— Одно из имен, — ответила она после некоторой паузы.

Викорн улыбнулся и кивнул.

— А теперь спроси, кем он был на самом деле?

— Секретная информация. — Гостья произнесла это медленно, взвешенно и вежливо.

Полковник вновь кивнул. Молчание моего босса показалось ей непонятным, и она покосилась на Хадсона.

— Люди в этой части света могут выражаться весьма иносказательно, — объяснил тот. — Господин Викорн подразумевает, что, согласно его образу мыслей, который вы, в зависимости от вашей точки зрения, назовете либо феодальным капитализмом, либо «реальной политикой»,[53] мы с вами — нищие рабы, которых он способен двадцать раз купить без ущерба для своего кармана, и занимаемся расследованием смерти человека, который приехал в страну под вымышленным именем, поэтому для следственных действий Митча Тернера вообще не существует. Так что не стоит рассчитывать на сильную поддержку.

Я пришел в восторг от того насколько быстро наша гостья адаптировалась к ситуации: подтянула стул к письменному столу Викорна и села. Подалась вперед, слегка улыбнулась:

— Митч Тернер — один из псевдонимов работавшего нелегально агента, который имел резидентуру на юге страны, был убит в гостиничном номере и обнаружен присутствующим здесь детективом. Сама я его не знала. — Взгляд в сторону Хадсона.

— Я тоже. Он еще новичок. Навязали на мою голову, когда я находился в Штатах. Должен был познакомиться с ним в ту самую неделю, когда его убили.

— Из полученной информации я заключила, что он был блестящим сотрудником, может быть, даже слишком. Досье рекомендовало использовать Митча Тернера на аналитической работе. У Тернера была нулевая сопротивляемость к алкоголю, что представляло угрозу безопасности, и склонность путать легенды. Меня направили сюда не просто потому, что убили нашего агента, но и потому, что обнаружился след «Аль-Каиды», наличие которого, полковник, вы так наглядно доказали при помощи пальцев и волос.

— Он путал легенды? — удивился Хадсон. — Я этого не знал.

— Боюсь, именно так. — Она повернулась ко мне, будто от меня хоть что-то зависело (хотя я по крайней мере говорил по-английски). — Профессиональный риск, особенно этой опасности подвержены те, кто теряет ощущение собственной личности. Люди долго живут в соответствии с легендой и превращаются в то, чем являются по легенде. На этот счет имеются научные исследования. Иногда предыдущая легенда прорастает в последующую — в конце концов, личность не что иное, как постоянное повторение культурных импульсов. Еще у него была неустроенная личная жизнь, но этим страдает каждый секретный агент. Человек жаждет интимности, но какая может быть интимность, если он представляет собой государственную тайну? Жертвы, которые мы требуем, не всегда посильны для наших менее стойких сотрудников. К тому же его склонность к религиозному поиску отнюдь не облегчала ситуацию. Мне сказали, что Митча взяли, потому что он владел японским и обладал высоким коэффициентом умственного развития, однако в управлении у него не было шансов продвинуться. Его рассматривали как потенциальную обузу и кандидата на ранний уход в отставку. Гуманнее сказать, что он был человеком слишком широкого ума, прирожденным либералом, а к нам поступил в результате романтических поисков себя самого. Если вспомнить конкретные заслуги, то следует признать, что смерть от рук «Аль-Каиды» важнее его самого. Мы готовы вернуться к этой теме?

— Конечно, — снисходительно улыбнулся Викорн.

Агент ЦРУ — она мне представилась как Элизабет Хэтч, но кто знает ее настоящее имя? — в знак признательности кивнула.

— «Аль-Каида» расправилась с Митчем Тернером, потому что знала, кто он таков, но у нас нет свидетельств его контактов с помянутой организацией. Его немногочисленные попытки внедриться ни к чему не привели. С чем мы имеем дело: с похищением нашего человека или с провалом попытки внедрения? Может быть, он искренне хотел перейти на их сторону, но фундаменталисты ему не поверили? Мы перехватывали все, что касалось его общения. Митч переживал личный кризис. Нам необходимо знать, что творилось у Тернера в голове и каковы были истинные намерения — поминутно. Вы — единственный человек, который способен нам помочь. Таково положение дел.

С восхитительным хладнокровием она извлекла из кармана фотографию и показала мне. Я от неожиданности подпрыгнул, показал на снимок Викорну, тот, в свою очередь, вскочил на ноги. Митча Тернера запечатлели уже перевернутого, когда открылось кровавое месиво освежеванного тела.

Надо сказать, что Элизабет ловко разыграла козырную карту без намека на торжество. Ровным ледяным тоном продолжала:

— Не спрашивайте, как я заполучила фото, а я не стану интересоваться, почему вы скрыли снимок. — Хэтч с любопытством покосилась на кусочек картона. — Не могу сказать точно, почему вы так поступили. Но согласитесь, это сильно осложнило ситуацию. — Элизабет кивнула в мою сторону: — На этом пока все. В данной операции вы будете нашим человеком. И, видимо, скоро вам снова придется отправиться на юг. Можно ли на этот раз рассчитывать на письменный рапорт? Если ваш полковник не возражает, предпочла бы, чтобы вы подали его лично мне.

— Это необходимо? — спросил я Викорна.

Тот неохотно кивнул:

— Таковы условия сделки. Они обещали не трогать Чанью до тех пор, пока мы будем им подыгрывать.



Вечером, прежде чем лечь в кровать, я выкурил длинную, толстую сигарету с марихуаной, встал на колени перед статуэткой Будды, которую хранил на полке в своей берлоге, и сосредоточил ум на том, чтобы вступить в связь с духовным братом Пичаем. Как правило, личные ритуалы обставляются привычными талисманами и сопровождаются особенными фразами. Я отбросил всю мишуру и обратился непосредственно к высшей полицейской интуиции Пичая, что на человеческом языке звучало примерно так: «Какого черта мне делать дальше?»

Он явился ко мне, излучая обычное золотое сияние. Мы стояли вдвоем на высокой горе, над которой с необыкновенной скоростью проносились облака. Благодаря мощной энергетике этого места в ушах стоял космический рев. Пичай показал мне на облако, тут же принявшее форму дугообразного, остроконечного силуэта выпрыгивающей над волной гигантской рыбы. Пичай пытался что-то настойчиво объяснить, но его голос утонул во вселенском шуме…



На следующее утро я привел Чанью в одну из наших комнат для клиентов и заставил раздеться до пояса. Должен признаться, я не устоял перед соблазном дотронуться до ее левой груди, над которой замер в прыжке изящный дельфин.

— Где ты это сделала?

Она недовольно покачала головой;

— Не скажу.

Я потер ее сосок между большим и указательным пальцами, словно денежную купюру, и от этого он стал набухать.

— Если мне не удастся найти, кто на самом деле убил Митча Тернера, бешеные затеют новую войну.

— Я сказала, проваливай!



Может быть, Пичай имел в виду не дельфина Чаньи, может быть, вообще не дельфина. Но это была моя единственная зацепка.

