подвесок, бамбуковых стульев, срезанных цветов. Я приобрел три гирлянды лотосов, отнес в наш клуб, украсил ими ненасытного Будду, затем зажег несколько палочек фимиама и, держа их между ладонями, вдумчиво поклонился, надеясь, что сделал все, чтобы удача не покинула меня в этот день.

Пришлось подождать с полчаса, пока появилась мать. Она приехала на «БМВ» с притемненными стеклами. Ее шофер остановил машину напротив клуба, высадил мать, а сам уехал на частную стоянку на Сой-23. Мать в последнее время поправилась и поэтому сменила обтягивающие задницу черные леггинсы и обтягивающую грудь майку на более свободный и консервативный наряд. На ней была длинная твидовая юбка и подходящий к ней пиджак (в глаза сразу бросалась пропущенная в ткани оранжевая четверговая нитка) — все на высшем уровне, но, как ни печально, с поправкой на средний возраст — и много-много золотых украшений. Моя мать выглядела как женщина интеллектуального труда из среднего класса и могла легко сойти за университетского профессора. Она переступила порог и похвалила меня зато, что Будда уже накормлен, а я чмокнул ее в щеку. Мать грузно опустилась за стол в клубе и достала сигарету из пачки красного «Мальборо».

— Сончай, как это все устарело. — Мать обвела глазами плакаты на стенах с изображением Мэрилин Монро, Синатры, группы «Мамас и папас», «Дорз», молодых «Битлз» и «Роллинг стоунз» и покосилась на имитацию музыкального автомата с коллекцией сверкающих звезд. — Надо что-то придумать, чтобы завлекать клиентов. Другие бары постоянно обновляются. Вон в «Огненной лошади» и в «Лисичках» девочки танцуют голыми. Мы теряем клиентов.

Я нахмурился и покачал головой. Меня убивала перспектива, что и наши девушки разденутся: я видел в этом шаг вниз на скользкой наклонной плоскости к более расчетливым формам эксплуатации чужого труда. Зная мое отношение, мать нахмурилась в ответ.

— Времена меняются, Сончай, и мы должны меняться вместе с ними. Ты хорошо попользовался баром — на зарплату копа просто бы не выжил. Пора расстаться с розовыми очками. Девять из десяти устраивающихся к нам на работу девочек хотят танцевать обнаженными. Они понимают, что это способ привлечь посетителей. И даже те из клиентов, которые толком не знают, чего им хочется: то ли девочку, то ли напиться, то ли после долгого перелета улечься пораньше в постель, — размякают при виде сосков и волосиков на лобке. Запад тонет под грузом собственного лицемерия, и теперь все больше китайцев и индийцев приходят в бары в поисках простенького, а не фирменного товара. Взглянем правде в глаза: девушки слишком бедны, чтобы задумываться о манерах.

— А тебя не беспокоит, во что мы превратимся в будущей жизни?

— Будущая жизнь зависит от того, насколько мы великодушны в этой и сколько проявляем сострадания, а вовсе не от нашей реакции на колебания рынка.

Я понимал, что она права, но в ту минуту не хотел продолжать разговор. Отдал ей ключи, сообщил, сколько заказал пива и крепких напитков, и поцеловал на прощание с видом грустного, но верного своему долгу сына.

Оказавшись на улице, я осознал, насколько нервничаю из-за предстоящего визита в квартиру Дамронг, и подумал, не позвонить ли своему помощнику Леку, чтобы пошел вместе со мной. Но решил вести себя на манер белых и, властно подавив дрожь в животе, направился по Сой-Ковбой, где на улицу уже высыпали девушки в джинсах и майках. Они ночевали в номерах над барами, и теперь им не терпелось позавтракать. Они налетали на торгующих едой лоточников, чьи тележки в это время суток всегда выстраивались вдоль мостовой. Я вышел на Сой-23.

В этой части улицы было много ресторанов на любой западный вкус и прилавков с едой, главным образом на вкус выходцев из Исаана. Большинство наших работниц прибыли с бедного севера и не привыкли к бангкокской кухне.

Дальше шли в основном жилые дома — некоторые были возведены с прицелом на клиентов с Сой-Ковбой. А вот дом Дамронг отличался стерильной чистотой; его построили без лишних выкрутасов, в расчете на жильцов из горожан среднего достатка. Но поскольку почти все квартиранты были тайцами, очень много внимания уделялось форме охранников. Их одели в белые куртки с красными кушаками, турецкие шаровары, белые носки, модные ботинки и изящные фуражки со сверкающими козырьками.

