— Не надо. Я здоровый.

— Может быть, у тебя там не в порядке? — Глаза матери стыдливо прикрылись, а на темные от загара щеки взошел девичий румянец.

— В порядке.

— Вот что я скажу тебе, дорогой сынок.

Уж не знаю, что у тебя в башке и каким образом эта сучка там хозяйничает… Которая мне ровесница, — мать выразительно обвела взглядом плакаты Эдиты. — Но либо ты бросаешь эту дурь и женишься на Еленочке…

— Либо?

— Либо ты не сын нам больше! — выдохнула мать. — Езжай к ней, в ногах валяйся, а хочешь — вместе повалимся… И не встанем, пока она за тебя пойти не согласится. Я невестку хочу — живую, а не эту… мумию с плаката! И больше весь этот дурдом я терпеть не намерена! Допрыгаешься, Гурий, в психушку тебя увезут!..

— Высказалась? — поинтересовался Гурий, когда мать закончила свой страстный спич. — А теперь попрошу покинуть апартаменты.

— Я сама санитаров вызову!..

В спину взвившейся матери Гурий на полную врубил «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу», но на душе от этого легче не стало. Мало того, что проклятая рыжая фурия, гарпия, Медузагоргона сорвала встречу, к которой так тщательно готовился Гурий, — она еще и насмерть рассорила его с матерью. Их отношения и без того не были безоблачными, но мать все это время держалась в рамках приличий. Теперь же она просто с цепи сорвалась, и катализатором всего этого безобразия послужила Еленочка, чтоб ей и не родиться никогда, гадине!.. Не-ет, она не фурия и не гарпия. И не Медуза-горгона, это было бы слишком невинно. Она — василиск! Василиск, вылупившийся на свет из снесенного старым петухом в навозной куче яйца, которое высиживала жаба! И теперь этот жуткий гибрид всерьез угрожает существованию беспечного грешника с лейтенантскими погонами — Гурия Ягодникова!..

Слуга появился ко времени обеда и спокойно принял перстень. Когда он пришел вечером, Этайн, опасаясь, что их могут подслушать, посмотрела на него с такой мольбой и надеждой, что чернокожий атлет не мог ее не понять. Он утвердительно кивнул: Меццо получил перстень и ушел.

Всю ночь Гурия терзали кошмары. Вместо обычных — черемуховых, жасминовых, лилейных — видений красавицы Эдиты его преследовали адские картинки с изображением василиска Еленочки. Василиск свивал тело черными змеиными кольцами — и в просветах этих колец мелькали головы отца и матери. А также сестры Наташки и ее мужа Виктора. А также брата Сашки и двух гурьевских племянников. Да и голова самого Гурия просматривалась тоже. Но это еще можно было вынести, покрепче сжав синие от удушья губы. А вот крошечную, разломанную на части восковую фигурку Эдиты вынести было нельзя. Василиск из сна коснулся фигурки кончиком дрожащего раздвоенного хвоста, а потом повернул морду к Гурию и обдал его смрадным дыханием.

Теперь Этайн оставалось только ждать

— Я заплачу вам… За разбитую модель…

Сколько это может стоить? — прошипел он.

Именно в этом месте кошмара Гурий проснулся. И до самого рассвета проворочался на жесткой кушетке. Но и утро, на которое так надеялся Гурий, облегчения не принесло. Вяло поковыряв в свалявшихся за ночь варениках с вишней и забыв побриться, Гурий отправился на работу. Мать не вышла его провожать, как обычно, и даже дворовый пес Жулька отвернул от, несчастного лейтенанта физиономию.

В отделении пришлось задержаться: его вызвал к себе капитан Целищев. Последние несколько дней Целищев ходил как в воду опущенный — и все из-за девушки, тело которой было найдено на перегоне Ораниенбаум — Мартышкино. Над телом витал призрак убийства, и это резко портило картину колченогой и стыдливой ломоносовской преступности. Убийств здесь не случалось уже давно, и оперативный состав заметно разленился и даже успел нарастить лишние килограммы.

Глава XI

Войдя в кабинет Целищева, Гурий заметил благотворные изменения в поведении капитана. Целищев пребывал в хорошем настроении, а это могло означать только одно: убийство девушки раскрыто по горячим следам.

— Что это с тобой? — удивился капитан, разглядывая ссадины на лице Ягодникова.

Вельбер покачивался в шахте у одной из ступенек лестницы. Если вода и прибывала еще, то очень медленно. Лестница поднималась вверх, теряясь где-то в потемках. Она была изготовлена из белого мрамора, перила — из того же серебристого металла, что и ворота. Стены шахты покрывала мозаика, но, в отличие от обычной хайборийской мозаики, маленькие плитки были словно облиты некой тонкой и твердой прозрачной массой, походившей на стекло. Огонь факела отражался в ней зыбким отсветом, будто некий светоч сиял из глубины, таящейся за прозрачной гранью, где уже не внутри, но вокруг стеклянного столба вилась лестница из белого мрамора и покачивалась на черной воде изогнутая кренделем лодка с людьми. Черное зеркало воды тоже отражало все то, чего достигал свет их слабого, как надежда, источника, и белый ступенчатый винт в окружении мерцающих стен погружался в бездонные глубины, и люди в лодке висели там вниз головой.

— Ничего. С лестницы свалился неудачно.

— А почему небритый?

— Свет с утра отрубили, — без всякого энтузиазма соврал Гурий. — А у меня электробритва. «Бердск».

По стенам пестрели картины каких-то давних событий — а может, то была просто фантазия тогдашних живописцев? — и вились длиннейшие из когда-либо виденных в мире гирлянды письменных знаков. У Евсевия разгорелись глаза и перехватило дыхание.

— Электробритвы — вчерашний день.

— Если бы у меня был пергамент…

А участковый должен выглядеть образцово, поскольку он единственный представитель закона, с которым население общается ежедневно. Должен соответствовать, лейтенант.

Слава Митре, что его у тебя нет, — отозвался Майлдаф, выбираясь наконец из воды и первым всходя на лестницу. — Ничего, твердая, — весомо заявил он, попробовав мрамор на прочность босой ногой. — Хотя пергамент был бы хорош для растопки: я замерз, пусть вода и не слишком холодна.

— Должен — значит, буду, — пообещал Гурий и, не удержавшись, спросил:

— Любезный Евсевий, ты провел бы здесь все оставшиеся годы жизни, читая эти повести, — заметил Сотти, — при этом обходился бы без света, еды и тепла. Но для нас подобное затруднительно.

— А что с убийством?

— Пора выбираться наверх и поднимать вельбер, — подвел итог Альфонсо.

— Каким убийством?

Опять тащить эту лодку на плечах! — безрадостно вымолвил принц Конти. — И как они втаскивали сюда грузы?!

— Девушки.

— Вот поэтому я тебя и вызвал. Не было никакого убийства.