ЧАСТЬ VI

ТАТУ

ГЛАВА 33

Сегодня мне до смерти надоел Пайсит и я переключился на канал общественного вещания, где известный и глубокоуважаемый Фра Титаника рассуждал о взаимообусловленности всего в мироздании. Признаю, предмет не каждому по душе (передача не самая популярная в Таиланде), но эта доктрина лежит в основе буддизма. Видишь ли, милый читатель (только без обид, я вовсе не намерен тебя оскорбить), ты представляешь собой разваливающееся соединение случайностей, собранных воедино без умысла и без смысла. Не существует никакого единого стержня — все взаимосвязано: твое тело зависит от окружающей среды, мысли — от вещающих в эфире недоумков, эмоции в основном порождает змеиная составляющая твоей ДНК, интеллект — химический компьютер, который в миллион раз медленнее самого примитивного карманного калькулятора, и даже твоя лучшая сторона — широчайшая социализация — немедленно рассыпается, если от тебя уходит жена с детьми и деньгами с общего семейного счета, или наступает спад в экономике и тебя увольняют с работы, или тебя призывают на какую-нибудь идиотскую войну, или объявляют, что у тебя опухоль в мозгу. Погружение в аморфную трясину жалости к себе, тщеславия и отчаяния не только свидетельствует, что личность — это вершина высокомерия, но также доказывает, что мы, кроме всего прочего, самые заблудшие существа (с рождения до смерти в постоянном состоянии гипноза). Проткните воздушный шарик — и что получите? Пустоту! Речь идет не только о нас — эта всеобъемлющая доктрина охватывает весь наделенный сознанием мир. Наклейка на бампере едущей впереди машины: «Страх выбросить что-то из головы не дает выбросить из головы страх, который препятствует тому, чтобы выбросить из головы все остальное». Сегодня достойный Фра в очень хорошей форме.

— Возьмите, к примеру, улитку. Какие эгоистические переживания привели существо к такому состоянию? Вам доступно ощутить ярость улитки? Разочарование таракана? Или надменность муравья? Если так, вы близки к просветлению.

Как я уже говорил, такие рассуждения не всем по душе. По зрелом размышлении, мне, пожалуй, ближе Пайсит. Но и в словах достойного Фра тоже что-то есть. Сделайте всего два шажка в божественном искусстве буддийской медитации — и окажетесь на неизвестной планете. Нужды и страхи, которые казались сутью вашего существа, оборачиваются не более чем сбоями программного обеспечения (даже неизбежность смерти предстаете иной точки зрения). Вы не обнаружите там никакого смысла. Но где же он? Ох!

Однако вернемся к нашему расследованию.

Как-то великий Шерлок Холмс задался вопросом: «Где умный человек спрячет лист дерева?» Конечно же в лесу! Где умный сыщик примется искать одаренного художника нательной живописи с талантом мастера акварели в традициях школы дзэн-буддизма? Уж конечно не в Сонгай-Колоке. Тридцать девятая сой или Сукумвит — более реальное предположение. Там все клубы принадлежат японцам. И поскольку мы все еще пользуемся свободой слова, то на дверях можно зачастую встретить объявления, отражающие политику менеджеров — не пускать никого, кроме японцев. Я надел свой лучший выходной костюм (часы показывали половину десятого вечера пятницы) и пошел по улице, пока не оказался в украшенном бархатцами искусно спланированном храме Будды. Там я воздел руки в благочестивом приветствии и молча попросил наставить меня.

Стараясь сосредоточиться, я несколько раз прошел по улице туда-сюда и, абсолютно ничем не руководствуясь (молчаливая интуиция всегда самый надежный источник информации), постучал в красную дверь. Заскрипела задвижка, и на пороге появилась разодетая мамасан. Я объяснил, почему в ее интересах и интересах ее хозяина впустить меня внутрь. Она склонилась к тому, чтобы согласиться со мной.

И вот я уже в излюбленном в заведении сексиндустрии антураже; смахивает на мрачное подземелье маркиза де Сада, но рядом горный хребет из папье-маше с пластмассовыми цепями, как у Уолта Диснея, костюмы, как у гейш (если честно, наши девушки не умеют их носить — забывают о некоторых ограничениях), а шлюхи — из Исаана. Меня сразу провели в глубину зала, откуда я украдкой бросал взгляды на клиентов и девушек в разных стадиях любовного самообнажения.

Прикованная к скале из папье-маше проститутка (неподалеку в норе притаился дракон) была абсолютно голой и старалась выглядеть не слишком скучающей, когда ее хлестали кнутом и капали на грудь расплавленным воском. В ее лице не обнаружилось никакой развращенности. Она улыбнулась мне (завтра с точно такой же счастливой улыбкой девушка будет торговать на улице манго), глаза спрашивали, не хочу ли я ее. Я уже собрался покачать головой, но тут заметил змейку вокруг ее пупка. Тусклое освещение клуба не позволяло оценить по достоинству великолепную работу, и пришлось попросить света. Я был явно не первым, кто обратился с подобной просьбой, потому что в руках у мамасан немедленно появился фонарь («хитачи» на аккумуляторах). При ближайшем рассмотрении и без увеличительного стекла стало ясно, что мои сыщицкие подозрения оправдались. Чешуйки отливали разнообразнейшими оттенками зеленого, темно-синий раздвоенный язык лизал пупок, спинку дракона украшали искусно нарисованные крылышки. Не огромные и неуклюжие, какими обычно снабжают чудовище, сраженное святым Георгием, а изящные, бесплотные движители из восточного мифа. Я решил, что попал куда нужно, и потребовал, чтобы девицу немедленно освободили от цепей.

Как только подтвердил, что готов платить, девушка, которую, как оказалось, звали Дао, без посторонней помощи выскользнула из оков. Она не испытала ни малейшей потребности одеться, и вскоре мы вместе сидели на обитой скамье в глубине клуба неподалеку от таких же скамей, где беспрестанно шевелились тела. Я знал, что мамасан будет спокойнее, если стану вести допрос, хотя бы изображая любовные ласки, а Дао избавила меня от профессиональной сдержанности, положив мою правую ладонь на свою левую грудь, с которой я аккуратно снимал застывшие хлопья воска. Девушка пощупала мой член, желая убедиться, что ее тело, как обычно, оказывает необходимое коммерческое воздействие (результат оставляю без комментариев), а я в это время романтически шептал ей в правое ухо: «Где в Таиланде можно сделать такую превосходную татуировку?»

Дао признательно улыбнулась, словно я похвалил ее новое платье, и продемонстрировала другие татуировки. Но для этого ей пришлось встать на скамью на колени и повернуться ко мне задом. Я увидел двух драконов, нарисованных с изрядной долей юмора и настолько воздушных, что они казались легче облаков, — настоящий шедевр нательной живописи. Если бы я захотел выколоть на себе драконов, ведущих битву за обладание моими половыми органами, то, безусловно, предпочел бы таких же. Эти бились не на жизнь, а на смерть, отстаивая свое право на темный мысок на теле девушки.

— Потрясающе! — восхитился я, и она положила мою руку себе на влагалище, а на случай, если до меня не дошло, еще и сообщила об этом. — А как насчет татуировок?

— Поласкай меня там и скажи, чего тебе хочется. Я гораздо лучше работаю, когда возбуждена.

Когда происходит подобный контакт (чего уж греха таить), во все участки нервной системы мужчины поступает первозданный сигнал. Требуется очень большая изворотливость, чтобы оторвать сознание от промежности и направить ход мысли чуть выше по позвоночному столбу.

— Все в порядке, можешь трахнуть меня прямо здесь. Босс — богатый японец, откупается от полиции, мы можем делать все, что угодно.

— Все-таки как насчет татуировки?

— Поговорим за делом. Я вся горю.

— Не могу — стесняюсь.

— Тогда отведи меня куда-нибудь.

— У меня не стоит.