Такой наряд не мог не поднять их уважение к себе, поэтому тот, что встретил меня, всячески показывал, что мое полицейское удостоверение произвело на него не слишком сильное впечатление — не спеша записал номер и только после этого вызвал такого же расфуфыренного коллегу, чтобы тот проводил меня на двенадцатый этаж.

В лифте охранник сообщил, почему они вломились в квартиру к Дамронг: внизу, на коммутаторе беспрестанно звонил телефон — беспокоили в основном фаранги и японцы. Они тревожились, почему им не удается связаться с Дамронг. Раньше никто не замечал, чтобы она пренебрегала бизнесом, поэтому охранники взломали дверь и нашли труп.

Он впустил меня в квартиру, открыв дверь магнитной карточкой, но сам остался на площадке, не стесняясь показать, что боится привидений. Даже как-то странно на меня посмотрел — видимо, решил, что я наполовину белый и лишь поэтому решаюсь переступить порог в одиночку.

Я закрыл за собой дверь и испытал такое же опустошение, что и во время прошлого прихода сюда. Разумеется, я много раз бывал в этой квартире и раньше, когда жар страсти окрашивал ее белые стены в розовый цвет. Но даже тогда подмечал, пусть только наполовину, насколько она пуста. У каждой проститутки, из тех, кого я знал, была по крайней мере одна мягкая игрушка, но только не у Дамронг. На стенах ни одной ее фотографии — невообразимый факт для красивой женщины.

Ее нашли обнаженной на кровати. Яркая оранжевая веревка примерно в сантиметр толщиной была затянута настолько туго, что наполовину врезалась в кожу. Чтобы набраться храбрости и войти в спальню, потребовалось нечеловеческое усилие.

В моем воображении вспыхнули картины безумной, несдерживаемой страсти, разительные по контрасту с этой тихой, белой стерильной комнатой. Дамронг всегда ненавидела беспорядок — забывала об этом разве что в пылу любви — и признавалась, что терпеть не может грязи плотских утех.

Я подошел к кровати, посмотрел на противоположную стену и увидел, что слон по-прежнему там. Фотография разъяренного самца с огромными бивнями, который словно вырывался из листа картона, — единственная во всей квартире. Когда я спрашивал, зачем она ее повесила, что частенько делал после того, как стихала волна страсти, Дамронг отвечала с неприкрытым сарказмом: «Он напоминает мне тебя».

Я не скучал по ее жестокости, но трудно было смириться с потерей мира ее непокорного духа, тем более что теперь от него не осталось видимых свидетельств. На белой накрахмаленной простыне, словно бинт, заправленной под матрас, лежала белая накрахмаленная подушка. Дамронг нравилось спать на жестком, и матрас тут же принял прежнюю форму, как только ее тело сняли с кровати и унесли. Никаких цветов, никаких обоев, ни грязи, ни жизни.

«Смысл улики в том, что нет никаких улик», — пробормотал я себе под нос, испытывая нечто вроде буддистского просветления. В какой-то мере так оно и было.

Кухня оказалась, если такое возможно, еще опрятнее, чем спальня. Я открыл ящик, где Дамронг держала столовые приборы. Она, развлекавшая в этом доме стольких мужчин, имела всего по одному: одну вилку, одну ложку, один комплект палочек. Но не от скаредности. В отличие от девиц ее профессии Дамронг, когда мы ходили с ней в ресторан, предпочитала расплачиваться за себя сама. Ей удавалось создать впечатление, что она богаче, чем я. И у меня часто возникало ощущение, что шлюха не она, а я.

Я осмотрел замок входной двери. Никаких следов взлома. Когда преступники пришли сюда с телом, а их было явно больше одного, иначе не сумели бы принести ее незаметно, дверь они открыли ключом Дамронг. Как они это проделали? Закатали убитую в ковер, как Клеопатру? Или поддерживали с двух сторон, притворяясь, будто ведут пьяную? У меня не вызывало сомнений, что хотя бы один из разодетых охранников был подкуплен и в нужный момент отвернулся. Но я понимал, что спрашивать об этом бесполезно: в целях профилактики денег отвалили столько, что этот тип выдержит любой допрос, даже если, допустим, мне удастся найти что-нибудь весомое для запугивания.

Нет, квартира Дамронг — это не место преступления, и присутствие здесь ее трупа не более чем ловушка. Я закрыл за собой входную дверь, довольный, что удалось избежать общения с ее призраком.