— Вероятно, поднимали на веревках. Не удивлюсь, если наверху мы обнаружим нечто вроде вала для подъема якоря, — предположил Евсевий. — Впрочем, долго подниматься нам не придется. Мы почти у цели.

— То есть как это — не было?

— В самом деле, — поддержал тарантийца Полагмар. — Не могли же они заставлять путников без надобности одолевать слишком длинный подъем?

— А вот так. Несчастный случай был, а убийства не было.

— Надобность как раз была, — возразил Сотти. — Если здесь и вправду шла страшная война, такое было выгодно обороняющимся. Хотя ворота внизу столь внушительны, что никаких иных сооружений, на мой взгляд, не нужно.

Так вот почему капитан Целищев сиял, как начищенная бляха! Убийство (к тому же нераскрытое) портило показатели, а несчастный случай никак на них не влиял, что, безусловно, было только на руку Целищеву, известному патриоту отделения.

— А ты бы поближе рассмотрел тех уродов с каменными молотами, — проворчал невежливо Майлдаф, — еще не такого бы нагородил. Впрочем, они все утонули, и ладно. Слава Митре и всем остальным. Пора подниматься. Если тебе, Евсевий, надоест жить, ты еще вернешься в эти края, прочтешь все надписи и станешь знаменитее самого Озимандии.

— Это точно?

— А ты сомневаешься? — Целищев нахмурился.

«Королеву, впрочем, жалко», — вздохнул про себя горец.

— Нет, но…

— Несчастный случай, по уточненным данным экспертизы, — припечатал капитан. — В крови потерпевшей содержался алкоголь, признаки насильственной смерти отсутствуют. Скорее всего она просто выпала из вагона.

— Может, и вернусь, — мечтательно ухмыльнулся аквилонец. — Нехорошо, что не в наших силах запереть те врата и воспрепятствовать проникновению в эти дивные залы невежественных дикарей, в сих местах обитающих, и тем самым спасти их от поругания и разграбления.

— Выпала из вагона? Как можно выпасть из вагона?

— Кого, месьор? Дикарей? — осведомился Мегисту.

— Представь себе, такое случается. Тем более если на грудь примешь сверх всякой меры… Где произошло несчастье? На самой середине перегона, следовательно, электричка набрала максимальную скорость.

— О, нет, мой друг. Не этих несчастных, не ведающих света Митры, но то прекрасное, что скрывают теснины подземные.

Рельеф местности там сам знаешь какой — дуга. Вот на этой дуге ее и подкосило…

Евсевий явно волновался, если даже с кушитом заговорил столь витиевато.

— Но ждать нового отлива мы не можем, — провозгласил он, взяв себя в руки. — Посему путь наш — вперед!

— Ну, не знаю… Между Ораниенбаумом и Мартышкином всего-то четыре минуты, — Ты смотри, какая осведомленность, — недовольно проворчал Целищев. — В любом случае существует заключение экспертизы. Девушка была нетрезва. Да я бы и без всякого заключения это бы определил. Она кто? Джусер. А я, сколько по электричкам ни езжу, ни одного трезвого коробейника не видел. Обязательно подшофе… Но дело даже и не в этом. В поясной сумке покойной обнаружили таблетки нитроглицерина.

Вытащить из воды лодку и перегрузить на себя имущество было делом нехитрым, к тому же Бриан Майлдаф теперь делил груз вместе со всеми.

А что это значит?

Отряжать кого-либо на охрану представлялось бессмыслицей.

— Что? — поинтересовался восхитительно здоровый Гурий, за всю свою жизнь видевший вблизи только три медикаментозных средства — лейкопластырь, йод и зеленку. , — А это значит, что у нее были проблемы с сердцем. Возможно, ей стало плохо, она вышла в тамбур, глотнуть свежего воздуха…

Восхождение началось, но не поднялись они и на два локтя вверх, как Майлдаф, оглянувшийся напоследок на покачивающийся на тихой ряби мокрый паланкин с мыслью о том, что его-то они осмотреть забыли, увидел, как из-под занавески показалась та самая маленькая белая ручка и слегка отвела ткань в сторону. В открывшейся щелке блеснул испуганно-любопытный женский глаз.

Из последующего, весьма приподнятого монолога Целищева стало ясно, что причиной смерти потерпевшей послужил удар о сосну, росшую прямо у насыпи. Дерево было мертвым и обугленным — когда-то в него попала молния. И лично капитану Целищеву (которому до рези в глазах не хотелось вошкаться с убийством) пришла в голову счастливая мысль это дерево осмотреть, поскольку находилось оно в непосредственной близости от места, где было обнаружено тело. И на единственном, но довольно плотном суку, обращенном к насыпи, тотчас же отыскались следы удара: свежий надлом и мелко раздробленные, почти незаметные глазу осколки кости.

— Погодите! — рявкнул горец и, не дожидаясь, пока остальные опустят вельбер с плеч, бросился вниз. Шторка мгновенно задернулась, но с помощью такой детской хитрости провести Майлдафа было затруднительно.

Данные экспертизы легли на стол Целищеву только сегодня и резко изменили картину происшествия.

Сбежав на нижнюю ступеньку, горец ухватил за жердь отплывший было от лестницы паланкин и, отдернув шторку, изогнулся в неком подобии дворцового поклона:

— Но ведь ее могли и сбросить с поезда, — не сдавался Гурий. — Подгадать удобный момент и сбросить…

— Пожалуйте, моя госпожа!

— Тебе, как я посмотрю, неймется, — по-отечески пожурил Ягодникова капитан. — Тебе, как я посмотрю, преступление подавай. А преступления-то как раз и не выходит. Следов борьбы не обнаружено?

Шестеро спутников взирали на Бриана с удивлением, но с еще большим удивлением посмотрели они, когда из палатки осторожно и боязливо на ступеньку выбралась… невысокого роста миловидная особа и остановилась, нервно теребя в пальцах длинную нитку бус и опасливо глядя на возвышавшегося над нею Майлдафа. В то же время ей удавалось сохранять столь величественную осанку и держаться столь независимо, что у Бриана не осталось сомнений: перед ним была королева.

Не обнаружено. Но даже если допустить мысль, что ее столкнули… Нормальный человек не в состоянии так точно просчитать траекторию. Чтобы столкнуть девушку в нужный момент, учитывая скорость поезда и прочие побочные вещи. Столкнуть так, чтобы виском она зацепила именно этот сук. Это, знаешь ли, даже не секунда, это доли секунды. Доли долей… Да только на одной бумаге считать умаешься. А тут условия, приближенные к боевым. И сосну эту нужно было бы засечь вовремя… К тому же обнаружились два свидетеля, которые видели девушку в электричке…

— Ее величество королева Народа Холмов! — объявил горец и про себя подумал: «Пожалуй, таким идиотом я не выглядел ни разу в моей многотрудной, полной лишений жизни».

— Не густо.