— А там что? Палка — не согнуть?

— Это я придуриваюсь.

Разочарованно:

— О!

— Просто сделаем вид. Этого вполне достаточно.

— Что тебя заводит?

— Поговори со мной о татуировках. Заплачу, как если бы у нас все получилось.

— О татуировках? М-м-м… Ты же даже не японец. Один клиент заставил меня их сделать, — прошептала Дао, не забывая по-кошачьи тереться о меня бедрами, от чего я получал истинное удовольствие. — Он, разумеется, был японцем. Сказал, что ему нравится мое тело, но без татуировок я какая-то слишком голая. Пообещал, что будет желать меня намного сильнее и платить вдвое больше, если я соглашусь сделать татуировки, и я ответила: «Да». Так все и получилось: без татуировок он кончал за две минуты и уходил, а с ними никак не мог насытиться. Если уставал, просил подняться, смотрел на них, и у него снова вставит. Утверждал, будто мои татуировки — самые красивые из всех, что он видел за пределами Японии. Тот тип, что их наколол, — настоящий мастер.

— Как его имя?

— Тебе понравились драконы, лижущие сзади мое влагалище?

— Очень.

— На них потребовалась уйма времени. Он приходил каждый день в течение целой недели. Сначала сделал что-то вроде наброска, а потом раскрасил. Ему приходилось быть очень осторожным. Ну понимаешь, чтобы не занести инфекцию.

— Было больно?

— Не очень. Мастер тату пользовался длинными бамбуковыми японскими иглами. У них есть какое-то особенное название. Я боялась, но он был очень нежен. Каким-то странным образом меня возбуждал.

— Как его звали?

— Клиента?

— Нет, художника.

— Не могу припомнить. Иши или Икиши. Или Витакиши. А может быть, Ямамото — забыла. Скажи мне какую-нибудь непристойность, а то я теряю сосредоточенность.

— Как фамилия клиента?

— Толи Хонда, толи Тошиба.

— Понятно, не хочешь ответить.

— Таковы правила. Так ты будешь выражаться?

Выражаться? Странная просьба. Благодаря профессии я не имел возможности отточить это мастерство. И вообще, со времени инкарнаций в буддийском университете Наланда секс творил со мной странные вещи. При всем моем уважении, фаранг, должен тебе заметить, что вы, белые, зря потратили две тысячи лет, занимаясь несусветной чушью, когда пытались подавить половое влечение. Смысл воздержания от вступления в брак вовсе не в этом. Нет, сэр, au contraire, — в сублимации. Разжечь огонь, довести до невыносимого жара, и пусть пар из котла ударит в чакры и поднимется в голову до соцветия лотоса с тысячью лепестками. В такие мгновения я всегда вспоминал о математике. Разумеется, о буддийской математике. В Наланде мне потребовалось всего пять коротких жизней, чтобы возвыситься от выносящего помои неприкасаемого до любимого ученика настоятеля. Когда орды Великого Могола ломились в ворота и истребляли монахов по всей Индии, пятеро из нас безмятежно трудились над восстановлением у себя ноля в доведийской[54] традиции в роли числового символа нирваны (числа ом, если это что-нибудь говорит). В таком качестве ноль представляет собой не только Ничто (невелико открытие, украденное у нас арабами, за которое они еще требуют к себе уважения), но также Все и любую величину между двумя этими крайностями. Мое открытие состояло в том, что, заключенное в уравнении, это число постоянно меняет значение и таким образом со скоростью мысли решает задачу и вновь ее воздвигает. От трансцендентной математики мало пользы при подсчете семейного бюджета, но она остается сутью всего изреченного.

— Что ты там шепчешь? — поинтересовалась Дао.

— Все и ничего.

— Ты романтик? У меня сто лет не было клиентов-романтиков. Хочешь обладать мной вместе с другой девушкой? У тебя есть жена? Можешь оттягиваться. Властвуя надо мной.

— Я не женат.

— Тогда хочешь поиграть со мной вместе с другим мужчиной? Можете трахать меня одновременно в два смычка. Это будет стоить в два раза дороже — или, скажем, на пятьдесят процентов больше, чем в одиночку.

— У него есть мастерская?

— У кого?

— У художника?

— Нет. Он каждый раз приходил домой к моему клиенту. В нем было что-то такое особенное. Непохоже, чтобы он вообще мог владеть мастерской.

— Какая именно особенность?

— О чем ты сейчас думаешь?

— Об оме.

— Так зовут твою жену?

— Ты же слышала, что я не женат. Он делал татуировки другим девушкам?

— Нет. Работал вроде как только для моего клиента. Другие японцы завидовали моим наколкам, но он не рассказывал, кто их делал. Правда заводят?

— Угу.

— Ты вот что — перенеси меня на другую скамью. Там сможешь смотреть на них в зеркало.

Почему у меня возникло ощущение, что татуированная красотка проделывала все это и раньше? С сыщицким усердием я стал разглядывать двух драконов, которые благодаря зеркалу были теперь у меня на виду. Дао шевелила ягодицами, и они исполняли что-то вроде танца — систола, диастола: явный намек на вдох и выдох мироздания.

Дао совершенно задохнулась и медленно слезла с меня.

— Взгляни на меня: я вся в поту. Вконец меня измочалил, а сам даже ширинки не расстегнул.

— Извини. Занимался самоочищением. Посиди у меня на коленях, хочу как следует рассмотреть дракона у тебя на животе. Очень хотел бы наколоть себе такого же. Удивительно, что образ сохраняется, даже когда ты сгибаешься пополам.

— Просишь, чтобы я помогла его найти?

— Это возможно? У тебя есть какие-нибудь зацепки?

— Мой клиент приходил с другой девушкой — ее зовут Ду. Она работает в «Розарии». Я слышала, что он заставил ее сделать татуировку у того же типа, но это было еще до меня. Потом ее бросил, потому что ей исполнилось двадцать семь. Япошки не любят старух.

— Может, ты по крайней мере помнишь, какие были татуировки у художника?

— У художника? Это очень просто. На лице, руках и ногах — никаких. А остальное тело — что твой комикс: ни сантиметра без наколок. Ему нравилось работать со мной в одних шортах, так что я видела все. А однажды попросила раздеться догола, и вот что я скажу: его кожа раскрашена на девяносто процентов.

— И член тоже?

— Он особенно. Художник мне объяснил: если его член стоит, то на нем можно рассматривать картины морских сражений японцев с американцами, но я его видела только маленьким и сморщенным. Я ему сказала, что он может трахнуть меня за две тысячи бат — уж очень хотелось поглядеть на морские картинки. Но он ответил, что в этом плане женщины его не интересуют.

— Он что, голубой?

— Не говорил. Просто не занимается этим с женщинами. Ты же знаешь, какие япошки повернутые.

— Что-нибудь еще?

— Ужасно заикается. Сначала я решила, что он вообще не может говорить по-тайски, но затем поняла — свободно владеет нашим языком, только очень сильно запинается. И очень застенчив, словно всю жизнь просидел в джунглях и не знает, как общаться с людьми.