Следующим шагом в судебном расследовании должно было стать посещение родных убитой. Дамронг была родом из провинции Исакит — беднейшей части нашего самого бедного региона Исаан на северо-востоке страны. Я не был готов к такому путешествию, но долг обязывал известить о случившемся местного полицейского и направиться к ее родственникам. Я вызвал коммутатор и попросил найти номер телефона ближайшего к родной деревне Дамронг полицейского участка. Вскоре в трубке послушался грубый голос. Человек знал, что ему звонят из Бангкока, но желал говорить только на исаанском наречии, которое является диалектом языка кхмеров, поэтому мне пришлось попросить его переводить себя на тайский. Это дало ему повод повыламываться, но в итоге мой собеседник сдался и направил констебля переговорить с матерью Дамронг. В деле было сказано, что отец умер, когда Дамронг была еще маленькой, а из братьев и сестер остался в живых только младший брат. В базе данных говорилось, что лет десять назад его осудили за хранение и продажу яа-баа, то есть метамфетамина.

Если бы я ничего не знал о происхождении Дамронг, то вызвал бы ее мать на допрос в Бангкок, но во время нашей короткой связи она кое-что рассказывала о своей родительнице, и такая стратегия показалась мне нереальной. На данном этапе я решил провести достаточно бесцеремонное расследование, причем с использованием государственной базы данных, но для этого требовалось разрешение полковника Викорна, начальника полиции Восьмого района. Я рассказал ему о деле в общих чертах, но этим утром у меня была назначена с ним встреча. Наступил четверг, а у нас с полковником выработался забавный ритуал, которого мы неукоснительно придерживались в этот день недели.

Можете назвать это следствием глобализма. Как все тайцы (а их примерно шестьдесят три миллиона плюс-минус несколько таких придурков, как я), полковник полиции Викорн еще недавно интересовался западной культурой, мягко говоря, с прохладцей. Но по мере того как старел и благодаря своему основному, связанному с метамфетамином бизнесу заключал все больше выгодных контрактов с западными странами, он решил, что должен хотя бы что-то знать о своих клиентах. Он приказал мне информировать его о главных тенденциях развития в Европе и США, основными из которых считал изменение цен на яа-баа на улицах тамошних городов.

Я оправдывал свое существование тем, что копался в «Нью-Йорк таймс», выискивая все, что содержало ключевые слова: «мет», «Управление по борьбе с наркотиками», «наркотическая зависимость», «порно». Порно в данном контексте значилось только для того, чтобы развеселить обливающееся кровью сердце, — так на полковника Викорна действовали обычные однообразные рассказы о том, как наркотики криминализируют семьи, у которых раньше был один способ самоуничтожения — спиртное. Порно чем-то увлекало Викорна. Он видел в этом явлении не только аморальность. Хотел знать о нем все больше и больше, и порно превратилось в изюминку наших разговоров. Случилось так, что несколько дней назад я обнаружил в архивах «Нью-Йорк таймс» великолепную статью.[5] Я понимал, что убийство Дамронг не особенно трогает начальника полиции, и приступил к отчету по порно, как только устроился напротив шефа в его просторном кабинете.

— Вот послушайте, — начал я и пересказал статью.

Полковник настолько заинтересовался, что мне пришлось переводить дословно. Суть статьи заключалась в следующем: спираль эволюции порнографии можно проследить от неприличных открыток к почтовым заказам из магазинов видео, затем к возможности скачать ролики из Интернета. Изменения произошли примерно за десятилетие, в течение которого порнография превратилась из презренного бизнеса на миллион долларов в многомиллиардную и, следовательно, уважаемую индустрию. (В 2000 году в США в пунктах видеопроката было взято семь миллионов единиц записей «жесткой порнографии», что составило по два с половиной фильма на каждого жителя страны. Во всех поровну показано оральное и вагинальное совокупление. Следовательно, в 2000 году, то есть в год публикации статьи, среднестатистический американец участвовал в оргиях не менее пяти раз. Считается, что с тех пор эта цифра удвоилась. И при том у меня не было сведений по роликам с гомосексуальной тематикой.)

Другими словами, порнография как объект инвестиций неодолимо манила старые корпорации. Как и интернет-игры, порно в основном пережило все доткомовские[6] компании, доказав, что наряду с индустрией питания, сна, одежды и смерти это именно то поприще, которое может выбрать вступающий в жизнь молодой человек, если не хочет ошибиться.

К тому времени, когда я закончил перевод, Викорн, этот шестидесятилетний мужчина, сидел не как обычно, развалясь и источая цинизм, а на удивление прямо, будто ему вкололи порцию адреналина. Невинность только что случившегося просветления разгладила его черты, и он выглядел лет на десять моложе.

— Прочитай мне цифры еще раз, — попросил он с восторженным вздохом. — Удивительно! Фаранги еще более двулики, чем Тайская королевская полиция. Ты хочешь сказать, что эти сладкоречивые убогие западные журналисты, которые брызжут слюной, понося наши бордели, сами большую часть жизни проводят в номерах пятизвездочных отелей, где платят за то, чтобы смотреть, как другие за плату трахаются?