Королева, впрочем, оказалась весьма подходящая. Это была молодая женщина. Даже, скорее, девушка, ростом не менее пяти с четвертью локтей, что, разумеется, значительно уступало росту самого Майлдафа, но для Народа Холмов считалось ростом гораздо выше среднего.

— А что ты хочешь? Электричка-то была последней. Один вышел в Дубочках, за три остановки, другой доехал до Ленинского проспекта, а это уже черта города. И оба независимо друг от друга утверждают, что девушка была одна, без спутников.

Длинные волнистые белые волосы, перехваченные ленточкой, составленной из нитей жемчуга с крупным рубином посредине, ниспадали на округлые плечи, очаровательную маленькую тугую грудь и прямую гибкую спину.

— А что за свидетели? И можно ли °им доверять?

Лицо королевы было скорее обаятельным и миловидным, нежели красивым: маленький вздернутый носик, коралловые пухленькие губки, по-детски нежные бледные щеки, высокий чистый лоб, пересеченный первой робкой морщинкой, острый подбородок.

— Ты губу не раскатывай. Оба пожилые, женщина и мужчина… В общем, так, лейтенант. Мартышкино — твоя территория, правильно? А поскольку никакого криминала в этом происшествии нет, как оказалось… Так сказать, несчастный случай…

В общем, дело поступает тебе. Оформи все как следует. Там и осталось-то с гулькин нос. Заключения подошьешь, и вся недолга.

Но девочкой королева отнюдь не выглядела: видя, что дурных намерений люди пока не выказывают, она перестала бояться, и большие ярко-голубые слегка удлиненные, как у всех Людей Холмов, глаза ее теперь смотрели гордо и даже надменно, с вызовом.

— Хорошо.

— И вот еще что. Сегодня как раз похороны.

Тонкие белесые брови повелительницы гор слегка хмурились.

— Чьи? — перепугался Гурий.

Итак, черты лица ее нельзя было определить как совершенные, тонкие или точеные, нельзя было назвать их и благородными, но обаяние и свежесть молодости пребывали с нею, к тому же лицо это, несомненно, должно было определить как незаурядное, чему причиной, очевидно, служили способности и суровый характер королевы.

— Потерпевшей. — Целищев порылся в бумажках на столе и с выражением зачитал:

Одета она была в длинное и, разумеется, зеленое платье с золотистым пояском на тонкой талии, палантином и узким лифом на шнуровке. Рукава платья имели разрез до локтя, и из-под платья выглядывало другое, нижнее, глубокого темно-синего цвета. Стройные маленькие ножки были обуты в аккуратные кожаные востроносые сапоги с вышивкой и меховой оторочкой. Жаль только, что подол и сапожки насквозь промокли.

— Филипаки Афины Витольдовны. Хоронить будут у нас в Ломоносове в час дня.

Конечно, не обошлось без украшений: в ушах посверкивали небольшие серебряные серьги тонкой скани, запястья украшали легкие золотые браслеты, витые из трех колец, а на шее, помимо нитки бирюзовых бус, которые перебирала тонкими холеными пальчиками королева, покоилось золотое ожерелье с вкрапленными в него опалами, выполненное как переплетение листьев.

— Она из Ломоносова?

— Занятная дама, — усмехнулся Евсевий.

— Из Питера, но родственников в России у нее нет, все на Запад умотали. Возможно, подтянутся умалишенные из ее бывших сослуживцев.

— Умалишенные?

— Весьма недурна собой, — добавил Сотти.

— Умалишенные актеры. Она ведь актрисой была, как оказалось. По основной специальности. Ты их успокой, сообщи, что первоначальная версия не подтвердилась и с потерпевшей произошел несчастный случай.

— Мы возьмем ее с собой? — деланно равнодушно спросил Конти.

— Так, может, их официально вызвать?

— Полагаю, месьор Майлдаф это уже решил, — заметил Полагмар.

А то странно как-то — я людей на кладбище ловить должен, в самый неподходящий момент… Нехорошо. Несолидно.

— Ты бы их видел! — с собачьей тоской в голосе произнес Целищев. — Такие есть экземпляры… За сто первым километром им самое место… Но это так, мои собственные впечатления… Дело-то к тебе перешло.

— Ее нельзя брать с собой. — Альфонсо стоял выше всех, высоко подняв факел и опасаясь подойти к королеве ближе, нежели на десять ступеней. Он был по-прежнему угрюм и бледен. — Она ведьма. Нам не будет удачи, если мы возьмем ее с собой. Утопите ее или оставьте здесь. Она ведьма: выберется, если захочет.

Хочешь — вызывай, хочешь — действуй, как я сказал. А вообще, я тебя очень прошу, лейтенант, подъедь и проследи за порядком. И в форму переоденься.

Почувствовав, что этот высокий жилистый человек, видом явно слуга, относится к ней враждебно, но в то же время побаивается, женщина метнула на него уничтожающий взгляд и сказала что-то лаконичное, но резкое и, должно быть, нелицеприятное на своем непонятном языке. Голос у нее оказался звонкий, насмешливый, переливчатый и музыкальный.

— Это еще зачем?

— А затем, что больные люди. Еще устроят из похорон балаган, стыда не оберемся. А форма на них повлияет, приструнит, если что. Окажет психологическое воздействие. — Целищев с сомнением подергал себя за усы. — Может быть.

Альфонсо, позабыв про свою силу и недюжинное боевое умение, шарахнулся назад, будто ему в лицо бросилась ядовитейшая змея, едва не свалившись с лестницы, благо внизу была вода.

— Понятно. Оружие брать?

— Она сказала заклинание! — с убежденностью выдохнул Альфонсо. — Ее надо убить!

— Зачем?

Евсевий было собирался пустить а ход уговоры, дабы избегнуть ссоры, могущей вспыхнуть из-за пылкости Конти, горячности Майлдафа и холодной жестокости Сотти по отношению к простолюдинам, но его неожиданно предупредил Мегисту.

— На случай балагана.

Кушит, обернувшись к Альфонсо сверкая глазами, зашипел на него, как будто обличал в смертном грехе:

— Это лишнее. Еще не удержишься, палить начнешь… Они кого хочешь спровоцируют. В общем, к часу будь на кладбище.

Потом мне доложишь.

— Альфонсо, вспомни, что говорил тебе Гонзало. Не вздумай брать на корабль женщину! Но уж если она на нем оказалась, не вздумай выкинуть ее эа борт!

— И кого мне там искать?

— Сама утонет, — вполголоса заметил Сотти.

— Свяжешься с Гришей Луценко, патологоанатомом, он все тебе объяснит.

Морские духи в женском обличье не простят тебе этого! Помнишь?! — продолжал Мегисту.

…Ну что ж, кладбище так кладбище.

Помню, — мужественно произнес Альфонсо, поднимаясь и выпрямляясь, будто кол проглотил. — Но пусть она держится подальше от меня.