ГЛАВА 34

Все шлюхи в «Розарии» — внештатные работницы. Владельцы бара, полуграмотные тайцы, проявили коммерческую смекалку, какая не снилась и выпускникам бизнес-школ: позволили женщинам днем и большую часть ночи в одиночку спокойно сидеть за стойкой или за столиком, заплатив всего за чашку кофе или стакан апельсинового сока. Тогда как все проспекты предупреждают туристов, что стоит им войти в такое заведение, и на них непременно набросится небольшое войско алчущих наживы и бессовестных проституток — отнюдь не поголовно молодых и не очень-то вымуштрованных работодателями и сутенерами. Так что если клиент проснется среди ночи и обнаружит исчезновение кошелька вместе с дамой, то отыскать их будет очень и очень непросто. Как и следовало ожидать, в результате целая армия фарангов взялась просаживать деньги, заказывая напитки себе и дамам, потому что туристам искренне хотелось проверить, насколько бессовестны здешние девицы. Успех оказался оглушительным, и через пару лет в похожем на амбар доме разместилось кооперативное предприятие. И хотя его внешний вид остался неказистым, владельцы не скупились на украшение интерьера и завели самое роскошное в нашей индустрии святилище Будды.

Передо мной появилась Сале — она шла мне навстречу через скопище мужчин от сорока до бесконечности и протискивалась между женщинами, живописно разодетыми в подделки дизайнерских вещей, которыми, фаранг, так громогласно недовольно твое правительство. Хотя, если выпала судьба сидеть в дерьме, фальшивку от настоящего не отличить. Доносившаяся из динамиков мелодия «Вы видели когда-нибудь дождь?» группы «Криденс клиуотер» была едва слышна на фоне общего шума. Окинув взглядом это столпотворение, я заметил, что в дверь продолжают просачиваться все новые и новые женщины. Пробираясь сквозь толпу, они включали свое очарование на полную мощность. Но Сале уже находилась здесь несколько часов и немного сникла. Она ушла в свободный полет после того, как в прошлом году мать вытурила ее с работы за то, что она, безобразно напившись, танцевала голой, пока не рухнула на скамейку и не уснула в чем мать родила. Подобно всем владелицам баров, Нонг отличалась склонностью к пуританству.

— Как идут дела? — спросил я, улыбнувшись, и, как принято, заказал двойную текилу.

Сале выпила спиртное одним глотком и поморщилась;

— Старею, Сончай. В этом месяце исполняется двадцать девять. Молодые девчонки успевают схватить за вечер двух, трех, а то и четырех клиентов. И, четырежды завалившись на спину на двадцать минут, зарабатывают по сто пятьдесят американских долларов. Они совершенно не похожи на мое поколение. Мы, отработав, напивались с клиентами в тайском баре. А эти снова и снова возвращаются за заказами. Не шлюхи — какие-то бизнесменши, оттого у них большие барыши. Некоторые даже имеют сайты в Интернете, переписываются с клиентами и встречают их в аэропорту. Подмяли под себя все дело — другим ничего не остается. Так нечестно.

— Хочешь, чтобы я попросил Нонг взять тебя обратно? Она мне не откажет.

Я снова заказал двойную текилу, которую Сале моментально выпила и покачала головой:

— Если честно, она была права, выбрав меня. Я в таком возрасте, что не сработаюсь ни с мамасан, ни с папасан. К тридцати годам надо уходить в свободный полет. Дело не в том, что у глаз появляются морщины и обвисают груди, — дело в том, как ты держишься. Даже самый тупой клиент понимает: это не девушка, это женщина. А они приходят сюда за девушками.

— Когда у тебя был последний клиент?

Застенчивая улыбка.

— Сегодня днем. Это лишний раз доказывает, что я не в состоянии конкурировать с молодыми. Мне приходится болтаться здесь днем, пока они еще спят.

— Азиаты попадаются? Что-то не вижу, чтобы их здесь было много.

Сале скользнула взглядом по моему лицу, но вопросов решила не задавать.

— Редко. Время от времени заглядывают корейцы. Недавно завернули два вьетнамца — здоровые, мускулистые ребята, наверное, наполовину американцы. Наследие войны. Бывали здесь и раньше, искали знакомых девушек. Может, еще придут.

— А японцы?

— Очень, очень мало. Те больше ходят в японские клубы на Тридцать девятую сой. Но зачем тебе это?

— Ищу необычного вида японца, от тридцати до тридцати пяти лет, татуировщика. — Сале пожала плечами. — Заикается, но говорит по-тайски. — Новое пожатие плечами.

— Меня бесполезно спрашивать. Ты же видишь, я слишком рослая для тайки. Азиатам не нравлюсь. Помнишь золотое правило?

— Всегда быть ниже клиента.

— Хочешь, спрошу у Тук. Она коротышка, нравится азиатам. И мне кажется, время от времени обслуживает японцев. Только не знаю, где она сейчас — может быть, с клиентом.

Я незаметно протянул Сале сто бат, а она сжала мне руку и соскользнула с табурета. Я заказал ей новую порцию текилы и оставил стакан на стойке дожидаться ее возвращения. Слева и справа от меня сидели женщины, но все они были с клиентами и уже соблазняли их, поглаживая по ширинкам — движением, очень похожим на то, каким Викорн ловил рыбу.

Толпа сделалась настолько плотной, что через минуту Сале исчезла из виду. А поскольку так и не появилась, я решил, что ее сманил клиент и она занялась более выгодным делом. Но вдруг меня сзади обхватили: улыбающаяся Сале стояла с подругой Тук. Я заказал еще одну текилу, и женщины синхронно опрокинули стаканы.

— Татуировщик — японец, — снова принялся объяснять я. — Заикается. Вроде тех япошек, что не могут разговаривать с людьми, — продукт высоких технологий.

Тук искренне хотела помочь. Наморщила лоб и переспросила:

— Татуировщик? А у самого есть наколки?

— Все тело в наколках: лицо, руки, ноги.

— И даже член?

— Давайте не будем отвлекаться. — Заказал еще спиртного.

— Не знаю, завелась бы я от этого или нет, — задумчиво протянула Сале. — Но явно постаралась бы сделать так, чтобы у него встал. Уж очень интересно посмотреть на рисунки. Что-то вроде видеоигры.

Я допил пиво и попросил еще. Спиртное, видимо, подействовало на голову, и мозг наконец вспомнил навык задавать косвенные вопросы.

— Знаете девушку по имени Дао? Она тоже занимается вашим ремеслом.

— Знаю дюжину с такими именами.

— У нее необычные татуировки: драконы вокруг пупка и на заднице.

Тук бросила на меня взгляд:

— Ах та Дао. Ну конечно, знаю. Жила с ней водной комнате. Нас было пятеро — тесниться приходилось здорово, и я каждый вечер видела, как она раздевалась. Забавные картинки. Другие девушки тоже хотели такие, но она не признавалась, кто их наколол. Крутила с японцем, который заставил их сделать, — брала с него вдвое больше, чем обычно: четыре тысячи бат за короткое время, восемь — за ночь.

— Ты видела ее клиента?

— Никогда. Он был очень осторожен. Наверное, работает здесь, в Крунгтепе, имеет жену и детей.

Внезапно Сале перешла на исаанское наречие, язык севера, который ближе к лаосскому, чем к тайскому. Я не понимал смысла, только заметил, что лицо Тук просветлело, и женщины захихикали. Затем посмотрели на меня и снова прыснули.

— Извини, — спохватилась Сале. — Ты знаком с нашим ремеслом и знаешь, что девушки время от времени слетают с катушек — буквально дуреют.

Она не хотела говорить прямо.

— Не понимаю.