— Такова их культура лицемерия, — ответил я, и мой голос прозвучал более осуждающе, чем я того хотел.

Однако гангстеры размаха Викорна видят возможности там, где глазам смертных предстает только тьма. Он покачал головой, словно я умственно неполноценный дебил, не способный подобрать валяющиеся у ног полмиллиарда долларов.

— Это культура мастурбации, — поправил он меня, потер руки и принял позу сельского учителя. — Так чего ты ждешь? Снимай кино.

Я с умным видом покачал головой.

— Ни малейшей возможности. Вы не понимаете. Да, в американском порно полно силикона и губной помады на пенисах, играют они еще хуже наших, и у многих женщин на задницах прыщи. (Сознаюсь, время от времени я добавлял десятку к плате за гостиничный номер, чтобы смотреть платный канал. Но разве ты так не поступаешь, фаранг?) Но операторская работа превосходная. Те, кто смотрит в видоискатели камер, некогда верили, что их удел — снимать для грядущих поколений артхаусное кино. Они умеют выбрать нужный ракурс, столько, сколько надо, задержаться на предмете, работают несколькими камерами, чередуют общие и крупные планы и панорамы, применяют замедленную съемку, включают в кадр графику и делают неожиданные наезды на мелкие участки тела, которые зритель до этого просто не замечал. Эти люди — профессионалы высшей пробы, — объяснил я и испытал удовлетворение. — Мистер и миссис Джерков из Юты не станут покупать в задней комнате на Сой-23 видеозапись, сделанную дилетантом, вручную, единственной камерой, потому что они привыкли к качеству.

Мой начальник помолчал, потер подбородок и посмотрел на меня честным немигающим взглядом.

— А что такое артхаусное кино?

Я почесал затылок.

— Сам не очень уверен. Так выражаются в киноиндустрии, когда говорят о фильме, который надеются продать, выдавая за некоммерческий.

— Где-то я слышал это выражение.

Я уже готов был ответить, потому что точно знал, где мы оба услышали его впервые. Но внезапно понял, насколько обогнал меня полковник. Мы обменялись взглядами.

— Ямми, — проговорил я. — Но он в тюрьме, ждет суда и, можно не сомневаться, получит смертный приговор.

Викорн вскинул руки и приподнял плечи.

— Следовательно, сейчас самое время заключить с ним сделку. Ты так не думаешь?

Я смирился с мыслью, что в этот день мне не удастся поговорить с полковником о деле Дамронг. Извини, фаранг, но грядет отступление от темы.

5

В качестве следователя, отвечающего за обвинение Ямми, я держал его дело в голове и, пока ехал на такси в Лард-Яо, вспоминал детали.

Он родился в Сендае в семье мелкого служащего. Его отец работал в корпорации «Сони», мать — традиционная японская домохозяйка, со всей страстью и неутомимостью готовившая к столу мясо кита с морскими водорослями.

Решающим моментом в первые годы жизни Ямми стало то, что его отец имел доступ к образцам товара корпорации, особенно фотоаппаратам. Наш герой научился наводить объектив, щелкать затвором и почти одновременно ходить, и в результате не развил навыки речевого общения. В интровертной культуре это почти не имело значения, но его письменная речь была тоже не на высоте.

Отец Ямми не слишком расстраивался — он сполна познал прелести жизни по струнке и рассмотрел в изъянах сына проявление гениальности. Пожертвовав многим, семья переехала в Лос-Анджелес, где пробелы в образовании юноши остались незамеченными.

При первой возможности отец поместил его учиться в школу кинематографии. Все шло хорошо до тех пор, пока семья не отправилась на экскурсию в Сан-Франциско, где Ямогато-старший умудрился стать единственным за два десятилетия туристом, который попал под трамвай. Выплаченную страховку мать отдала за образование Ямми, но сама не согласилась ни минуты дольше оставаться в Америке. Оставшись один на один с собственной гениальностью, но лишившись коронного материнского блюда — стейка из китового мяса в морских водорослях, Ямми тем не менее легко получил профессию голливудского оператора.

— Ты просто супер, — хвалил его любимый режиссер. — У тебя азиатское внимание к деталям, твоя натура не помеха бизнесу, и ты понимаешь тонкости искусства. Далеко пойдешь в рекламе.

— Я не хочу далеко идти в рекламе, — отвечал ему Ямми. — Хочу снять игровой фильм.

Режиссер грустно покачал головой. Он тоже когда-то хотел снимать игровое кино. Как первый, второй и третий операторы. Как главный осветитель, звукоинженер и техник на площадке.

— Это не так просто, парень. Одного таланта недостаточно.