Кладбище сегодня было в масть, учитывая препаскуднейшее настроение Гурия Ягодникова. Он даже был склонен видеть в этом перст судьбы. Тем более что похороны Афины Филипаки были сегодня не единственными. Ранним утром, шарахаясь от кур, лейтенант закопал в дальнем углу огорода останки яхты «Эдита». А чтобы место не потерялось, водрузил над могилкой небольшой флажок международного сигнального свода — серый с белым угловым крестом:

— Какие нелепые суеверия! — приглушенно воскликнул Конти.

«Мое судно остановлено и не имеет хода».

— Этим суевериям следует король Конан, — мягко, но убедительно выговорил Евсевий. — И пока еще не жалел об этом.

— Мы идем, — объявил ученый громко. — Бриан, сопроводи даму. Похоже, вы нашли общий язык.

Последующие несколько часов Гурий знакомился с материалами никому не нужного теперь дела. Все вместе и каждый в отдельности они подтверждали немудреную версию капитана Целищева. Смерть Афины Филипаки была мгновенной и наступила в результате проникающего ранения в височную область. В ране обнаружены мелкие щепки и древесные волокна (привет погубленной грозой сосне). И тэ дэ, и тэ пэ, и др-р. В общем, как цинично сказал бы в этом случае приятель Гурия, забубенный опер Антоха Бычье Сердце: «На сук напоролась. Здравствуйте, девочки!» В деле имелись также показания свидетелей — Веры Ивановны Панайоти и Артура Фроловича Левченко, соответственно 1935 и 1937 года рождения. Артур Фролович проживал в Сосновом Бору, а Вера Ивановна — в Петербурге, на Ленинском проспекте. Они были единственными, кто откликнулся на телевизионный призыв следствия (фото покойной было оперативно показано по областному телевидению). Гурий пробежал глазами их жиденькие показания за несколько минут. Из них следовало, что Артур Фролович вышел на станции Дубочки, в то время как Вера Ивановна на этих же Дубочках вошла. Приснопамятные Дубочки были хорошо известны Гурию Ягодникову: от расположенной в низине станции прямо на холм карабкались садовые кооперативы. Садоводств в окрестностях было как грязи, и они вплотную примыкали к деревенькам — Бронкам, Дубкам и родным ягодниковским Пеникам.

— С превеликою охотою, — ответствовал горец. — Языка я не понимаю, и боюсь что его не понимаешь даже ты. Но, похоже, Альфонсо было сказано: «Пошел вон, болван!»

— Это, без сомнения, наиболее страшное заклинание, какое может услышать мужчина от женщины! — расхохотался Евсевий.

Левченко покинул электричку за три остановки до перегона Ораниенбаум — Мартышкино, так что его показания не значили ровным счетом ничего. Если капитан Целищев ошибся или слукавил и в случае с Афиной Филипаки действительно имело место убийство, убийца мог сесть на электричку в тех же Дубочках, на пару с Верой Ивановной Панайоти. Или в следующей за Дубочками Бронке. Или, на худой конец, в самом Ломоносове, он же Ораниенбаум…

— Моя госпожа, не угодно ли вам будет проследовать вверх по сей… — Майлдаф задумался, подбирая какое-нибудь изысканное выражение, долженствующее заменить вульгарное слово «лестница», но не нашел. — Лестнице, — закончил он.

Хотя вариант с Ораниенбаумом Гурий после недолгих размышлений отверг. Между Ломоносовом и Мартышкином и вправду было лишь четыре минуты езды. Только для того, чтобы просто найти Афину Филипаки в электричке, потребовалось бы примерно столько же времени. А уж найти, заманить в пустой тамбур и сбросить… Нет, четырех минут для подобного убийства явно недостаточно. Отставной моряк-подводник Левченко показал, что купил у девушки несколько журналов с кроссвордами — для зятя и плюшевую собачку — для внучки. Девушка вошла в вагон перед самыми Дубочками, так что Левченко едва успел рассчитаться за покупки. А до этого девушку он не видел, хотя ехал от Соснового Бора. В вагоне, кроме Левченко, находилась еще и молодая пара. Им Афина Филипаки тоже что-то предлагала. Но что именно, похоже, останется тайной: пара, о которой упомянул Левченко, так и не объявилась. Не нашлась и сумка Филипаки, довольно подробно описанная отставником, — большой матерчатый баул, оставшийся в наследство от челночного бума начала девяностых. Скорее всего, ее кто-то подмел на выходе из электрички. Гурий вздохнул: ничто, ничто не может запугать наш народ — тянут все, что под руку попадется.

Чтобы как-то пояснить свои слова, он сделал приглашающий жест. Вероятно, Народ Холмов растерял еще не всю память о придворном этикете, поскольку королева несколько брезгливо, подчеркивая всем своим видом вынужденность подобных действий, возложила свою изящную ручку на загорелую, жилистую, покрытую рубцами и царапинами и не слишком чистую клешню Майлдафа, указующую направление, и повернула голову с выражением недоумения по поводу столь продолжительного ожидания. Как ни был Бриан простоват, но посмотреть на придворную жизнь он успел, да и потанцевать на лугу на праздниках в Темре он случая не упускал. Хотя в первое мгновение он растерялся, последующие его действия даже Евсевий не мог не признать довольно галантными, ибо горец провел под руку королеву Народа Холмов по всем тем ступеням, что разделяли паланкин и спутников Майлдафа.

Невзирая на предупреждения властей о террористических актах и заложенных где ни попадя взрывных устройствах.

Покончив с Левченко, Гурий перешел к Панайоти. Сбивчивое кряхтенье Веры Ивановны, а также поэтические вольности, которые она допустила в официальном документе, его дружок, забубенный опер Антоха Бычье Сердце, наверняка определил бы как «Туши свет». Панайоти заприметила девушку после станции Кронштадтская Коления. Что из товаров предложила ей девушка — не помнит. Кто еще находился в вагоне — запамятовала. Может быть, никто не находился? Нет, кто-то все-таки был…

— Это месьор Евсевий, Хранитель Архива Дорожных Карт Аквилонского королевства, — представил он импозантного чернобородого аквилонца. — Это Конти, принц аргосский. Это градоначальник Мерано, Сотти, А это барон Полагмар из Гандерланда.

Вера Ивановна помнила только одно — девушка ушла вперед, по ходу поезда. Потом спустя несколько минут вернулась и, пройдя вагон, двинулась в хвост состава. И больше она девушку не видела, какая жалость, такая молоденькая, такая миленькая, кто бы мог подумать, что все так обернется…

Ничего нового не прибавили к кудахтанью горе-свидетелей и показания милицейского сержанта по фамилии Плужник, сопровождавшего последнюю.

Все представленные месьоры не преминули поклониться и вежливо, но со значением посмотреть в глаза даме. Королева в окружении семи мужчин, каждый ростом, выше обыкновенного, выглядела довольно умилительно, но это придавало зрелищу дополнительное очарование.