— Понимаешь. Видел сотни раз. Девушка устает быть сексуальной рабыней, и у нее появляется желание самой завести сексуального раба. На прошлое Рождество мы с Тук вытрясли кучу денег из здоровых, толстенных, отвратительных немцев, к тому же очень деспотичных, а затем решили оттянуться на парочке миловидных тайчонков из какого-нибудь бара голубых у Суравонга. Вроде как отомстить за себя.

— Обошли пять баров, пока не подобрали такую парочку, как нам хотелось, — продолжила рассказ Тук. — Отвели в нашу комнату и поделили между собой. Покурили с ними яа-баа, чтобы они могли работать всю ночь и мы не зря потратили деньги. Но тебе ведь не это хочется узнать. Так вот, пока мы таскались по барам, то видели кучу всяких татуировок…

— А в одном из баров — богатых японок, и — странная вещь — татуировки им нравились не меньше, чем мужчинам-японцам. Художественные натуры. Они пришли туда, как и мы, нанять мужиков, но хотели непременно в наколках.

— И чтобы обязательно были на тех самых местах.

— Поэтому они заставили устроить парад наколок.

— Победителем оказался японец лет тридцати пяти. Женщины все время повторяли «донбури», «донбури». Мы сначала решили, что это «бури», то есть сигарета, но оказалось, что они имели в виду татуировку по всему телу. Это по-японски.

— У него в самом деле были такие наколки?

— Да. Он выиграл соревнования — татуировки оказались просто превосходными. Но сказал, что с женщинами не пойдет, мол, он не нанимается, а вышел только для того, чтобы продемонстрировать наколки.

ГЛАВА 35

Будем называть его Иши. Не важно, как я его обнаружил — пришлось обойти все бары голубых в районе Суравонга, — но я гнался по остывающему следу. Японец с потрясающими наколками и еще более впечатляющим расстройством речи возникал то в одном, то в другом месте, когда его посещало желание продемонстрировать свое тело. Однако, пользуясь барами как рекламой, продавал не себя, а искусство. Так я оказался в японском ресторане на Тридцать девятой сой. Но вас бы невероятно утомило, начни я подробно рассказывать обо всех звеньях цепочки, которая привела меня сюда: лавочник, шлюха, владелец бара, мамасан, вышибала, берущий на лапу полицейский, охранник.

Такие рестораны показывают в кино про японских гангстеров: плохо освещенные, со скамьями из темного дерева, с маленькими каменными кувшинчиками с теплым сакэ, не бросающиеся в глаза, где в хмельной атмосфере братья по духу открывают друг другу мужские секреты, где прислуживают девушки в отделанных оборками передниках и приседают в реверансе, хотя должны бы кланяться (не забывайте, они все-таки тайки), и где не считается зазорным вырубиться, перебрав спиртного, но ни в коем случае нельзя громко говорить.

Он сидел один перед бутылкой чистейшего сакэ прославленного винокуренного завода «Кошино Когиро». Заикание, такое безобразное, когда он был трезв, растворилось в красноречии, подогретом теплым спиртным. В соответствии с традицией чести и обрядом инициации якудзы последние фаланги мизинцев на обеих руках были отсечены. Он лишь что-то проворчал, когда я сел напротив, словно мое появление было неизбежным, и приказал принести еще один столовый прибор, чтобы я мог разделить с ним трапезу с его обенто,[55] на котором лежали сашими, златогузка, лещ и темпура[56] из креветок. Он заказал для меня суп мисо,[57] посмотрел в глаза с отчужденной враждебностью и сказал:

— Положите семгу на рис, полейте зеленым чаем, добавьте мисо и размельченную нори.[58]

Как ни странно, он оказался высок и симпатичен — человек, чью способность общаться с людьми окончательно подавил художественный гений. Разве получится с кем-то непринужденно болтать, если внутренний взор представляет эпические сюжеты на коже собеседника? Когда он предложил наколоть у меня на спине смеющегося Будду, но только если я соглашусь на тебори — иглы длиною в фут, а не на западную машинку, — стало понятно, откуда у него дефект речи. Изрядно подвыпив, мы пересели за стойку.

Если разговор сбивался с особенностей колористики и сюжетов на человеческом теле, он начинал говорить о бандах якудзы в Токио и Киото, но эти рассказы, на мой взгляд, содержали слишком много жестокости и преувеличений чуждой мне космологии. Вдруг почудилось, будто он рассказывает свою биографию. Но и тут на первом месте стояло искусство. Мой собеседник вспоминал, как постоянно приходилось убеждать очередного головореза, скажем, неудавшегося борца сумо с коэффициентом умственного развития не выше значения комнатной температуры, что ему ни к чему синие кинжалы от колен до промежности на обоих бедрах, зато подойдет изящно вьющаяся плеть розового куста с тщательно прописанными лепестками. В рассказах Иши города Японии представали средоточием киллеров, умело калечащих, запугивающих и убивающих. С наступлением темноты они выползали из подземелий, и у каждого не хватало хотя бы одной фаланги мизинца. Лишь немногих ему удалось уговорить — и то рискуя собственной жизнью — не уродовать себя ужасными клише. Но, так или иначе, его слава росла: в Японии даже гангстеры не чужды культуры. Услугами Иши пользовались главари банд. Он ел и пил в знаменитых закрытых клубах, где его вместе с заказчиками развлекали превосходно вымуштрованные гейши. Иногда приглашали сделать татуировку женщине — на пояснице или на животе. Влив в себя достаточно сакэ, он преодолевал комплексы и начинал вбивать в голову очередному крестному отцу якудзы, что его искусство — это не разновидность граффити, которое он ненавидел всей душой, а продолжение художественного наследия рисунка тушью Хокусая[59] и его предшественников.

В один из вечеров, когда все определяет карма человека, он умолил важного босса якудзы некоего Тсукубу, чтобы тот отказался от намерения наколоть на обеих руках изображения винтовки М-16 и отдал предпочтение виду на гору Фудзияма, снега и прочее. Понятное дело, что и Тсукуба и Иши были в стельку пьяны.

— Делай! — приказал гангстер.

— Где желаете? — поинтересовался художник.

— На лбу! — ответил мафиози, чем вызвал хор восторженных голосов.

Протрезвев наутро, Иши сообразил, что самое время уносить с родины ноги. Влиятельный гангстер с красочным видом на гору Фудзияма на лбу возжелал его крови. Естественным выбором человека подобного художественного дарования были бы Гонконг, Сингапур, Лос-Анджелес или Сан-Франциско. Поэтому Иши туда не поехал — понимал, что Тсукуба будет искать именно там. Бангкок оказался тем местом, где можно было спрятаться. Здешняя небольшая японская община отличалась скромностью, а многочисленные проститутки жаждали сделать себе наколки. Иши сидел тише воды, ниже травы: работал только дома и принимал заказы от надежных клиентов — главным образом японских бизнесменов, которые, как ему казалось, занимались лишь тем, что, исчерпав свободное пространство на теле законных жен, придумывали эротические сюжеты для любимых девушек. Но время от времени художник в его душе начинал тосковать по настоящей работе. Большую часть наколок на своем теле он сделал сам и с самого начала сознавал, что предназначен для донбури, татуировки на всей поверхности кожи. Но даже тебори, его способные на многое иглы, не доставали до некоторых участков тела. И ему приходилось делать детальные эскизы для одаренного ученика, которому он мог доверять. В результате получился сплошной ковер, в ткань которого, подобно мелодическим темам в концерте Моцарта, были вплетены и легко узнавались определившие его жизнь темы: гора Фудзияма, компьютер фирмы «Тошиба», гейша в национальном костюме, первый мопед «хонда», тарелка приготовленной по рецептам города Кобэ говядины, адмирал Ямамото[60] в мундире, пять пьяных самураев в традиционных доспехах, все рекомендованные Камасутрой позы совокупления и тому подобное. Чтобы продемонстрировать свое искусство в Бангкоке, он выставлял себя в барах голубых.