Ямми уже это понял. Если бы студии ценили талант, то не выпускали бы год за годом одну и ту же муру. Разумеется, случалось, что и в Голливуде делали что-то как следует, но Ямми не интересовал американский рынок. Он мечтал вернуться домой, как только отточит свой талант до острия бритвы. Его кумирами серебряного экрана были Акира Куросава, Тэйносукэ Кинугаса, Сергей Эйзенштейн, Витторио де Сика, Ингмар Бергман, Луи Буньюэль — кинематографические гении, о которых не слышали не только в Голливуде, но даже в кинематографической школе. И еще он знал, что его успеху в Калифорнии мешает социальный барьер, который скорее всего непреодолим. Правда, именно в это время он со своей группой снимал рекламу духов в Колумбии, хотя за те же деньги, но гораздо проще, это можно было сделать на любой горе в Колорадо. Ямми писал в факсах своим приятелям в Сендае: «Я здесь чужой, во-первых, потому что не нюхаю кокаин, во-вторых, потому что не употребляю кокс, и, в-третьих, не балуюсь „марафетом“. Все принимают меня за внедренного агента ФБР».

Каждый вечер после съемок они с режиссером заводили привычный разговор, а режиссер в это время выкладывал на мраморном столе расточительно длинные линейки белого порошка.

— Все дело в деньгах, — говорил он. — Чтобы снять независимый артхаусный фильм, требуются спонсоры, у которых денег столько, сколько им требуется в каждый данный момент, и поэтому не нужно опасаться потерять несколько десятков миллионов на рискованном предприятии. Знаешь, кто подпадает под эту категорию?

— Да, — отвечал Ямми.

— Наркоторговцы. — Режиссер закрыл указательным пальцем одну ноздрю и наклонился над столом. — А знаешь, кто заправляет наркоторговцами?

— Да, — отвечал Ямми.

— А знаешь, кто заправляет в Лос-Анджелесе мафией?

— Бюро, — отвечал Ямми.

Когда они вернулись в Калифорнию, режиссер решил дать талантливому японцу уникальный шанс. Вечеринка состоялась в расположенном в пустыне тайном, уединенном особняке, о котором прекрасно знали все, кто хоть что-нибудь значил в киноиндустрии. Ямми запомнились мужчины и женщины, взирающие большими, словно «летающие тарелки», глазами на белую гору посреди банкетного стола, но даже он знал, что эта гора отнюдь не свадебный торт. К услугам присутствующих были полуобнаженные девушки, мальчики и свободные спальни, но большинство не могли отвести взгляда от белой горы. Через пять минут все, кроме Ямми, испытывали непоколебимую уверенность в себе, но то и дело натыкались на мебель и несли несусветную чушь.

— Тебе не следует удивляться по поводу шефа лос-анджелесского отделения бюро, — раздался сзади голос режиссера, подошедшего неверным шагом к Ямми. — Фэбээровцам же надо получать сведения, кого необходимо убить в Колумбии и Боливии. А откуда взять такую информацию, если не от мафии в Лос-Анджелесе, которая покупает наркоту оптом? Можно их арестовать, но тогда иссякнут источники разведданных. Вот почему шеф сегодня здесь. — Режиссер, наверное, думал, что едва заметно кивнул в сторону крепкого коротышки, хотя на самом деле тряхнул головой, словно заржавший конь.

Главный лос-анджелесский фэбээровец тем временем протянул руку и заграбастал полную пятерню от белой горы.

— Вот это и есть свобода, — вздохнул режиссер.

На следующий день, в подавленном состоянии, оттого что не воспользовался золотым шансом сделать карьеру и не свел дружбу с мафией во время кокаиновой оргии, Ямми решил, что в нем нет того, что требуется для успеха в Лос-Анджелесе, и упаковал чемоданы.

Оказавшись с мамой в Сендае, он позвонил приятелю, работающему в киноиндустрии в Токио. Приятель умудрился снять игровой фильм о свихнувшемся мастере пирсинга, который убивал все, что двигалось, кроме своего домашнего хомячка, за которого в конце концов и отдал жизнь. Кино с треском провалилось, но какое это имеет значение? Приятель среди прочего бессмысленного существования все-таки сделал один художественный фильм. Ямми нанес ему визит в токийском районе Шинбаши.

— Послушай, — сказал приятель после пяти бутылок саке, — в наши дни есть всего один способ снять фильм — найти инвесторов…

Ямми закончил за него мысль.