Гурий сложил показания в папку и перемотал на начало песню «Я сама тебя придумала, стань таким, как я хочу…» В свете нынешнего дела эти слова показались ему пророческими. Вот уж действительно, падкий до грязной работы лейтенант Ягодников вбил себе в голову, что это — убийство, и теперь пытается притянуть к убийству все имеющиеся в наличии факты. А фактов-то как раз и нет. Прав капитан Целищев.

«Пресветлый Митра! — подумал Евсевий. — Как нелепа, уморительна, но сколь и прелестна тем самым эта сцена: в пещере, едва не утонув и не будучи растерзаны чудищами, мы имеем честь быть представлены какой-то смазливой девице, этих чудищ возглавляющей. Притом представляет нас пастух из Темры, который держит эту девицу под руку, именуя ее королевой. И все это притом, что жизнь наша подвергается опасности каждое мгновение. Впрочем, как говорит тот же пастух, должно же мне как-то развлекаться?»

С подвыпившим джусером Афиной Филипаки произошел несчастный случай. Несчастный случай — и точка. Сегодня же он подобьет бабки и отправит дело в архив.

— А это королева Народа Холмов, э-э-э… госпожа, не соизволите ли вы назвать нам свое имя?

Вот так.

В ответ она высвободила руку и повелительно указала на самого Майлдафа, после чего изрекла нечто вопросительное.

…На кладбище лейтенанта ждал сюрприз. Впрочем, назвать сюрпризом свинью, которую в очередной раз подложила Гурию его гнуснейшая планида, не поворачивался язык. Несчастный случай с Афиной Филипаки (если это был несчастный случай) прямиком вел к несчастному случаю с Гурием Ягодниковым. Убийство Афины Филипаки (если это было убийство) прямиком вело к убийству Гурия Ягодникова.

Горец выпрямился, приложил ладонь к груди и молвил горделиво:

Ну, если уж не к убийству, то к самоубийству — точно.

— Бриан.

Как только Гурий увидел малочисленную стаю «бывших сослуживцев», провожающих в последний путь Афину Филипаки, ему сразу же захотелось застрелиться.

Королева благосклонно кивнула, после чего также приложила руку к груди и молвила:

И все из-за того, что среди них оказалась рыжая гадина. Тот самый ужасающий василиск Еленочка, который преследовал лейтенанта последние сутки. Природа слепила Еленочку на погибель Гурию Ягодникову, ничем другим объяснить ее присутствие здесь, на далеком от катаклизмов ломоносовском кладбище, было нельзя. Это присутствие не поддавалось никакой логике, это присутствие было происками сатаны, — и атеист Гурий сдуру осенил себя крестным знамением. И даже удалился за соседнюю могилу (Морозова Татьяна Николаевна, 1949 — 1999, «Спи спокойно, дорогая жена, мама и бабушка»), чтобы лишний раз не наступать на хвост василиску. Именно оттуда безвольный лейтенант и пронаблюдал похороны Афины Филипаки.

— Итрун.

Самые эксцентричные похороны в мире, прав был капитан Целищев.

— Теперь она неприкосновенна, — сказал Мегисту. — Она назвала имя.

Кроме Еленочки, у свежевырытой могилы присутствовали брюнет возраста Гурия, потасканная бабенка с чрезмерно крикливым макияжем и старый хрыч, изъеденный водкой до последней возможности.

Воздух вокруг хрыча был заметно плотнее и по консистенции напоминал застоявшийся в мензурке девяностошестипроцентный спирт. Нетрудно представить себе, что будет, если зажечь спичку в радиусе трех метров от хрыча — он вспыхнет сразу же, как кусок пакли. И сгорит за считанные секунды, весело потрескивая.

* * *

Очевидно, хрыч пил за рабу божию Афину Филипаки с самого утра: в руках его была зажата литровая бутылка «Столбовой», к которой он время от времени прикладывался. Он давно бы свалился с копыт, если бы не опирался на чахлый венок с белой, наспех прикрепленной лентой — с таким же, наспех, вкривь и вкось, написанным текстом: \"ДОРОГОЙ АФИНЕ ОТ КОЛЛЕКТИВА ТЕАТРА «ГЛОБУС». Судя по фактуре ткани и качеству надписи, лента делалась в домашних условиях. А сам венок с искусственными цветами, скорее всего, был куплен тут же, у кладбищенских ворот.

Путь наверх занял, вопреки предположениям, добрых два фарсинта. Королева Итрун величаво отказалась от дальнейшего сопровождения и поднималась сама. Альфонсо временами опасливо посматривал на нее и что-то бубнил себе под нос, должно быть, позабытые за годы блужданий по морю молитвы, а может, старинные деревенские заговоры против нечисти.

Хрыч опрокинул в себя очередную порцию «Столбовой» и занюхал ее оторванным от венка бутафорским листиком. После чего вместе с венком прошествовал к гробу.

Какое же разочарование ожидало их наверху! Широкая площадка, на которой, как и предугадал Евсевий, размещалась пара огромных валов и ворот для подъема грузов, не имела никаких иных выходов, кроме двух. Один, коим они сюда поднялись, то есть лестницу, и второй — массивные металлические ворота с богатым кованым узором и без всяких видимых приспособлений, чтобы их открыть.

Бабенка с макияжем и брюнет двинулись за ним. На месте осталась одна лишь рыжая гарпия, и Гурий с удивлением обнаружил, что в руках у нее безвольно висит букет роскошных, мертвенно-бледных лилий.

— И что дальше? — спросил Альфонсо, угадав мысли остальных.

Не бутафорских, а самых что ни на есть настоящих.

Все взгляды обратились на Евсевия.

— Прощай, дитя! — заголосил хрыч таким зычным голосом, что над кладбищенскими березами взмыла стая потревоженных ворон. — Прощай, о дева!.. «Virum non cognosco!»… [16].

— Не знаю, — просто ответил аквилонец. — Пока мы отдохнем. Здесь тепло, поскольку это самый верх шахты, а вода нас не зальет. Прилив исчерпал свою мощь. Я же подумаю.

— Ну, это ты загнул, Гавриил, — довольно громко осадила хрыча бабенка. — Ей все-таки не пятнадцать лет. И замуж сходить успела. Какое уж тут «Virum non cognosco!».

Думал Евсевий долго. Они успели поесть и даже вздремнуть, а ученый все сидел у внутренних врат города гномов и размышлял. Иногда он поднимался, пытался нащупать какие-нибудь рычаги, спускался вниз по лестнице и пробовал читать письмена, карабкался на ворота, цепляясь за украшения. Ничего не помогало. Он пробовал заговорить с Итрун, но королева отвечала холодно и независимо, и было понятно, что она не понимает ни слова. Не понимал и Евсевий.

— Цыц, женщина! — отмахнулся от бабенки бородатый отвязный Гавриил. — Душа ее была девственна, вот оно что! О горе, горе!..

Чтобы не дать заявленному с такой помпой горю овладеть им окончательно, хрыч снова припал к живительной влаге. Но последняя доза оказалась чрезмерной и едва не свела его в могилу. В самом прямом смысле — не удержавшись на ногах, пропойца рухнул на кучу разрыхленного кладбищенского суглинка. И спустя мгновение принялся шарить по нему руками. А потом поднял голову и обвел спутников безумным взглядом. Таким безумным, что Гурий забеспокоился, как бы впечатлительный пьянчужка не сиганул в яму вместо Афины Филипаки.

Наконец тарантиец, в шестой или седьмой раз возвратившись из путешествия вниз по лестнице, знаком показал, чтобы все слушали его. Вид у Евсевия был удрученный, что крайне обеспокоило Майлдафа: никогда прежде Евсевий не выглядел столь потерянным.

— Увы, бедный Йорик! — неожиданно продекламировал Гавриил, поднося к глазам выковырянный из земли обломок кирпича. — Я знал его, Горацио!.. Здесь были эти губы, которые я целовал не знаю сколько раз!.. Где теперь твои шутки? Твои дурачества? Твои песни? Твои вспышк…

— Я изучил письмена, — устало выговорил он, и в голосе его звучала глухая безнадежность. — Там говорится, что врата открываются до смешного просто — словом. Это даже не заклинание, а просто слово. Но какое — этого там не сказано. Существуют тысячи и тысячи слов, и даже на хайборийских языках никто не перечислит всех, разве только Черный дракон Диармайда. На языке же гномов я не знаю ни единого слова. Их надписи выполнены на древнем наречии, похожем на язык атлантов, но их собственные знаки — полная загадка и неизвестность. Даже если искомое слово и есть в том древнем языке, письмена коего я понимаю, все равно я не знаю, как он звучал. Письмена говорят, что ключ к разгадке находится на камне, но на каком? Вероятно, был еще один камень, но мы или не заметили его, или он утрачен, или погребен где-то здесь, под водой. Что ж, если так, то нам следует ждать нового большого отлива, а это будет куда как не скоро. Вот и все.

— Ну, не идиот ли?! — Крашеная спутница Гавриила ринулась поднимать бедолагу-декламатора. — Надо же, как водка мозги засрала! Встань, не позорься!..

Евсевий опустился на пол перед воротами и уставился в пространство прямо перед собой невидящим взглядом.

На помощь бабенке поспешил брюнет.

— Я же говорил, что ее нужно убить, — мрачно буркнул Альфонсо. — Вот она и принесла нам несчастье.

— Не та реплика, мэтр, — заявил он. — Вставайте.

— Не мели языком! — рявкнул Майлдаф. — Еще неизвестно, какие у них были намерения! Может, они просто желали прогуляться с нами в этот город. Поверили нам и утонули. Хорошо, хоть Итрун спасли. Может, у них тут какая-то древняя святыня вроде гробницы благочестивого Диармайда, и они пять тысяч лет мечтали на нее взглянуть! — продолжал он, распаляясь. — Да при чем тут Итрун, когда всему виной гномы, нагородившие столько замков, что и Служителям Дол Улада не снилось, чтобы закупорить свой дурацкий Габилгатол…

— Не та? — озадачился хрыч, послушно поднимаясь.

Горячую оправдательную речь Бриана прервал скрежет. Створки ворот дрогнули и открыли узкую щель, еще раз судорожно дернулись и застыли. Щель была столь узка, что даже лезвие тончайшего ножа не проникло бы в нее. Но она была видима!

Сказанное, видимо, произвело на него сильное впечатление. Он затих и больше не пытался вырваться из рук брюнета. И оживился только тогда, когда на заколоченный гроб полетели первые комья земли.

Евсевий вскочил мгновенно.

— ..Опускайте гроб! — взревел Гавриил, пугая вздыбившейся бородой двух опухших кладбищенских могильщиков.

— Стойте! — воскликнул он. — Сила здесь ни к чему! Здесь и у тургарта ее не хватило бы! Бриан случайно изрек то самое слово — название города! Вот о каком ключе на камне говорилось в надписи! Но он произнес его не вполне верно, вот дверь и не открылась! Надо только правильно сказать это самое «Габилгатол»…

— Опомнился, — меланхолично заметила бабенка. — Опустили уже.

Ворота снова скрипнули и качнулись, но щель вряд ли стала шире. Евсевий тоже не угадал верного сочетания звуков.

— И пусть из этой непорочной плоти взрастут фиалки!.. — не унимался пропойца. — Слушай, черствый пастырь!..

— Как же ты всех заколебал! Заткни его, Гжесь, или я за себя не ручаюсь…

— О чем я и предупреждал, — посетовал ученый, ударяя кулаком по створке и не чувствуя боли. — Ладно, попробую так…

Бабенка с проклятьями отошла от могилы и примкнула к василиску Еленочке, а обладатель странного имени «Гжесь» вытащил из кармана брюк жестяную баночку водки «Клюковка». При виде «Клюковки» хрыч задергал кадыком и пустил скупую слезу.

— Vexilla regis prodeunt! [17] — пробормотал он. — Помянем Афиночку, земля ей пухом…

— Габилгатол! — произнес звонкий голос Итрун. Произнес вовсе не так, как это делали Майлдаф и Евсевий, — с двумя ударениями, одно из которых было сильнее, и звуки королева выговаривала на свой лад.

Все последующее действо мягко перешло из разряда фарса в разряд аляповатой пасторали. При помощи волшебной жестяной баночки бородатого Гавриила удалось отлучить от могилы и на время устроить за столиком, принадлежащим ритуальному участку Татьяны Николаевны Морозовой, 1949 — 1999. Именно в тылу этого участка и находился сейчас Гурий, который мучительно соображал, к кому бы из бывших сослуживцев Афины Филипаки обратиться, От имени органов правопорядка.

Скрипа и скрежета не было. Ворота распахнулись бесшумно и плавно, будто их смазали маслом сегодня на рассвете.

— Вот так! — торжествующе изрек Бриан. — А говорили: «Несчастье, несчастье!» Вот тебе и ведьма! — добавил он, обращаясь к Альфонсо.

Справедливости ради, наиболее достойной из всей шоблы выглядела василиск Еленочка. Она не устраивала свистопляски у места последнего упокоения потерпевшей. Она вообще не проронила ни одного слова. Она не набрасывалась на гроб, как на недопитый стакан с мадерой (подобно бородатому Гавриилу), она не поджимала презрительно губы и не отпускала порционные ругательства (подобно бабенке с макияжем), она не портила воздух сомнительными хохмами (подобно парню со странным именем Гжесь). Она была единственной, кого смерть Афины Филипаки задела по-настоящему. Впрочем, в эту — ничем с первого взгляда не разбавленную — скорбь примешивалось что-то еще. Так и не поняв, что именно, Гурий сосредоточился на лилиях, которые Еленочка положила на свежий холмик. Но даже они не смягчили сердце лейтенанта: рыжая так и осталась для него фурией, гарпией и василиском. И он скорее дал бы себя кастрировать, чем приблизился бы к Еленочке.