Мы выпили столько бутылок сакэ, что я не могу припомнить, и только после этого Иши расстегнул и снял рубашку. Донбури оказалась подобна шелковой майке фантастического качества: мягкая симфония тонов, имеющая в своей основе пирамиду, что, если я не ошибаюсь, уходит корнями в творчество Сезанна. Вокруг собрались восхищенные официантки-тайки.

— Можете снять и все остальное, — прыснула одна из них. — Все равно голым не покажетесь.

Он так и поступил, но я не решился на него пялиться из боязни, что меня поймут превратно. У девушек комплексов оказалось меньше, и одна из них немедленно взялась за его член, чтобы, как она выразилась, лучше оценить искусство. Надувшись, пенис превратился в уникальную панораму битвы при Мидуэе,[61] представлявшую японский взгляд на историю войны.

Нисколько не стесняясь своей наготы, прикрытой лишь нательной живописью, Иши налил еще сакэ и стал делиться самым сокровенным.

— Понимаете, я был одним из тех.

К тому времени мне уже стало понятно, что речь японца требовала от собеседника способности к проникновению в его мысли.

— От рождения человеком эпохи хай-тек?

— Так и не научился разговаривать с людьми. Мне до сих пор это тяжело, и оттого сильно заикаюсь. С четырех лет играл с карманным калькулятором, а когда у меня появился первый компьютер, я понял, для чего мне дана жизнь в наше время. Вскоре я перестал выходить из спальни. Мать оставляла у двери еду, а отец — книги. Однажды родители привели врача. Он меня осмотрел, заявил, будто я чокнутый, что от этого не существует лекарств и подобной болезнью страдает половина представителей моего поколения. Как-то раз отец, который уже дошел со мной до ручки, оставил мне альбом по искусству, где было несколько иллюстраций Хокусая. — Иши помедлил и сделал глоток сакэ. — Это было подобно религиозному переживанию. Оно и было религиозным переживанием. Я попросил отца принести мне больше книг, особенно с иллюстрациями хориномо.[62] Он снабдил меня целой библиотекой. Но над всеми возвышался в ореоле своего огромного таланта Хокусай. Даже сегодня я мог бы сделать превосходную копию любой гравюры на дереве школы Укийе-э и помню каждую линию «Волны», как другие запоминают слова любимой песни.

Иши помолчал, выпил еще сакэ и, воспользовавшись паузой, с любопытством посмотрел на официантку. Та привела из кухни подружку и теперь, склонившись, вновь возбуждала его член.

— Казалось, я зажил жизнью прежних времен и вместе со старыми мастерами испытал невероятный подъем от того, что сделан прорыв и появилась возможность печатать гравюры на дереве — представьте себе, какое достижение! А гений Моронобы[63] открыл мне принципы школы Укийе-э. Я следовал этому направлению за Масанобой, Харунобой, Утамарой, Хиросигой и несравненным Хокусаем. Но, как всякий старательный ученик, понял слабость мастеров. Нет, это сказано слишком категорично. Выразимся по-другому: каждое поколение должно интерпретировать действительность в наиболее приемлемой для себя форме. Мы живем в век всеобщей суеты — согласны? У многих ли современных детей хватит терпения и внимания, чтобы сходить в музей или художественную галерею? И уж совсем ничтожное число способно предаваться размышлениям, глядя на шедевр искусства. Но Хокусай, навечно запечатленный на человеческой коже, — нечто отвечающее духу двадцать первого века. Я уверен, что даже самый тупой японец, даже бандит из якудзы способен оценить искусство. Как только я это понял, сразу переехал в крохотную квартирку в Шинбаши, древнейшем районе красных фонарей в Токио. И у меня возникло чувство, будто я возвратился домой. — Иши повернулся к официантке: — Послушай, дорогая, нужно только, чтобы он стоял, а кончать мне нет никакой необходимости.

— Уж больно забавная картинка.

— Спасибо. Принеси, пожалуйста, еще одну бутылку.

Признаюсь, я тоже не устоял и бросил взгляд на татуировку, но внезапно утратил всякий интерес к происходящему, и боевой корабль на батальном полотне погрузился в пучину, растворившись в нахлынувшем на меня бессилии. И то сказать: было пятнадцать минут пятого утра. Хозяин бара, японец, из уважения к гению Иши и восхищаясь его татуировками, разрешил нам остаться, хотя давным-давно закрыл входную дверь. Девушки успели переодеться в джинсы и майки и, налюбовавшись наколками моего собеседника, ждали, когда можно будет отправиться домой — поспать. Я, должно быть, перестал соображать, иначе не допустил бы промаха, которого стыжусь по сей день, даже когда я пишу эти строки.

— Митч Тернер, — пробормотал я, едва держась на табурете. Слова долго стучались в нетрезвое сознание Иши, но когда их смысл до него дошел, он в ужасе взглянул на меня и соскользнул с табурета на пол. Я хотел было его поддержать, но упал сам. Управляющий посадил меня в такси. Я отдал приказание позаботиться об Иши, а адрес узнать, если потребуется, порывшись в его карманах. Гоняясь за ним, я целую неделю с ног сбивался и не хотел, чтобы мои труды пропали даром. Однако я опасался, что инструкции недостаточно точны из-за моего заплетающегося языка. Ночь выдалась необыкновенной. Теперь требовалось отключиться.



Примерно в десять утра я в страхе очнулся от алкогольной комы. Во сне ко мне снова явился Пичай:

— Почему ты не арестовал этого донбури?

Я во все глаза уставился в космическую тьму.

— Он меня напоил. Мне кажется, все дело в татуировках. Кто, черт возьми, он такой?

Голос Пичая прерывался, словно нарушалась радиосвязь через спутник.

— Изменник… га в человеческом обличье… Наланда… путь назад… татуировки… сильная магия… организуй западню — полицейское наблюдение.

Испытывая самую жестокую в жизни головную боль, я прямо из кровати позвонил в японский ресторан. Там находились только уборщицы. Заговорив устрашающим тоном, убедил подошедшую к телефону женщину дать мне домашний номер босса. Но тот ответил, что не знает никакого Иши. В глаза не видел японца, соответствующего моему странному описанию. И вообще, уверен ли я сам, что попал в тот ресторан, который мне нужен?

ГЛАВА 36

Ну вот, фаранг, теперь ты найдешь меня в знакомом положении: сижу перед монитором компьютера в любимом интернет-кафе и просматриваю разные статьи электронной версии энциклопедии «Британика». Не надо смущаться — я, как и ты, понятия не имею, что такое Укийе-э. А объяснение таково: «Это художественное направление изображало различные аспекты жизни кварталов развлечений (эвфемистически называемых „плавучим миром“) Эдо (современного Токио) и других городов. В числе распространенных сюжетов: известные куртизанки и проститутки, актеры театра кабуки и самые популярные сцены из пьес кабуки, а также эротика. Художники направления Укийе-э стали первыми использовать возможности гравюры на дереве». Совпадение поразило меня почти нарочитой гротескностью.