Что ж, фаранг, полагаю, ты уже и сам догадался, что произошло дальше на японщине: славный Ямми впал в алкогольную депрессию, и потребовалось десять лет, чтобы он поддался неизбежному. Надо отдать должное Ямми — он чуть не разбогател. Но, как многие начинающие бизнесмены в моей стране, сделал роковую ошибку: предпочел покупать товар у армии, а не у полиции. Более того, приобрел какие-то занюханные десять килограммов у злейшего врага полковника Викорна генерала Зинны, поэтому мой шеф его схватил и готовил показательный процесс, в ходе которого будет неизбежно вынесен приговор — двойной укол нашему герою. (Отдавая дань моде в индустрии казни, мы отказались от пули в пользу инъекции, хотя один лишь Будда знает зачем — ведь приговоренные не чувствуют, как девять граммов входит им в затылок. Дело не в гуманности — все это лишь дань новым веяниям щепетильности. Я лично предпочел бы горячий свинец в мозжечок, чем медленное химическое засасывание в вечный сон. А ты что думаешь по этому поводу, фаранг?)

Как видите, все складывалось не в пользу Ямми. Но пять минут назад положение изменилось. И случилось это в ходе моего героического визита в его камеру в Лард-Яо — нашей самой большой тюрьмы на девять тысяч заключенных, построенной японцами во время Второй мировой войны в качестве концентрационного лагеря.

Представьте долгую, изнуряющую зноем поездку в место посреди тропического края света. Но вот появление приятной густой растительности дает знать, что начитается территория огромного государства заключенных.

Постойте, почему здесь такая ужасная вонь? Ах вот в чем дело — здесь находится отстойник нечистот, куда загоняют непослушных заключенных и заставляют часами, а то и днями стоять по шею в зловонной жиже. Не хотел бы я в ней утонуть.

Ладно, зажмем нос и проявим немного терпения… И вот уже меня обыскивает краснолицый тюремщик и ведет в комнату для посетителей, где я сажусь на единственный деревянный стул. Затем появляется Ямми в наручниках и цепях на ногах — японец приятной наружности лет сорока пяти, с красиво редеющими волосами и выражением мрачной решимости на лице, как у истинного художника, который понимает, что настоящее искусство недоступно современной культуре.

Для него стул не полагается, поэтому он остается стоять. Я рад, что принес ему фантастически хорошую новость, и чувствую, что Будда мною доволен, раз я стал инструментом спасения этого человека. Теперь представьте мое смущение, когда, выслушав набросанный мною в общих чертах непреодолимо заманчивый бизнес-план Викорна, он ответил «нет».

— Но, Ямогато-сан, — заторопился я, — может, я недостаточно ясно выразился? Давайте поставим все точки над i. Пройдет несколько недолгих недель, и ваше дело поступит в суд. Не имеет значения, признаете вы свою вину или нет, против вас достаточно улик. Даже если бы их не было, полковник Викорн знает, как добиться обвинительного приговора. Вас приговорят к смертной казни, после чего вы проведете несколько лет в камере смертников. Вас изнасилуют белые, а тайцы сочтут несчастным изгоем и не позволят питаться свежими тараканами, таким образом, лишив единственного источника протеина. Скорее всего вы смертельно заболеете задолго до того, как вас привяжут к столу, готовя к последнему уколу…

— Прекратите! — прервал меня Ямми. — Вам не удастся меня запугать. Я решил покончить с собой. — Самурайским жестом он провел большим пальцем левой руки по низу живота. — Я уже раздобыл нож.

— Но, Ямогато-сан, — не отступал я, — разве я недостаточно ясно объяснил: вам ни к чему себя убивать. Я пришел, чтобы вытащить вас отсюда.

— Я не хочу отсюда выходить. К чему? Вам, тайцам, неизвестно понятие чести. Я так и так собирался совершить самоубийство, раз нет возможности снять художественный фильм. Если вы меня выпустите, то кем я буду?

— Хорошо оплачиваемым порнографом.

— Я не хочу быть треклятым порнографом. Я художник.

Изумленный, сбитый с толку, рассерженный и в то же время под впечатлением от услышанного, я достал мобильный телефон и стал названивать полковнику.

— Ну и пусть будет художником себе на здоровье, — ответил Викорн. — Он сможет использовать одновременно десять кинокамер, если ему так нравится. Снимать между минетами прилунение. Уставить свою дурацкую студию цветами и развесить на стенах офорты. Проявлять полную свободу художника, только бы хорошо показывал, как извергается сперма, и эта мура продавалась бы в Европе и Америке.

Я все это передал Ямми, и тот, хоть и продолжал сердиться, смотрел на меня со все большим интересом.

— Я подумаю.

— Вот вам мой мобильный телефон. — Я проявлял божественную выдержку. — Если любезно решите принять наше скромное предложение о сотрудничестве, пожалуйста, нажмите кнопку автодозвона, и вам ответит полковник Викорн.