— Посмотрим. Мы еще не в Аквилонии, — благоразумно заметил моряк.

Другое дело — спутница василиска: присутствующие называли ее Светаней. Нужно только выждать момент, когда она останется одна.

За воротами начинались две лестницы: вверх и вниз.

Но момент никак не наступал — крашеная не хотела отрываться от коллектива.

— Входим и закрываем ворота, — суетился мигом воспрянувший духом Евсевий. — Я не хочу погони, пусть даже Итрун и вправду королева. И я пекусь о тех ценностях, что могли сохраниться здесь.

Просвет возник минут через семь: рыжая неожиданно покинула всю компанию и исчезла среди могил. Гурий тотчас же выдвинулся из своего укрытия.

— А если нам понадобится обратно, месьор? — осторожно спросил Мегисту.

Появление человека в милицейской форме произвело на крашеную не самое радостное впечатление.

— Не понадобится, — ободрил его Евсевий. — Смотри!

Он выскочил за ворота и, потянув какой-то рычаг, с легкостью захлопнул створки, оставив товарищей снова перед закрытыми дверями. Мгновение спустя так же легко и беззвучно створки раздвинулись опять. Евсевий стоял на пороге живой и невредимый.

— Лейтенант Ягодников, — представился Гурий.

— Сама вижу, что не подполковник, — крашеная Светаня за словом в карман не лезла. — И что дальше?

— Вот, сколь велико было строительное искусство древних! — заявил он так, будто лично участвовал в возведении Габилгатола. — Нам теперь вниз, к подземной реке. Я уже отсюда слышал ее шум, когда остался за воротами один. С вашей стороны, к слову, не доносилось ни звука: этот металл не пропускает его!

— Как вас зовут, простите?

— Это еще зачем?

И действительно, теперь путь их лежал все вниз и вниз. В отвоеванных факелами у тьмы участках пространства они видели дивную резьбу по камню, колонны — то массивные, то стройные, то с простыми, то с изысканными капителями, тимпаны, рельефы, лепнину, арабески, карнизы, балконы, арки, своды и контрфорсы, кессоны, аркбутаны, пилястры, фрески и мозаику, краску, стекло, хрусталь и металл — всего не перечесть. Евсевию оставалось только уповать на то, что когда-нибудь он еще вернется сюда, и не один, а с великой экспедицией. Тогда-то его жизнь будет прожита не зря.

— Видите ли… В деле вашей знакомой…

Поддерживаемые мощными косоурами ступени лестницы — на сей раз широкой и прямой — неуклонно вели к самым корням гор, туда, где стремила свои воды подземная река, и шелест, плеск и шепот ее волн, поднимаясь вместе с эхом по коридорам, залам, анфиладам, галереям и шахтам, наполнял чертоги множеством неумолкающих влажных и влекущих голосов. Воистину, пещеры гномов нельзя было назвать безмолвными, пускай ни гнома, ни человека не было здесь вот уже пять тысяч лет.

Афины Филипаки.., появились новые обстоятельства, и я хотел бы вас с ними, ознакомить.

Они достигли реки, опустившись много ниже, чем был вход в пещеру на западной стороне гор. Даже никогда не бывавшие в таких огромных подземельях почувствовали это. В глубинах царил мрак. Влага и пары, исходившие от потока, не в состоянии были заполнить равномерно все пустоты, оставаясь в большинстве своем в тоннеле, куда была заключена река, и воздух каверн был пергаментно сух. Никакой ветер не тревожил покой гранитного царства, и если даже и был где-то сквозняк, то лишь в самых верхних чертогах. Все это не могло не способствовать сохранению облика этих пещер таким, каким он был, когда пещеры были покинуты.

— А почему именно меня? Я тут человек случайный. Вон к мужикам обращайтесь. Они вас внимательно выслушают.

— Прекрасный и удивительный сид! — восхитился Майлдаф, когда спуск их подошел к завершению и они были уже близки к цели. — Не вижу лишь светящихся камней, что видели мы в Дол Уладе.

Гурий с сомнением посмотрел на присоседившихся к чужому столику коллег покойной: Гавриил время от времени прикладывался к жестянке с «Клюковкой», как к материнской груди, и в перерывах отчаянно размахивал бородищей. А парень по имени Гжесь пялился на старого хрыча, как на икону священномученика митрополита Петра Александрийского.

— Я бы все-таки хотел побеседовать с вами… Дело в том, что…

Подозреваю, что и камни эти мы еще увидим, — отозвался Евсевий. — Я наблюдаю несомненное сходство меж особенностями сего сокрытого града и твердыни служителей Илу Всеединого. Конечно, основы искусства архитектуры едины для всех, равно как и то, что плоды неизбежно падают наземь, однако имеется несомненное и неслучайное сходство в приемах планировки и их общем устройстве. Также полагаю, что светящихся камней здесь нет. Но, поскольку вижу связь меж тем чертогом и этим, говорю: камни таковые здесь еще увидим.

Ввести в курс крашеную бабенку так и не удалось: за спиной Гурия послышались шаги. И по тому, как засаднила рассеченная бровь и заныл ушибленный лоб, лейтенант понял, что это Еленочка.

«Евсевий уж слишком разволновался, — с тревогой подумал Бриан. — Так длинно и путано он не говорил уже очень давно!»

Василиск обманул бдительность Гурия Ягодникова и вернулся.

Но тут они вышли на берег реки и сей же час, как и предсказал Евсевий, увидели светящиеся камни. На противоположном берегу потока на высоте трех человеческих ростов из того самого голубоватого сияния выложены были на стене наковальня и занесенный над нею молот, а также клещи к нему, а над ними изогнулось змеевидно на черном базальте, как в небесах полуночных, Семизвездие. Лестница же уводила еще дальше вниз, в неведомые глубины.

— Слушай, возьми у Гжеся ключи от машины… — бросила рыжая, приближаясь к Гурию и несговорчивой бабенке. — Не хочу подходить к этим скотам…

— Наверно, этих камней здесь никогда не было, а то бы мы увидели их еще не единожды, — добавил успокоившийся Евсевий. — Они доставлялись с караванами сюда и стоили весьма дорого, поэтому помещались лишь в особых местах. Что ж, мы к такому месту и вышли. Подземная река берет начало у наших стоп.

— Думаешь, я горю желанием? — Бабенка перевела взгляд с Гурия на Еленочку и моментально оценила обстановку. — Ладно, сейчас схожу. А ты поговори пока с представителем власти. У него для нас имеется информация… Рекомендую, лейтенант, лучшая подруга покойной Афины. Ей будет интересно все, что вы скажете.

И точно. Поток, устремляясь налево от них, справа был ограничен глухой стеною, вырываясь из недр земных прямо перед стоящими на кромке гранитного причала людьми.

Представив Еленочку напрягшейся спине Ягодникова, крашеная ходко затрусила к распивочному столику.

— Отсюда проляжет наш путь по водам, — вновь воодушевился Евсевий. — И не исключаю, что кознями врагов рода человеческого и попустительством нашим и промыслом Митры, каковой проницать нам не дано, сгинет иной из нас в могущих встретиться нам водопадах, волнениях и пучинах, а также и от препон, врат, шлюзов и решеток, над сим потоком устроенных прежними владетелями…

— Я вас слушаю. — Василиск пощелкал погремушками на конце раздвоенного хвоста, призывая Гурия к общению.

— Евсевий, остановись! — успокоил ученого Майлдаф. И вовремя, поскольку Евсевий разошелся не на шутку, энергичнее обыкновенного почесывая и пощипывая бороду. Видимо, напряжение последних часов борьбы с тайнами и ударами судьбы несколько истощило его душевные силы.

Придется оборачиваться, даже под страхом кастрации. Стоять к женщине (пусть фурии, пусть гарпии, пусть Медузе-горгоне) спиной — невежливо. А лейтенант Ягодников был вежливым милиционером. Натянув фуражку поглубже на лоб. Гурий развернулся на сто восемьдесят градусов, за чем последовала немая сцена. Сцена продлилась дольше, чем он предполагал.

— Нет, как же… — растерянно прервался аквилонец. — Я должен досказать. Там еще будут каменные гряды о многих зубьях…

— Вы?! — Она даже зажмурилась в детской надежде, что Гурий растворится в воздухе. — Это вы!.. Какого черта… Я так и знала, что добром не кончится.

— Не будет там тебе каменных гряд, — четко выговорил горец, крепко сжимая руку Евсевия выше локтя своей широкой пятерней и слегка встряхивая. — Нет никаких рифов и гадов. Все в море остались. И вообще, пожалуй, лучше я скажу речь: сейчас мы спускаем лодку на воду, ставим парус… то есть вставляем весла в уключины, и отваливаем.

— Лейтенант Ягодников, — второй раз за сегодня пробубнил Гурий.

— Вот речь, достойная благородного человека, — заметил Полагмар. — Но я бы предпочел перед этим подкрепиться.

— Черт! Только со мной могло это случиться…

Она вдруг засмеялась. Это был нервный истерический смех — такой неуместный в кладбищенской тишине, что казалось, что он развалит сейчас все памятники, ограды и обелиски. Но с памятниками и обелисками все было в порядке.

— А я попробую поймать рыбу, — зевая, будто все это он уже видел и ему это до смерти наскучило, изрек Альфонсо, которому и в самом деле надоели подземелья. В глубине его просоленного морем сердца закопошился червячок сомнения: не бросить ли эти проклятые воды, все ужасы коих так красочно описал месьор Евсевий, и не поменять ли их снова на прожаренные солнцем пастбища и бархатное ночное небо Зингары?

— Что же вы от меня хотите? — бросила рыжая, с трудом приходя в себя. — Арестовать? Посадить в кутузку за наезд?

— Я хотел бы поговорить с вами об Афине Филипаки.

Когда Полагмар, имеющий телосложение мощное, а оттого требовавшее регулярного поддержания в виде пищи, утолил голод, а Альфонсо вынужден был признать бесплодность своих усилий, челн был наконец спущен на воду, и небывалое плавание началось.

— Вы?! Вы-то к Афе каким боком?

* * *

— Как вы сказали? — удивился Гурий.

Подземный поток был довольно широк — до десяти и даже местами до пятнадцати локтей — и довольно быстр. Весла применить не пришлось, лишь за рулем требовался постоянный и неусыпный надзор: река делала множество поворотов, а принять холодную ванну никто не желал. Временами основной поток разделялся, но Евсевий неизменно выбирал более полноводную и широкую струю. Так в плавании без особых происшествий минуло три дня, как то полагали люди, четвертые сутки лишенные зрелища неба над головой. Стоило отметить лишь, что занятия рыболовством, коим с похвальным упорством на каждой остановке предавались Альфонсо и Мегисту, увенчались все же успехом, хотя готовить рыбу было совершенно не на чем. Но Альфонсо, не раз терпевший кораблекрушения и неоднократно выдерживавший муки жажды посреди океана соленой воды, знал способ потребления сырой рыбы. Он делал на спине у пойманной рыбины клинообразный надрез и пил выделявшийся сок. Напиток этот никак нельзя было признать приятным, но питательным он, без сомнения, являлся.

— Какое вы имеете отношение к Афине? — сразу же поправилась Еленочка.

— Я веду ее дело.

Присоединившаяся к мужчинам титулованная особа, несмотря на свой изнеженный вид, стоически переносила все тяготы путешествия, а Бриан Майлдаф, не однажды предпринимавший попытки кое-как объясниться с королевой Народа Холмов, добился даже некоторых результатов, и вскоре Итрун могла толковать с ним самыми примитивными словами вроде «огонь», «вода», «лодка», «весло», «камень» и тому подобное.

— Только не это! — вырвалось у нее, и Гурий уловил в тоне василиска что-то оскорбительное. Для себя лично.

Что до Евсевия, то он не принимал участия в этих беседах, но занят был единственно наблюдением окрестных чудес. На привалах же он не отдыхал, но с факелом блуждал по окрестным ходам, стараясь увидеть и запомнить насколько возможно больше.

Посмотри на себя, трепетали ноздри Еленочки, посмотри на себя, суконное рыло, фанат реликтовой попсы, — какие дела ты можешь вести? О краже двух ливрей из костюмерной киностудии «Ленфильм»?

Нет нужды описывать здесь все, что открылось ему и его спутникам, ибо все это позднее было описано Евсевием в трудах своих, коих преизрядным собранием располагают Тарантийская Библиотека и книгохранилища некоторых храмов.

О порче кресельной обивки в БКЗ «Октябрьский»? О мелком хулиганстве у служебного входа Ледового дворца?..

На пятый день — если подземный мрак можно было поименовать днем — они остановились у высокой пристани, на которую от воды вела широкая лестница из двадцати пяти ступеней.

— Я веду ее дело, — упрямо повторил Гурий.

Перила ее выполнены были в виде горящих светочей, пламя которых, сливаясь, и образовывало перекладину, легшую на столбики перил. Лестница выводила в гигантский зал, и противоположная стена тонула во тьме. Невиданной ширины свод — меж опорами его по ширине было локтей тридцать, не менее — также терялся где-то в вышине.

— Есть подвижки?

Его поддерживали два параллельных друг другу ряда колонн, венчанных высокими остроконечными арками. Колонны были стройны и совершенно круглы, а облик они имели древесных стволов, уснащенных близ вершины многими ветвями с густой листвою, тонко вырезанными из камня. Листья же на этих ветвях были золотыми и серебряными.

— Кое-какие, — Гурию хотелось поскорее отвязаться от Еленочки, и потому он перешел на телеграфный стиль дятла-вертишейки.

— Смотри, Альфонсо, сколько золота! — заметил другу Мегисту. — Донато не ошибся.

— Нашли убийцу?