Зазвонил мобильный — Викорн вызывал меня в участок. Когда я вошел в его кабинет, там уже был Хадсон и с ненормальными глазами расхаживал взад и вперед. Я не мог отделаться от впечатления, что наблюдаю распад сознания. Или, точнее, что верх берет Иной. Я не специалист в подобных вопросах, но предположил бы, что из Туманности Андромеды.

— Есть успехи? — спросил Хадсон.

Я рассказал длинную историю о татуировках, шлюхах, пьяной ночи в компании последователя Хокусая и какое впечатление произвели на него слова «Митч Тернер». Хотя, учитывая печальные обстоятельства, за последнее я бы не поручился.

— Мне нужен исламский след! — рявкнул американец, уставившись на Викорна. — Наша стерва разойдется будь здоров, если ей станет известно о вашем путешествии в Индонезию. — Он перевел дыхание. — И еще мне необходим тот чертов портативный компьютер.

По лицу полковника никто бы не понял, в самом ли деле он напуган Хадсоном или делает вид. Моя интуиция подсказывала, что ни то ни другое — разворачивалась некая драма, истоки которой были скрыты во временах до моего рождения. Вьетнам или Лаос — где таится моя карма? Кто мой отец? Было бы волнующе просто признать в Хадсоне источник превратившегося в меня семени, хотя его имя не Майк Смит. Американец повернулся ко мне, но Викорн ожег его взглядом — честное слово, еще не приходилось видеть полковника таким.

— Забудьте про татуировки, — продолжал Хадсон. — К черту японцев. Это отвлекающий маневр. Идите по исламскому следу. Нет победы, кроме как во имя Аллаха. — Он запнулся и процитировал на арабском несколько строк из Корана. Мне его произношение показалось безупречным — с приятными низкими обертонами. Хадсон перехватил мой взгляд и ощетинился. — Я добропорядочный американец, но у меня есть право на шизофрению.

Он подошел к окну, выглянул на улицу и заговорил обыденным тоном, словно совершенно иной человек или по крайней мере прежняя версия того же самого. В голосе появились металлические нотки.

— Большинство людей работают в управлении не так давно. В США это обычное явление: американцы непоседливы, им надоедает подолгу торчать на одном месте, бесит, что недостаточно ценят их таланты. Мы стремимся наверх. Скачем с места на место, хотим, чтобы каждые десять минут перед глазами появлялся новый вид, и на какое-то время убеждаем себя, что сумели свернуть с вечно бегущей дорожки. Но ненадолго. Наступает в жизни момент, когда начинаешь оглядываться назад. И вдруг вырисовывается образ: отвратительный, маниакальный, ограниченный, затурканный, скучный. Это и есть ты — то, во что превратила тебя твоя культура. Но это не причина сдаваться. Не причина становиться таким, как Митч Тернер. Не причина перебегать на другую сторону. Необходимо продолжать исполнять свой воинский долг — не важно, прав ты или не прав. Да и как понять, насколько ты не прав и усвоить уроки жизни, если ты — всего лишь перышко на ветру? Приходится все принимать как есть — другого пути нет.

Хадсон вернулся на свое место, словно не произошло ничего необычного.

— Я хочу, чтобы вы снова поехали на юг. Перестаньте заниматься бесполезным онанизмом, бегая за ненормальными японцами и сумасшедшими бангкокскими шлюхами. Оставайтесь там месяц, если потребуется — год. — Он провел ладонью по торчащим во все стороны волосам, словно хотел набраться терпения. — И еще: мне необходим компьютер. — Недолгая пауза. — Пока он не попал в руки к ней.

Я поднял глаза на Викорна. Полковник кивнул.



Однако мне вовсе не хотелось ехать на юг в погоне за чем-то несбыточным. Короткая молитва Будде принесла свои плоды: не успел я воскурить благовония, как запищал мобильник.

ГЛАВА 37

— Вот таким я и обнаружила его, когда пришла сегодня утром, — прошептала охрипшая от ужаса Нат. У нее были такие же округлившиеся, как у Лека, глаза. А с ним мне пришлось серьезно поговорить, прежде чем он выбрался из постели. Лек извинился в такси — эстроген действовал на его организм, и он легко впадал в депрессию, хотя зарождающиеся груди были едва видны. — Я проводила с ним каждые выходные. Он дал мне ключ. — Девушка показала искомый ключ.

Мы стояли в съемной двухкомнатной квартире на Сукумвит сой, номер двадцать два. У Стивена Брайта было красивое тело и выпуклые мускулы, хотя внутри организм уже прекратил жизнедеятельность. В этот самый момент ломались оболочки клеток и бактерии проникали в ранее запретные зоны, и весь сложный механизм лишился объединяющей целостности. Та сущность, которая двадцать семь лет именовалась Брайтом, с явным облегчением покинула свою химическую темницу и теперь наслаждается миром, который благороднее и добрее нашего. Брайт всеми силами пытался предотвратить свою насильственную и, как ему казалось, преждевременную смерть, но теперь парню предстоит долгий период покоя и отдыха. Он не навсегда покинул Солнечную систему, но его следующее явление скорее всего состоится на Венере. Однако теперь приходится смотреть на него глазами землянина: тело за вычетом пениса (выброшенного в дешевую корзину для бумаг) вскрыто на животе, и из зияющей раны, словно виноградные грозди, вывалились розовые кишки. Как тут прокомментируешь? Месиво! На этот раз труп переворачивать некому. Боюсь, что это дело предстоит мне.

Лек зажал рот ладонью и обменялся с Нат взглядом — в его по-женски округлившихся глазах стоял смертельный ужас. Затем он отыскал ковер, встал на колени и принялся молиться Будде. Нат немедленно последовала его примеру. Я подождал, пока эти двое, накрепко сложив ладони в молитвенном поклоне, делали себе спасительную прививку из смеси магии, суеверия и подогнанного под житейские нужды буддизма. Первой встала на ноги Нат, за ней поднялся Лек. Не удержался, заглянул в мусорную корзину и невольно дотронулся до промежности. Я усилием воли удержался от этого соблазна. Нат прочитала его мысли.

— Не бойся, тебе сделают обезболивающее. И вообще, он тебе больше не нужен.

— Мне он никогда не нравился, — кивнул Лек. — Но понимаешь, я к нему привык.

Испуг Нат был неподдельным. И горе тоже. Она перехватила мой взгляд.

— Пару дней назад Стивен Брайт сделал мне предложение. Я подумала: вот наконец повезло. Он был серьезным парнем, и мне казалось, что по-настоящему меня любил. Много страдал и всегда был благодарен, когда мы занимались любовью. Говорил, я очень любвеобильная, хотя делала с ним то же самое, что с другими клиентами. Но он всегда меня благодарил. — Нат расплакалась.

— Что у него со спиной?

Она поежилась:

— Моя вина. У меня пунктик насчет татуировок, и я ему постоянно твердила, не хочет ли он что-нибудь наколоть у себя на спине. Он отвечал, что посмотрит. И как-то ночью сделал мне сюрприз. Татуировка была от плеч до поясницы. Не то, что я предполагала, но очень забавная — мастерски сделана.

— Он сказал, кто колол?

— Какой-то японец, Стивен добавил, будто мастер известен в разведывательном сообществе. Это все, что знаю.

Я решил прыгнуть через голову Хадсона — не потому что не доверял (его верность царившей в голове бессмыслице не вызывала сомнений) — просто решил, что в данный момент мне не вынести еще и арабского. По сравнению с ним женщина — агент ЦРУ казалась оазисом здравомыслия.

— Слушаю.