В такси я позаимствовал мобильник у водителя и позвонил шефу. Тот поставил пять тысяч бат на то, что Ямми позвонит ему в течение пяти минут. Я поставил такую же сумму, утверждая, что успею добраться до полицейского участка, потому что Ямми — упрямый тип, японец суицидального склада характера, чья честь потребует не менее получаса, чтобы сложить оружие.

Но телефон зазвонил только после девяти вечера. Полковник отдал мне трубку, потому что Ямми не говорил по-тайски.

— Я прошу права самостоятельно разрабатывать сюжетную линию. У большинства порнофильмов глупейший сценарий, если он вообще есть. Мне нужны настоящие сюжеты.

Когда я перевел, Викорн, уступая, устало махнул рукой.

6

Прошлой ночью ко мне приходила Дамронг. Я знал, что это произойдет, какого бы цвета я ни надел пижаму и сколько бы раз ни поклонился Будде в нашем самодельном святилище с китайскими фонариками — изобретение Чаньи. Словно освободившись от тела, я ощущал в кровати одновременно и Дамронг, и зародыша Пичая. Необходимость таиться только распаляла желание. Я еще попытался пробормотать: «Нельзя разбудить Чанью», — как губы Дамронг коснулись моего подрагивающего члена.

Не связанная пространством и временем, она предстала во множестве обличий: обнаженная, полуобнаженная, в черном бальном платье с серебряными украшениями, без майки, в облегающих джинсах. Распущенные черные волосы то прикрывали, то оставляли открытой грудь. Она то склонялась надо мной в смиренной покорности, то повелительно возвышалась, требуя полного подчинения. Главной же во всем этом была сексуальная власть призрака, каким-то образом способного воздействовать из потустороннего мира на мои гормоны.

Мужчины, буду с вами откровенен: ничто не сравнится по эротическому накалу с тем ощущением, когда тебя трахает привидение.

Когда Дамронг закончила, я поднялся и поплелся во двор окатить водой свое горящее в лихорадке тело. К счастью, Чанья по-прежнему спала, когда я тихонько проскользнул обратно и лег подле нее.

Но вернемся к нашему рассказу. Я воспользовался допуском полковника Викорна, чтобы проникнуть в самые глубины государственной базы данных. Стоило мне ввести номер удостоверения личности Дамронг, как передо мной всплыло удивительное имя —  Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что значит это странное сочетание слогов. Я пробовал разные варианты один за другим, прежде чем меня осенило — это фамилия Бейкер. Вооруженный таким ключом, я сделал несколько запросов и обнаружил, что тайская фамилия Дамронг — Тарасорн. Больше пяти лет назад она вышла замуж за американца Дэниэла Бейкера и согласно данным иммиграционной службы уехала жить с ним в США, но через пару лет вернулась на родину. На официальных документах она до сих пор была обязана расписываться как миссис Дамронг Бейкер, и именно это сочетание имени и фамилии будет стоять в ее свидетельстве о смерти.

Из базы данных я узнал номера карточки социального страхования и паспорта мистера Дэниэла Бейкера. Позвонил в иммиграционную службу и запросил, не въезжал ли он в последнее время в Таиланд. Сомнительное предположение, но как знать… Затем набрал номер Кимберли в отеле «Гранд Британия» и сообщил ей номер страхового свидетельства Бейкера.

Должен признаться, агент ФБР отреагировала быстрее, чем тайские службы. Через полчаса перезвонила мне и, немного задыхаясь, сообщила:

— Так вот, не исключено, что это хорошая зацепка. У Дэна Бейкера судимость за сутенерство.

— За сутенерство? — Я по достоинству оценил информацию. — Не за порнографию?

— Нет. Но в наше время порнография часто является частью сутенерства, во всяком случае, в США.

— Дальше.

— Дамронг судили в Форт-Лодердейле во Флориде за содержание публичного дома. Обоих признали виновными. Ему дали двенадцать месяцев тюрьмы плюс год испытательного срока. Она получила шесть месяцев, но ее выслали из страны.

— Когда?

— Более четырех лет назад. — Кимберли помолчала, затем продолжила: — И сразу после этого она, должно быть, устроилась на работу в ваш бар.

— Да. Нам всегда казалось, что для нас она товар слишком высокого качества, — сказал я, преодолевая внутреннее сопротивление. — Видимо, Дамронг решила воспользоваться нашим заведением как трамплином, пока не акклиматизируется снова в Бангкоке. Серьезное падение после Штатов.

— Ничего не могу сказать по этому поводу. Проституткам и в США живется не сладко.

— Что-нибудь еще?

— Я над этим работаю. Дело оставило след. Было много шума в прессе, поскольку оказались вовлечены некоторые «отцы города».