— Это детектив Джитпличип.

— Да, детектив?

— Вам лучше приехать. — Я назвал адрес, а затем попросил Нат отвести Лека обратно в клуб. Она по-сестрински протянула ему руки, обняла за плечи.

— Не представляю, сумею ли я все это выдержать? — простонал он у самой двери. — Может быть, лучше пользоваться липкой лентой? Так поступают многие танцовщики.

— Хочешь всю жизнь оставаться непонятно чем, вроде разбавленных сливок? — спросила Нат, переступая порог.

— Нет.



Женщина — агент ЦРУ прибыла вместе с Хадсоном. Я наблюдал за ней, пока она несколько минут молча рассматривала бездыханное тело Брайта. Не будь она профессионалом, я решил бы, что смена выражений на ее лице — не что иное, как проявление похоти. Но вот она взяла себя в руки, и мне показалось, будто участница оргии просто накинула одежды.

— Как мы и предполагали, ему отсекли пенис. Теперь взглянем на его спину.

Мы с Хадсоном выполнили ее пожелание. С этой стороны мертвец мало чем отличался от Митча Тернера: вся кожа от плеч до поясницы оказалась снята, и слой подкожного жира сочился жидкостью.

— Можно не спрашивать мнение детектива убойного отдела — и так ясно, что эти преступления связаны. Но, если не ошибаюсь, убийцы Митча Тернера погибли во время взрыва в Индонезии. Следовательно, этот жестокий акт спланирован и превосходно скоординирован в высших эшелонах «Аль-Каиды»: террорист нарочно подражал первому убийце, чтобы дать понять, что он из той же организации. Цель — повсеместно запугать американцев. — Хэтчи прикусила нижнюю губу. — Дело оказалось немалого масштаба. Намного серьезнее, чем я предполагала. Психология терроризма отточена до уровня изощренности. Если они своего добьются, американцы станут больше, чем когда-либо, бояться выезжать за рубеж. Не сомневаюсь, что рано или поздно такие же убийства произойдут в США, и тогда заложником окажется весь американский образ мыслей. Блестяще и очень жестоко. — Она повернулась ко мне: — Вьющихся черных волосков не нашли? Я хочу, чтобы в этой квартире расследование было проведено как можно тщательнее. Дайте знать, если понадобятся специальные средства, например для анализа микроскопических образцов волокна. Я попрошу следующим же самолетом прислать технику и опытных экспертов. — Она с любопытством покосилась на Хадсона: — Похоже, в самом деле начинается война.

Тот не ответил — замер в своем священном мирке.



Через час мы стояли в квартире Брайта вместе с Викорном. И сама ситуация, и близость трупа начали вызывать у меня головную боль.

— Не вижу никакого выхода, — заявил я.

Полковник вел себя на удивление безмятежно.

— Все в порядке. У меня сохранилось немного из тех волосков. А пальцы, к сожалению, кончились.

— Вы сошли с ума? Те волосы принадлежали террористу, который, как известно, погиб до того, как было совершено это убийство.

Викорн покачал головой, удивляясь моей бестолковости, и вынул из кармана конверт со штемпелем авиапочты. Вскрыл и, расхаживая по комнате, принялся трясти. Вьющиеся волосы посыпались на пол, будто черные снежинки.

— Тебе их никогда не понять. Подсовываешь вроде бы умным фарангам противоречивые улики, а они вовсю стараются, чтобы запутать себя еще сильнее.

ГЛАВА 38

Элизабет Хэтч вызвала меня вечером с конфиденциальным докладом, и вот я на заднем сиденье такси еду в отель «Шератон». Мы застряли в пробке на пересечении Силом и улицы Рамы IV напротив парка Лумпхини и слушали с водителем Пайсита, который весь этот день находился на взводе, потому что его глаза наконец открылись на несправедливость правительства, отдавшего полиции приказ расправиться по принципу квоты с двумя тысячами предполагаемых наркоторговцев. Позиция Пайсита была такова: кто вообще сказал, что эти люди имеют отношение к наркоторговле? Для чего тогда суды? И почему такое странное совпадение: все они оказались мелкими сошками, если вообще причастны к торговле дурью? Первое, что приходит на ум: если бороться с наркоторговлей, следует начинать с головы. Пайсит позвал в студию отставного полицейского из отдела предотвращения преступлений.



Пайсит: Почему не попали под карающий меч правосудия главари наркоторговли?

Бывший коп: Простите меня, но вы задали неумный вопрос. Если было бы так просто убрать главарей, их враги давно бы расправились с ними. Убрать главаря по определению очень трудно.

Пайсит: И вот правительство решило истребить мелких сошек и таким образом искоренить преступность?

Бывший коп: Логично. Разве не так?

Пайсит: А если продолжить вашу логику и предположить, что правительство расправилось с невинными людьми?

Бывший коп: Это вы умничаете?

Пайсит: Нет.

Бывший коп (задумчиво помолчав): Судя по всему, так оно и произошло. Если всего-то и требуется создать видимость карательных мер, не все ли равно, кого убивать?

Пайсит: Хотите сказать, что это махинация правительства в тайском духе?

Бывший коп: Можно выразиться и так.



Меня удивило, что агент ЦРУ решила встретиться со мной в девять часов вечера. Еще неожиданнее оказалось то, как она оказалась одета: в синий брючный костюм от Версаче с отделанной кружевами белой блузкой. Я был потрясен тем, что на запястьях Элизабет подрагивали браслеты из слоновьего волоса и она благоразумно притемнила волосы всего на два тона. Темно-красная, отливающая влажным помада была наложена густыми мазками и вместе с навязчивым запахом духов «Кензо» ясно говорила о ее намерениях. Живет ли на свете хоть один агент ЦРУ, которому не было бы предначертано новое возрождение в обличье хамелеона?

— Захотелось обогатиться местным опытом, — объяснила она, встречая меня в вестибюле. — Во время такого расследования приходится постоянно сопротивляться одиночеству.

— Танцы?

Быстрый взгляд в мою сторону.

— Это ваша рекомендация?

— Тайские, национальные?

— А нельзя чего-нибудь иного?

Руководствуясь намеками, я завел ее сначала в «Нана-плаза», где девушки в бикини танцевали вокруг алюминиевого шеста, затем в «Огненный дом» на сой Ковбой с танцовщицами без лифчиков и, наконец, в «Огненную киску» — тоже на сой Ковбой — с совершенно голыми девицами. В итоге мы оказались в баре на верхнем этаже в Пат-Понге. В этом клубе царил полумрак — единственное световое пятно выхватывало из темноты звезду представления.

Я столько раз видел банана-шоу, что не мог не испытывать скуки, зато Элизабет Хэтч неподдельно увлеклась. И вдруг зашептала, словно хотела показать, что мы с ней на равных, или вознаградить за то, что я целый вечер с ней возился:

— Взорвать бомбу в подобном месте, и смысл послания будет всем очевиден: станете поддерживать Америку, и мы развалим вашу экономику. У вас нет достаточно разведчиков и сил безопасности, чтобы уберечь свою страну. И мы тоже не способны вам в этом помочь. Ничего не скажешь — хороши союзнички. — Она улыбнулась и вдруг заговорила жеманным тоном: — Неужели это настоящие бритвы? Я читала об этом в одном из путеводителей, но не поверила. Как ей удается проделывать такие фокусы и не изрезать себя в лоскуты?

— Секрет ремесла. Хотите, чтобы я позвал мамасан?