Миссис Дамронг Бейкер: несоответствие имени и фамилии говорило само за себя. Я звонил в иммиграционную службу еще пять раз, прежде чем убедил тамошних лентяев оторвать задницы от стульев. Когда они на это решились, им всего-то и потребовалось вбить в свою базу данных номер паспорта Дэна Бейкера. В конце концов на моем столе зазвонил телефон.

— Он в Бангкоке.

— Как турист?

— Нет. Получил лицензию на преподавание английского в качестве иностранного. Ежегодно продлеваемая виза, разрешение на работу, обязан каждые три месяца регистрировать адрес проживания.

— И где он живет?

— Сой Сукумвит, номер двадцать три.

Я вызвал своего помощника Лека и, пока его дожидался, подошел к окну посмотреть на улицу. Молодой монах, которого я в воображении называл «интернет-монахом», переходил улицу, направляясь к интернет-кафе. Я проследил, как ярко-шафрановое одеяние исчезло за дверями, и тут прибыл Лек. Мы взяли такси.

— Хочу знать, лжет он или нет, — пояснил я своему помощнику. — Понаблюдай за ним, когда он станет отвечать на вопросы.

Все бангкокские таксисты знакомы с магией, но наш оказался в этом деле корифеем. На зеркальце заднего вида, загораживая середину внешней реальности, висели гирлянды в честь богини путешествий Мае Янанг. Надо упомянуть, что существуют два способа избежать смерти на наших дорогах: поп понг и пугач. Пугач предполагает такие безотрадные приемы как медленная езда, пристегнувшись ремнем безопасности. Мы предпочитаем первый способ, обеспечивающий ездокам нерушимую духовную защиту. Если сделать все правильно, поп понг не только сохранит вашу жизнь, но и жестоко накажет тех, кто ей угрожает. В этот момент наш водитель как раз с гордостью рассказывал историю о лихаче, который подрезал его на прошлой неделе и через пять минут был раздавлен цементовозом.

— В блин, — расплылся он в злорадной улыбке и указал на потолок.

— А шофера насмерть? — поинтересовался Лек.

— Подчистую.

— У него не было амулетов?

— Не поверите. Амулет салика был зашит под кожу.

— И все равно погиб?

Таксисте выражением «а-то-как-же-иначе» снова показал на потолок.

— Аварии не случаются просто так, они коренятся в прошлом. — Он ткнул большим пальцем себе за спину, имея в виду то самое прошлое. — Гам. Карма.

Мы посмотрели на потолок, где некий астрологический гороскоп обеспечивал удачу, здоровье и защиту от дорожной полиции. Надписи были сделаны не на тайском, а на древне-кхмерском — языке кхом, который существовал в незапамятные времена.

— Вы пользуетесь моорду?[7] — поинтересовался Лек.

— А как же — кхмерским моорду. Что знают тайские пророки? Вся магия пришла к нам от кхмеров. — Водитель сдвинулся, чтобы Лек мог лучше разглядеть. — Я убедился в этом после цунами. А раньше относился к таким оберегам чой-чой — наплевательски.

— Из-за привидений?

— Конечно. Понимаете, люди не сознают, что большинство тайцев, которые там погибли, вообще не из Пхукета. Они из Крунг-Тепа и севернее. И призраки белых фарангов тоже хотят домой. Поэтому мертвецы являются сюда и осаждают самолеты и отправляющиеся в Исаан автобусы. Мой сменщик, который ездит на этой машине в ночную смену, жалуется, что ему страшно. Он взял группу пассажиров из четырех или пяти человек, отвез в Дон-Муанг,[8] а когда обернулся, чтобы принять плату за проезд, их там не оказалось. В другой раз было еще хуже: он посадил пассажиров в темноте, а когда в конце поездки включил свет, увидел, что они совершенно сгнили, глаза болтались на жгутиках нервов и колотили по щекам. Еще был случай: его наняли фаранги, которые не понимали, что умерли, искали близких людей, плакали. Это было ужасно. В таких ситуациях необходима профессиональная помощь.

Лек в знак согласия мрачно кивнул. Мне становилось неуютно, когда проявлялась эта сторона души моего помощника-транссексуала, и я отвернулся к окну, за которым угарный газ был лишь слегка разбавлен воздухом. Мы наткнулись на привычную пробку на перекрестке Асок и Сукумвит, где застрявшие в заторе машины обходил подросток лет десяти с чумазым и подчеркнуто несчастным лицом. Он притворился, будто протирает ветровое стекло сломанной щеткой «дворников», и тут же протянул руку. Когда я открыл окно, чтобы дать ему десять бат, в салон ворвалась жаркая отрава и таксист нравоучительно заметил: