Он лежал в том же подземелье, откуда начал путь к весенним духам, но на другом ковре — не на середине комнаты, а у стены. Рядом с ним лежала Мадина, накрытая вышитым шерстяным одеялом. Ее грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию.

«Слава богам, жива»,— подумал Конан и перевел взгляд на Денияру, которая сидела рядом с ним на ковре. Около нее стоял затейливой работы медный кувшинчик, прикрытый крышкой.

— Помогло? — спросила Денияра.— Еще? — Она вновь протянула ему чашу, которую держала в руке.

Киммериец отхлебнул еще пару глотков, сморщился и отодвинул от себя чашу.

— Экая пакость твой напиток. Я лучше выпью вина.

— Действительно, сил в тебе много,— засмеялась женщина.— Я думала, что ты будешь отходить гораздо дольше, а тебе уже и вина захотелось.

— А почему бы и нет? — К Конану возвращалось обычное бодрое настроение, он чувствовал, что силы прибывают с каждым мгновением.— А почему ты меня не накрыла одеялом? — спросил он, заметив, что лежит обнаженным.

— Мадине пришлось труднее, чем тебе, ее знобит после ваших приключений, а так здесь тепло,— ответила Денияра.— Да и я люблю смотреть на твое тело, когда ты без одежды.

— Уф! — выдохнул он с облегчением.— Милостивая Иштар, и натерпелся же я страху!

— Можешь рассказать, что было с вами? — Денияра пристально смотрела на него.

— Лучше потом,— притягивая ее к себе, ответил Конан.— Я очень соскучился по тебе за последнее время.

— Прямо сейчас? А Мадина? — слегка противилась Денияра.

— Пустяки, видишь, она крепко спит,— расстегивая на ней одежду, ответил Конан.

Он не хвастал. Сил у него на самом деле было много, в чем Денияра могла убедиться тут же — и не один раз. 

 Глава одиннадцатая



— Так ты посмел ослушаться меня? — Лиаренус трясся от ярости и, брызгая слюной, осыпал ругательствами съежившегося от страха гирканца, валявшегося у него в ногах и умолявшего о пощаде.— Отродье шелудивого пса! Ты хочешь, чтобы я отправил тебя на поляну? Добавьте! — Колдун кивнул двум рабам, вооруженным бичами из воловьих жил.

— О! Пощади! Ты же знаешь, как я предан тебе! — вопил несчастный.

Рабы знали свое дело, удары сыпались на гирканца один за другим с мерностью маятника, разрывая в клочья одежду и оставляя на теле длинные багровые полосы, которые на глазах вспухали и начинали сочиться каплями крови.

— Клянусь рогом Нергала, ты еще пожалеешь, что появился на свет, ленивое порождение верблюда! — Горбун дал знак прекратить избиение и, наклонившись к гирканцу, вцепился ему в плечи своими длинными тонкими пальцами.— Ты сговорился с ним? Отвечай!

— Нет! Нет! Мой повелитель, нет! Я подумал… я подумал, что он крепко спит, и решил дать ему напиток утром.— Гирканец пытался поймать сапог Лиаренуса и запечатлеть на нем свой поцелуй, но удар плети вновь отбросил его на землю.

— А-а-а! — завыл бедняга, катаясь по земле в тщетной попытке увернуться от ударов.

Под вопли избиваемого слуги Лиаренус размышлял, как же ему поступить. Все-таки лишиться этого гирканца — значит добавить самому себе лишние хлопоты: надо приставить к этому делу нового человека, пока обучишь его, пройдут дни, а время не ждет. С другой стороны, он может затаить зло, и тогда на него совсем нельзя будет положиться… Горбун еще раз бросил взгляд на несчастного и решил, что, пожалуй, пока с него хватит.

— Оставьте его! — приказал он палачам.

Те послушно опустили бичи, заученными движениями обернулись назад, взяли большой кувшин и окатили водой свою жертву, которая не подавала признаков жизни. Гирканец застонал и мутным взглядом обвел стоявших перед ним. Сознание вернулось к нему, и он вновь попытался подползти ближе и облобызать сапог своего повелителя.

— Безмерна твоя доброта…— еле шевеля запекшимися губами, прошептал слуга.— Я… я сделаю все… я искуплю…— Голова несчастного вновь ткнулась в обильно политый собственной кровью песок.

— Отнесите его к Колченогому Карбану, пусть приведет его в чувство,— приказал Лиаренус рабам и направился к выходу из подземелья, бормоча себе под нос ругательства.

Колдун всегда начинал утро с обхода своих владений. Сперва, как обычно, он садился на своего любимого гнедого рысака и направлялся на пастбище, где под присмотром троих пастухов паслось стадо круторогих стигийских быков. Этих быков он за очень большие деньги приобрел несколько лет назад и очень дорожил ими: их кровь была самой питательной, она больше всего подходила для его дел. Увидев сегодняшним утром, что одного пастуха нет, Лиаренус, дав шпоры коню, поскакал в поместье. Тотчас по его приказу десяток всадников обшарили все поля и перелески в округе, но пастуха из Офира и след простыл. Представший перед ним гирканец, который каждый вечер обносил всех слуг Лиаренуса особым напитком, признался, что поленился разбудить этого пастуха и напоить его зельем, что обязан был сделать. Лиаренуса не очень беспокоило то, что сбежавший пастух может принести ему какой-то вред: до ближайших селений два дня пути верхом по пустыне, и пеший беглец скорее всего сдохнет от нехватки воды. Просто людей для работ было маловато, тут дорога каждая пара рук. Любая задержка в работах выводила из себя, колдуна обуревала ярость. Ему не терпелось начать покорение мира, которое было целью его жизни, а для этого надо было еще сделать много, очень много…

Далее Лиаренус обязательно шел к Колченогому Карбану. Это был его единственный подданный, на которого он мог полностью положиться. Они встретились давно, когда Горбун еще только приступал к своему грандиозному замыслу. Тогда на базаре в Ианте он обратил внимание на сборщика податей, который с отрядом солдат обходил ряды торговцев. Он присмотрелся к нему повнимательней, надвинув на лицо капюшон плаща, чтобы не привлекать внимания, сопровождал сборщика в его походах по кварталам, где жил работный люд: ремесленники, кузнецы, прочие мастера. Ему понравилось, как безжалостно и скрупулезно этот хромоногий собирал положенную плату, не обращая внимания на мольбы об отсрочке, на стенания вдов и плач детей. Он не гнушался погрузить в тележку, запряженную облезлым мулом, даже помятый медный кувшин или поношенное платье. Если же у несчастных не было и этого, то по приказу колченого их хватали стражники. Людей ждала долговая яма, откуда, если за них не заплатит родственник или кто-нибудь из сердобольных соседей, только один путь — на невольничий рынок… Теперь этот жестокий и злобный человек был ближайшим подручным Лиаренуса, посвященным почти во все его планы.

Вот и окованная позеленевшими медными полосами дверь, ведущая в подземелье, где Колченогий Карбан проводил почти все свое время, лишь изредка поднимаясь на поверхность, но не затем, чтобы глотнуть свежего воздуха или насладиться чистотой бескрайнего неба и сиянием лучей солнца, а для того, чтобы, пройдя расстояние в пятьдесят шагов, спуститься в другой подвал. Там он мог получать удовольствие, наблюдая, как провинившаяся в чем-нибудь очередная жертва, прикованная короткой цепью к столбу наказаний, корчилась в муках и истекала кровью под ударами бичей из воловьих жил. Палачи были его гордостью, они исполняли свои обязанности с наибольшим тщанием и старательностью.

Хороши были и мясники — их задачей было ежедневно забить десяток быков, освежевать их, выпустить кровь и разлить ее по бурдюкам, расчленить туши и разрубить мясо на куски — для людей и собак, подготовить шкуры для выделки. В полном молчании — а слов им и не было нужно — они проделывали свою работу: взмах тяжелого молота, очередной бык падает на колени; вот он уже, поддернутый крюком, висит на цепи; взмах ножа, кровь хлещет в подставленный таз; распорото брюхо, и кишки свисают на расстеленную шкуру предыдущего животного. И так день за днем, уже много лет.

Такими же были и трое подмастерьев, которые скребли и дубили кожи, сушили их, вновь вымачивали, растягивали на распялках… Тупая, однообразная работа. Они двигались в помещении кожевенной мастерской словно привидения, окутанные ядовитыми испарениями, поднимавшимися из громадных чанов, не произнося не то что слова, но даже какого-либо звука.

Вечером мясники, палачи, кожевенники и еще несколько подобных им рабов, исполнявших однообразную работу, сидели на деревянных скамьях за простым столом и, глядя Друг на друга невидящими глазами, ели из громадных мисок, мерно и истово пережевывая пищу, как коровы, жующие свою жвачку. Слышался только равномерный хруст двигающихся челюстей и довольное сопение: ни слова, ни постороннего звука, будто это были шелковичные черви за своей непрестанной работой. Насытившись, они получали по большой ложке зеленоватого густого варева, выдаваемого гирканцем, и, довольные, укладывались спать на соломенные тюфяки. Они оживлялись только раз в пять дней, когда им полагалась на ночь женщина. Тех, чья очередь была сегодня, уводили в соседнее помещение, где уже ждали прикованные к ложам, чтобы не вырвались, несчастные, дрожащие от смертельного ужаса нагие невольницы. Эти полуживотные брали женщин грубо, с той же деловитостью, с которой резали быков, пахали землю или секли провинившихся; удовлетворившись, возвращались на свои подстилки и засыпали. Рабыни не могли выдержать такое по нескольку раз, и это было головной болью Горбуна — приходилось покупать все новых и новых невольниц.

— Ну, как твои дела сегодня? — спросил Лиаренус, подходя к большому столу, где Колченогий Карбан, склонившись над расставленными перед ним флаконами, кувшинчиками, кружками, отмерял и раскладывал листья и сушеные цветы.

— У нас кончается желтый лотос,— ответил Карбан.— Его хватит на одну луну, не более.

— Я не об этом!— рассердился колдун.— Ты подобрал мне снадобья по последнему списку?

— Исполнено, хозяин,— ответил Карбан и, припадая на правую ногу, направился вглубь своей кельи, Сняв с шеи кожаный шнурок, на ко тором был прикреплен изящный серебряный ключик, он отомкнул потертый ларчик черного дерева и вытащил оттуда небольшой стеклянный флакон. Вернувшись к столу, он поставил сосуд ближе к свету, который проникал через маленькое оконце под самым потолком. Оказалось, что флакон наполовину наполнен буроватой пузырившейся жидкостью.

Горбун, взяв сосуд в руки, повертел его перед глазами, удовлетворенно причмокнул губами и поставил обратно, Видно было, что один вид этой жидкости доставляет ему удовольствие.

Лиаренус проверил, хорошо ли закрыта пробка, и, довольный, положил флакон в карман своего халата. Теперь действительно главное осталось за ним. Он всегда готовил сам свои колдовские снадобья — эти тайны он хранил от любого глаза,— но Карбану тоже поручал кое-что по мелочи: подобрать травы и порошки или, скажем, растереть их до нужной кондиции. Сегодня ночью он приготовит напиток и наложит на это зелье свое заклинание, и тогда, пожалуй, можно будет попробовать… Дело в том, что ему никак не удавалось сделать снадобье, приняв которое человек мог бы выполнять сложную работу и при этом не желать ничего, кроме пищи, сна и женщины. Тут Лиаренус, вспомнив о том, что нужно пополнить гарем, поморщился — он, как и Колченогий, не любил тратить деньги.

Даже пастушескую работу нельзя было поручить рабам, подготовленным подобно мясникам и палачам. Однажды непонятно почему они увели быков так далеко от поместья, что их искали два дня, и еще хорошо, что животные остались целы, а не подохли где-нибудь в песках без воды и пищи и не попали на прокорм волкам и шакалам. Тем не менее мысль сделать послушных рабов для более сложных работ не покидала мага. Ему и так приходилось держать у себя достаточно много обычных людей: охранников, слуг, пастухов, наложниц; и хотя он давал им заколдованный напиток, выпив который они не хотели покидать его поместье, но все же определенная опасность существовала. А вдруг кто-то из них попадет в Шадизар или еще куда-нибудь, и его тайна станет известна всем? Горбун даже поежился — нет, этого нельзя допустить ни в коем случае!

Место, где помещались в своих подземельях кожевенники, мясники, палачи, келья трудолюбивого Колченогого и еще несколько запретных для остального люда помещений были отделены от остального поместья небольшой рощицей и вдобавок окружены высоким каменным забором. У ворот бессменно дежурили самые свирепые из охранников, дабы никто не смел туда и носа сунуть. Ежедневно внутрь ограды гнали десяток быков, приносили еду, приводили двух наложниц, и на этом связь с остальным миром заканчивалась, потому что великая тайна Горбуна была именно там, и ее он охранял от чужих глаз тщательнее, чем свои сокровища.

Лиаренус подошел к небольшому холму в глубине огороженного двора, вытащил большой бронзовый ключ и, оглянувшись, чтобы никто его не увидел, дважды повернул ключ в замочной скважине еле заметной двери, которая находилась в нише насыпи. Убрав ключ, он нараспев пробормотал заклинание, в двери что-то щелкнуло, и она медленно-медленно стала поворачиваться на заржавленных петлях. В нос ударил резкий и тяжелый запах то ли солдатской казармы, то ли скотного двора. Горбун, еще раз оглянувшись, вошел внутрь, тщательно прикрыв за собой дверь.

Он находился на небольшом, огороженном каменными перилами, возвышении. Перед ним простиралась обширная и глубокая пещера, освещенная лишь в центре и там, где находился Горбун. Свет поступал из нескольких небольших отверстий, пробитых в своде подземелья. Лиаренус подошел к краю возвышения, облокотился на перила и, поднеся к губам изящную дудочку, издал с ее помощью тихий, жалобный и заунывный Звук. Через некоторое время в глубине пещеры послышалось шуршанье, словно миллионы мышей вышли на свой промысел. Звук усиливался, становился более резким, и вот уже казалось, что это шлепают своими лапами тысячи уток или гусей.

Вдруг на середину пещеры, как будто выползающее из опары тесто, начала распространяться какая-то масса темно-зеленого цвета. Ближе, ближе к возвышению — в неярком свете уже можно различить сотни крепких, упругих, как наполненные вином бурдюки, тел. Скопище невысоких человекоподобных существ ползло к ногам своего повелителя. Они были похожи на упитанных детей, только больше раза в два и с непомерно развитыми мускулами. Они, веселясь, подпрыгивали вверх на высоту человеческого роста, тузили друг друга от избытка сил и энергии, и вся эта прыгающая, барахтающаяся, бушующая масса валом накатывала на возвышение.

— Мои байраги! — с неожиданной для этого злобного и жестокого человека лаской в голосе произнес Горбун. Глаза его увлажнились.

Байраги продолжали без устали резвиться. Наиболее проворные пытались допрыгнуть до балюстрады, на которой стоял их хозяин. Лиаренус вновь поднес дудочку к губам и извлек из нее несколько тихих звуков. Словно наткнувшись на невидимое препятствие, байраги мгновенно замерли и расположились по квадратам, как будто войско по приказу своего командующего. Все это происходило в мертвой тишине, без единого звука, и потому производило особенно жуткое впечатление. Ровные каре зеленовато-грязных монстров с плоскими голыми головами, на лбу у которых, как светляки, поблескивали четыре глаза…

Еще один свисток, и вся масса, словно солдаты на параде, стройными рядами замаршировала в конец пещеры, и через несколько мгновений только звук шлепающих о землю конечностей напоминал о том, что происходило здесь чуть раньше. Еще немного, звук все дальше, дальше — и все стихло. На лице Горбуна было написано неподдельное счастье. Казалось, он находился в трансе: глаза его были полузакрыты, руки тряслись мелкой дрожью, губы беззвучно шептали благодарение богам, по щекам текли обильные слезы.



* * *



— Вот про это расскажи подробнее,— потребовала Денияра,— попытайся вспомнить все до мелочей. Может быть, в этом что-то есть.

Они сидели на мягких подушках в комнате для гостей. В который уже раз Денияра просила Конана и Мадину пересказать тот или иной эпизод их путешествия в мир весенних духов. Киммериец и девушка честно пытались выполнить ее просьбу, но из их рассказов ничего не могло навести на след Синего Сапфира. Наконец какая-то — она даже не сразу поняла, какая именно,— деталь показалась ей существенной, и женщина попросила Конана повторить рассказ об этой части путешествия.

— Говоришь, Горбун в синем? — переспросила она.— Солнце мое, припомни, что там была за местность. Мадина, может быть, ты тоже видела это?

— Нет, я там не была. В конце я очутилась в какой-то пещере… или подземелье.

— И что там было?

— Не помню точно. Вроде бы какие-то младенцы.— Девушка задумалась, пытаясь что-то вспомнить.— Да! Младенцы, но похожие на лягушек.

— Каких лягушек? — мягко спросила Денияра.— На длинных лапах?

— Нет! — Девушка полузакрыла глаза.— Вот, вижу! Вспомнила! Они зеленого цвета, но темнее лягушек, скорее, как жабы — темно-зеленые.

— А потом что произошло? — продолжала допытываться хозяйка.— Помнишь еще что-нибудь?

— Нет, потом ничего больше не помню… я падала… и очнулась здесь, на ковре. Это все.

— Да, не совсем удачно,— поджала губы Денияра,— я рассчитывала на большее. Но все же можно попытаться… Кстати, Конан,— обернулась она к варвару,— ты не знаешь, где мой братец? Что-то давно я его не видела здесь. Вы когда встречались в последний раз?

— Пару дней назад,— ответил киммериец.

— Надеюсь, Нинус очень даже сможет нам помочь,— сказала Денияра,— Иногда от него можно услышать на редкость дельные вещи.

В этот момент в саду послышался знакомый голос, и Нинус с полным бурдюком вина вошел в комнату. Обняв сестру, он кивнул варвару.

— Давай по кружечке,— предложил он, наливая вино,— а потом поговорим о твоем деле.

— Ты можешь прояснить то, что произошло тогда с нами?

— Лучше, чем вино, для прочистки мозгов еще ничего не придумали,— заметил Нинус.— Ничего точно по вашим рассказам сказать невозможно. Единственно, что книги подтверждают,— это то, что камень действительно у Лиаренуса. Но не здесь, в городе, а в другом месте. Судя по всему, у него есть дом где-то в степи, наверное, к северу от Шадизара, может быть, у Кезанкийских гор. Там места довольно малолюдные, почти нет селений, степь, скалы — словом, нетрудно спрятаться от людей.

— Ты не знаешь кого-нибудь, кто бывал в тех краях? — спросил киммериец, задумчиво потягивая вино.

— Уж не хочешь ли ты снарядить туда караван? — усмехнулся Нинус.— Впрочем, порасспрашивай своего приятеля Ловкача Шелама, он, кажется, бывал там когда-то. А вообще-то,— добавил Нинус,— я не советовал бы тебе заниматься этим камнем и для этого лезть в пасть к Лиаренусу. Неужели забыл, как мы еле ноги унесли из его дома?

— Как не помнить! — Конан на мгновение задумался.— Но у меня такое чувство после того, как мы побывали у него в гостях, что он сам постарается достать нас. Уж лучше напасть первым! Тут уже не о перстне разговор — дело идет о наших с тобой головах.

— Почему ты так считаешь? — встрепенулся Нинус.— Не хотелось бы тебя пугать, но нам с Дениярой тоже так показалось. Правда, мы решили еще раз это проверить, и только потом поговорить об этом с тобой.

— Великий Кром! — Варвар сжал кулак так, что побелели костяшки пальцев.— Я не привык бояться чего-либо, и всякой волшбы тоже, хотя и стараюсь держаться от нее подальше. Если ты чувствуешь, как и я, опасность, надо шевелиться побыстрее. Я найду этого колдуна и оторву ему башку раньше, чем он превратит меня в глиняного болванчика. Я вырву ему печень, клянусь бородой Крома!

Нинус был прав — когда прочистишь мозги, то и дело становится понятнее. Или вино было очень хорошим?

 Глава двенадцатая



Теперь пора и на Поляну — так Лиаренус называл небольшое поле, находившееся внутри ограды и, в свою очередь, окруженное высоким каменным забором. Закрыв дверь в пещеру, он снова пробормотал себе под нос несколько заклинаний и отправился по извилистой тропинке, обсаженной высоким кустарником.

Проделав такие же манипуляции, как и с дверью пещеры, он миновал ограду Поляны. На поле, разделенном на ровные квадраты, росли странного вида цветы величиной с хорошее блюдо. Они были высокими, примерно в половину человеческого роста, имели толстый и, по-видимому, очень крепкий стебель.

Для непривычного взора эти растения представляли собой необычное и жуткое зрелище. Окаймленное двумя рядами желтых крупных лепестков, в сердцевине каждого цветка тускло светилось студенистое, влажное, величиной с небольшую дыню, выпуклое полушарие, напоминавшее глаз человека. Когда колдун подходил к какому-нибудь цветку, он поворачивался и «смотрел» прямо на него, помахивая, как ресницами, огромными желтыми лепестками. Но Горбуна это зрелище не пугало.

— Отлично,— бормотал про себя Лиаренус, обходя квадраты,— уже скоро они подрастут, еще чуть-чуть, и, слава богам, они у меня попляшут: эти мерзостные порождения похотливых самок, все эти короли, стражники, купцы и крестьяне. Придет ваш срок, непременно придет!

Он еще раз окинул взором свою Поляну. Сколько трудов положено на то, чтобы вырастить эти цветы! И вовсе не для того, чтобы любоваться ими — из них он приготовит эликсир, вкусив который его байраги будут уметь все, что должен храбрый, обученный и ловкий воин,— уж он постарается!

Когда ему удалось вырастить несколько первых существ, с помощью которых он собирался завоевать весь мир, они оказались сильными, бойкими, но абсолютно тупыми — как те быки, чьей кровью они питались каждый день. Сколько ни бился колдун, ему не удавалось научить их хотя бы обычным осмысленным действиям — даже собака лучше поддавалась дрессировке, чем эти монстры.

Он пытался заколдовывать их, но магия не действовала долго, проходил день-два, и эти маленькие чудовища вновь становились глупее новорожденных детей.

Как сделать из этих демонов умелых и послушных воинов? Лиаренус перепробовал все, что было в его силах,— ничего не получалось. Он даже совершил несколько поездок в Коф, Офир, Хауран и Хорайю: к магам и чародеям, чтобы пополнить свои знания и умения, хотя это и стоило много-много монет — кто же согласится бесплатно раскрывать свои секреты! Лиаренус сотни раз вновь, и вновь перелистывал страницы старинных магических книг, пытаясь найти нужное ему заклинание или какой-нибудь рецепт, но успеха так и не достиг.

Проклиная Нергала, он снова и снова варил различные колдовские зелья — все было тщетно, но, как часто бывает в жизни, ему помог случай — а может быть, Сет сжалился над своим преданнейшим последователем и надоумил его.

Как-то раз, забавы ради, Лиаренус бросил на съедение байрагам одного из своих провинившихся в чем-то рабов. Бывший воин умел только размахивать мечом — неплохо, правда, но больше ни на что не годился.

Байраги вмиг разорвали беднягу на части, под сводом пещеры был слышен только хруст разгрызаемых костей. Видно было, что пища им понравилась: расправившись с бывшим воином, чудовища столпились у подножия возвышения, где наблюдали за происходящим Лиаренус и Колченогий Карбан. Из темно-зеленой шевелящейся массы к ним протягивались короткие мощные руки.

— Вот Нергалово племя! — поежился Карбан. — Хозяин, мне страшно, как бы они нас не сожрали когда-нибудь…

— Не бойся,— удовлетворенно хмыкнул Лиаренус,— подожди, я выращу таких бойцов, перед которыми не устоит ни одна армия, а потом научу их отличать нас с тобой от всей остальной сволочи, так что нам ничего не грозит.

Прошло два или три дня, и Лиаренус заметил, что байраги — сами без команды — умеют строиться в ряды, да так споро и умело, как будто всю жизнь обучались военному делу. Теперь к месту кормежки они не подкатывались бесформенной зеленой массой, а подходили стройной колонной. Раньше они подлетали к корыту, где для них была приготовлена обычная смесь из перемолотой травы, бобов и бычьей крови, облепляли как мухи свою кормушку — теперь же колонна останавливалась в двух шагах от пищи, потом, как будто по команде, первый ряд подходил, насыщался и уступал место следующим. Лиаренуса это крайне заинтересовало.

— Видишь,— подтолкнул он локтем Карбана, который с отвалившейся от удивления нижней челюстью наблюдал за существами, не в силах даже сделать усилия, чтобы захлопнуть рот,— мои старания не пропали даром, кое-что получается. Старый Лиаренус все-таки умелый маг,— добавил он, потирая руки, весьма довольный собой.

Несколько дней байраги радовали своего повелителя солдатской выучкой, но потом это их умение куда-то испарилось — они снова стали почти неуправляемым стадом монстров. Горбун долго думал над этим и наконец сообразил, что, когда они съели солдата, им передалось кое-что из того, чему тот научился за свою жизнь, но действовало это недолго — то ли из-за того, что солдат был не из самых лучших, то ли потому, что одного человека мало на такое количество байрагов.

— Где же я возьму целую армию, чтобы скормить вам? — сокрушался Лиаренус, наблюдая за тем, как его монстры, измазанные варевом из бобов и крови, словно стадо свиней толпились у корыта.

Ему было не жалко людей, чтобы отдать их на прокорм байрагам, но откуда взять столько народу? В его поместье всего около сотни работников, их сожрут за несколько дней… Да и работать кто будет? А если перенести способности людей в растения… Их же можно вырастить целое поле… Тут Горбун вспомнил, что юношей он служил у одного знаменитого колдуна в Стигии и слышал, что тот превратил одного из своих врагов в растение. Сам маг не рассказывал об этом, но Лиаренус не сомневался в достоверности слухов.

Горбун собрался в далекое путешествие. Через степи, пустыни и горы он добрался до Птейона, где был давным-давно в молодости. Ехать пришлось долго, пересекать разные страны, пограничные посты — везде приходилось платить и платить, а для Лиаренуса это было как нож в печень. Конечно, иногда он колдовал, но это отнимало силы, так что проще было развязать кошелек и нехотя отсчитать золото очередным стражникам или сборщикам податей.

В Птейоне по прошествии многих лет уже почти не оставалось людей, которые могли вспомнить молодого горбуна, прислуживавшего знаменитому чародею, да и самого мага след простыл, но кое-кого из знакомых прошлых лет Лиаренус встретил. Сидя под раскидистыми пальмами, он вел беседы с местными магами и предсказателями, стараясь — впрочем, так же, как и они,— выведать интересное и ничего не выболтать лишнего про свои дела. Прикидываясь просто путешественником, колдун посещал купцов, расспрашивал о новостях, о приключениях в пути, о том, что интересного они встречали в других странах и городах.

Проходили дни, но Лиаренус так и не услышал ничего об интересовавшем его предмете. Однажды, зайдя на один из постоялых дворов — утолить жажду и отдохнуть от палящей полуденной жары, Горбун обратил внимание на средних лет человека, который лихо обыгрывал в кости доверчивых посетителей. Присмотревшись внимательнее, Лиаренус понял, что мужчина, по всей видимости, маг; конечно, не такой силы, как он сам, так — средней руки, но и его способностей, безусловно, на пропитание хватало.

Хитрец действовал по обычной для всех жуликов схеме — сначала он позволял выиграть у него несколько раз, и люди входили в азарт. Ставки все увеличивались. Наконец, когда кучка монет, по мнению пройдохи, была достаточно большой, его противник, бросая в очередной раз кости, получал одиннадцать очков и был вне себя от восторга. Маг тоже бросал кости, зеваки, окружавшие игроков, замирали в нетерпении, и что же?… Тоже одиннадцать! Следовало перебросить, маг бросал, и у него получалось обычно мало: четыре, иногда пять. Его противник, предвкушая выигрыш, долго тряс костями, бросал их… кубики останавливали свое движение, и — о боги! — всего четыре или три!

— Есть возможность набить свой кошелек,— пробормотал про себя Горбун, а такую возможность он не позволял себе упускать никогда. Сосредоточившись, он пробормотал несколько заклинаний, чтобы опустить на себя завесу и не дать магу почувствовать, кто играет против него; потом не спеша направился к столику, за которым кипела игра.

— Позволь, любезный, сыграть против тебя, в молодости мне везло,— опускаясь на мягкие подушки, предложил Лиаренус.

— Сыграй с ним, Бубьяр,— смотри, у него целый горб денег! — засмеялся один из зрителей, подбадривая не чувствовавшего подвоха мошенника.

— Я превращу тебя в прах,— прошипел Горбун, скрипнув зубами, и так посмотрел на говорившего, что у того от непонятного страха язык прилип к гортани. Больше весельчак в продолжение всей игры не произнес ни слова.

— Издалека приехал? — Бубьяр оценивающе смотрел на Лиаренуса.

— Издалека,— подтвердил колдун, не распространяясь далее.— Бросай.

Тот бросил, выпало восемь очков, две четверки. Горбун взял кости в руки и сразу почувствовал, что они заколдованы, но так, что ему никакого труда не стоило снять это заклятие. Он бросил, выпало девять очков.

При желании Лиаренус мог сделать и двенадцать, и два, но решил пока посмотреть, что произойдет.

— Тебе везет, горбун,— зашумели зрители,— твоя взяла!

Лиаренус пододвинул к себе кучку монет и предложил:

— Может быть, удвоим?

Сыграли еще раз, Горбун выиграл опять. Потом разок проиграл. Колдун по-прежнему ничего не замечал. Количество золота все росло и росло. Наконец, по мнению Бубьяра, наступил решительный момент. Лиаренус бросил. Выпало, как он и видел раньше, одиннадцать очков. Кости противника тоже легли как надо — пять и шесть. Бросил Бубьяр, зрители зашумели: всего три очка! Лиаренус, как будто ничего не подозревая, долго тряс костями в горсти, наконец, закатив глаза к небу, бросил. Все напряженно смотрели, что выпадет. Одна кость показала единицу, вторая тоже ложилась на это число, но, поплясав на ребре стола, упала на пол.

— Двойка! — закричали зрители.

— Что ж, перебросим еще разок,— предложил ничего не подозревающий Бубьяр.

— Да что просто так бросать,— напустив на себя смиренный вид, простодушно заметил Горбун,— у меня вот перстенек еще есть, положу его на кон.

Он снял с руки дорогой перстень с гранатом, цена которому была раз в пять больше тех монет, что были в игре.

— Идет,— кивнул Бубьяр, развязывая свой кошелек, и на столе засияло такое количество золота, какое в этом заведении раньше и не видели.

Бросили опять по разу. Снова вторая кость Лиаренуса упала за стол, но очки опять получились одинаковые — пять у мошенника и пять у Горбуна. Его противник, все еще пребывая в блаженном неведении, недовольно поморщился:

— Ты что, старик, не можешь попасть на стол?

— Извини, почтенный,— сокрушенно вздохнул Лиаренус— Руки трясутся от старости. Давай еще удвоим.

Он снял с другой руки перстень с изумрудом, еще лучше прежнего, по толпе зрителей прошел восхищенный гул. Бубьяру монет не хватило, и он тоже снял со своей руки старинное кольцо офирской работы, с выгравированными на нем магическими знаками.

— Отличная работа.— Лиаренус взял кольцо в руки и сразу почувствовал, что оно не простое, а таит в себе какую-то силу.

— Ну что, старик,— распалившись от предвкушения выигрыша, самодовольно произнес Бубьяр,— не жалко столько проиграть?

— Все в руках богов,— усмехнулся Лиаренус. «Мальчишка, с кем связался, ублюдок! Сейчас я тебя накажу!» — подумал он, сосредоточившись на костях.

Бубьяр бросил. Лиаренусу было все равно, что тот сделает. Он и бровью не повел, когда выпало двенадцать очков. Видимо, забыв свои обычные приемы, Бубьяр хотел обеспечить себе выигрыш наверняка. Горбун тоже бросил, он чувствовал, как напрягся его противник, пытаясь управлять вращением костяных кубиков. Ничего не вышло — у Лиаренуса тоже выпала дюжина. Зрители возбужденно загалдели:

— Смотри, смотри, вот это игра!

Теперь первым выпало бросать Горбуну. Он позволил себе поиздеваться над противником и выбросил три очка — столько, сколько тот и хотел.

— Готов Горбун,— услышал он за спиной шепоток зрителей, но тут же дружный вопль потряс своды постоялого двора: жулик выбросил две единицы. Лиаренус, усмехаясь, поднял на него взгляд. На того было жалко смотреть: рот открылся, челюсть дрожала, глаза вылезли из орбит. Лиаренус не стал дожидаться, когда игрока хватит удар, собрал выигрыш в мешочек, надел перстни и покинул заведение, радуясь, что выиграл такую сумму.

Однако главный выигрыш ждал его, когда он вернулся в дом, который снял себе для ночлега. Удалив слуг, он запер дверь, плотно задернул все занавеси на окнах и принялся рассматривать кольцо, которое досталось ему от незадачливого чародея.

Сначала он разобрал слова, которые старинной кофийской вязью змеились по внутренней поверхности перстня. «Из праха в прах»,— гласила надпись. Сердце Лиаренуса забилось сильнее: неужели это кольцо способно превращать живые существа одно в другое? Ему не терпелось испробовать его на чем-нибудь. Он оглянулся вокруг, увидал бегущего по каменной стене таракана и, указав на насекомое пальцем с перстнем, нараспев прочитал заклинание, которому был обучен еще давным-давно:

— Их шаалут бхагва баарет…

Таракан исчез, а на месте, где он был, виднелся только кусочек мха, прилепившийся к камню. Колдун был вне себя от восторга.

— Благодарю тебя, Сет,— воздевая руки, пропел он молитву своему божеству, слезы струились по его иссохшим щекам,— ты лишил ума этого болвана, игрока в кости, иначе он не поставил бы кольцо на кон. Может быть, этот сын шакала и не подозревал, каким сокровищем обладает…— Колдун не мог налюбоваться на свое приобретение, он все поглаживал и поглаживал перстень, шепча благодарность богам.

На следующее утро он, не мешкая ни минуты, приказал своим спутникам приниматься за сборы и покинул Птейон, когда Солнечный Глаз Митры еще только золотил купола городских храмов.

По прибытии в поместье Лиаренус закрылся в своих покоях и три дня изучал перстень, пробовал разные заклинания, читал старинные книги и в конце концов научился по-настоящему пользоваться этим магическим кольцом. Он даже сумел заколдовать свой дом в Шадизаре таким образом, что всякий, кто открывал одну из его книг в келье, превращался в глиняных болванчиков. Лиаренус специально оставил ее на видном месте, зная, что человек любопытен и обязательно заинтересуется ею.

Итак, теперь он мог превратить нужных ему людей в растения и потом выращивать их для своих байрагов и тем самым привить им необходимые для бойца качества. Работа закипела. Двадцать рабов под наблюдением трех надсмотрщиков несколько дней возводили ограду из огромных камней, перекапывали поле, поливали его бычьей кровью и колдовскими отварами.

Когда все было закончено, Лиаренус, чтобы тайну его Поляны не удалось никому раскрыть, просто-напросто отправил и рабов и надсмотрщиков в пещеру к байрагам. Наблюдая со своего возвышения за тем, как его чудовища расправлялись со своими жертвами, колдун представлял себе будущие походы своего войска на города и села. Как будут корчиться людишки, в тщетной надежде спастись, но ничто им не поможет.

Правда, для двоих, как ему казалось, наиболее смышленых рабов Лиаренус сделал исключение. Он превратил их в растения, которые и высадил на своем поле, за каменной оградой. Через две луны появились жутковатые на вид цветы, которые Лиаренус срезал, высушил и истолок в порошок.– Из этого порошка было сварено зелье, которое понемногу стали добавлять в пищу байрагам.

— Теперь посмотри,— гордо заявил Лиаренус Колченогому, когда они спустя некоторое время наблюдали за поведением монстров,— они уже кое-что понимают и могут выполнять команды!

— Я не мог сомневаться в твоих способностях и умении, хозяин,— почтительно отвечал Карбан, с видимой опаской наблюдая за темно-зелеными чудовищами. Похожие на уменьшенные копии раскормленных силачей, повинуясь свисткам колдуна, они выстраивались ровными рядами, вновь расходились по сторонам, застывали в неподвижности…

Лиаренус был вне себя от радости и вновь и вновь заставлял своих монстров выполнять команды — и так без конца. Он нуждался в зрителях и свидетелях его могущества, но в то же время тайна не могла быть раскрыта, и поэтому Колченогий Карбан был обречен каждый день наблюдать за этим представлением.

Окрыленный успехом, Лиаренус продолжал свои дела. Заманив к себе в поместье нескольких воинов и бродячих циркачей, он напоил их сонным зельем, а затем обратил в растения, которые высадил на своей Поляне. Горбун считал, что его чудовища должны обладать ловкостью акробатов и приемами, которыми пользовались борцы и силачи,— его воинам не должно быть равных. Прошло некоторое время, растения дали семена, он посеял их, и теперь у него было целое поле цветов.

Покинув Поляну, Лиаренус поспешил дальше. Хозяйство было большое и требовало неустанной заботы. У колдуна был управляющий, но ему можно было доверить далеко не все, слава богам, что он командовал пастухами, поварами и слугами, которые делали всю работу в этом огромном поместье, привозил провиант из ближайших селений; в общем, обязанностей у него хватало…

 Глава тринадцатая



— Ну, хорошо, я подумаю.— Лиаренус, пощипывая бороду, возлежал на мягком ложе, под сенью огромной чинары. Двое мальчишек усердно махали опахалами, отгоняя мух, дабы ни одна из них не осмелилась потревожить хозяина. Перед колдуном почтительно склонился толстяк в цветастом шелковом халате. На его квадратном лице с тремя подбородками, нависавшими над пухлой грудью, застыло подобострастное выражение — он ожидал повелений своего господина. Звали его Эугеш, по прозвищу Чернявый — за венчик крашенных басмой волос вокруг обширной лысины.

— Говоришь, вина осталось два бурдюка? — переспросил Лиаренус еще раз и сморщился, словно ему положили на язык стручок перца.— Вы что, купаетесь в нем? — вдруг заорал он на толстяка, который отпрянул в испуге.— Пьете, как буйволы, чтоб у вас кишки распухли, а тем временем работники пропадают,— вспомнив про убежавшего пастуха, еще громче раскричался Лиаренус.

— Я не виноват, хозяин…— плаксиво заныл Эугеш, бухнувшись на колени и пытаясь дотянуться губами до руки Горбуна.— Ты же знаешь, как я верно служу тебе!

— Знаю,— буркнул Лиаренус, слегка успокоившись и милостиво протягивая толстяку руку для поцелуя.— Ладно, завтра пошлешь кого-нибудь за вином. Да смотри у меня, сам посчитаю, когда привезете. Иди!

«Нергал бы их побрал, работнички…» — тоскливо подумал про себя Лиаренус. Вся его челядь, начиная с управляющего, вороватого пьяницы Эугеша, и кончая последним мальчишкой, чесавшим ему пятки на ночь,— были для него постоянной головной болью. Он не мог, как другие богатые купцы или землевладельцы, нанять к себе на работу толковых и расторопных людей — кто согласится жить в глуши полупустынной степи, вдалеке от дома и семьи, тем более что больших денег, по своей жадности, Лиаренус никому и не предлагал? Может быть, высокая плата и соблазнила бы кого-нибудь, но колдун при мысли о лишних, как ему казалось, тратах начинал чувствовать что-то вроде головокружения. Была еще одна причина, по которой Горбун не хотел иметь в своем поместье лишних людей. Вдруг что увидят или учуят! Станет известно в городе, его враги зашевелятся; кто знает, может быть, и воинов пришлют сюда, чтобы разгромить то, что он создавал в течение стольких лет!

— Нет! Пусть лучше так,— вздыхал Лиаренус, в очередной раз предаваясь размышлениям по этому поводу.

Вот и приходилось ему обходиться всякой швалью: беглыми рабами, разбойниками да бродягами. Он находил их на базарах либо в нищенских кварталах, таких как мол в Аренджуне или Пустынька в Шадизаре. Соблазнив бродяг высокой, по их понятиям, платой, Лиаренус привозил их в свое поместье, где они работали у него за кров, пищу и женщину, не помышляя об изменении своей судьбы, не желая даже уйти от него, потому что колдун неустанно потчевал их своим заколдованным напитком. Если же они, по его мнению, работали плохо, то плети всегда были наготове, а если не помогало и это, бедолага заканчивал свой земной путь в пещере. Очень удобно — ни следов, ни лишних забот, да и байрагам какая-никакая радость.

Закончив свои утренние дела, Лиаренус собрался пообедать: несмотря на свой достаточно преклонный возраст и худобу, он любил поесть — и отнюдь не простую пищу, годную лишь простолюдинам. Колдун предпочитал изысканные яства и для этого держал много поваров, выписанных из разных мест, и прочей кухонной челяди.

— Давай,— кивнул он ожидавшему его распоряжений мальчишке, и тот стремглав бросился на кухню выполнять указание хозяина.

Через несколько мгновений двое слуг, одетых в белые одежды и такие же тюрбаны, поставили перед ним чашу для омовений. Колдун смочил кончики пальцев в душистой воде, настоянной на лепестках роз, и протянул руки слугам, которые бережно высушили ладони своего господина мягкими полотенцами из кхитайской ткани.

Слуги убрали чашу; ее сменил изящный деревянный столик на красиво изогнутых резных ножках. Лиаренус любил в летнюю пору трапезничать на воздухе, когда ничто, кроме дуновения легкого ветерка, приносящего прохладу от брызг фонтана, да щебета птиц, не нарушало его спокойствия. Иногда ему было скучно принимать пищу в одиночестве, и он приказывал позвать Колченогого Карбана, а совсем уж редко удостаивался такой чести Чернявый Эугеш.

Несколько подпорченное утренним происшествием с пастухом настроение стало улучшаться при виде процессии слуг с подносами, выходивших из дверей кухни. Лиаренус вновь представил стройные ряды своих зеленых монстров, и этого впечатления было достаточно, чтобы сделать мальчишке знак левой рукой. Тот уже знал, что это значит, и помчался за Эугешем и Карбаном — видно, сегодня хозяин в хорошем расположении духа.

Старший подавальщик тем временем почтительно склонился перед господином, держа на подносе два серебряных кубка.

— Белого,— выбрал Лиаренус.

Потягивая нежное душистое вино, привезенное специально для него из далекой Мессантии, Горбун с удовольствием наблюдал, как в пяти шагах от него на специальном блюде повар отделял ножом плавники огромного осетра, отваренного в кхитайском бамбуковом соусе.

— Садитесь,— разрешил он Колченогому Карбану и этому ублюдку Эугешу, которые, запыхавшись, прибыли по зову господина и теперь смиренно ожидали приглашения.

Когда его ближайшие помощники разместились на подушках возле столика, хозяин знаком повелел слугам отойти подальше. Приказ был мгновенно исполнен, и Лиаренус, понизив голос, обратился к Эугешу.

— Вот что я скажу тебе,— начал он.— Я недоволен твоим приятелем из Гиркании, которого ты поставил разносить напиток. Ты его сам нашел или кто-то посоветовал?

— Он был слугой у твоего брата, почтеннейший,— ответил Эугеш,— и я думал…

— Думаю здесь только я,— перебил его колдун.

Он сделал знак, и в кружки подданных было налито вино.

— Пейте,— махнул он рукой,— успеем поговорить.

Довольный, что пока все закончилось благополучно, Чернявый одним глотком осушил кружку и потянулся за рыбой. Лиаренус испытывал немалое удовольствие, глядя на Эугеша. Он ненавидел род человеческий, особенно людей здоровых, вид которых напоминал ему о том, что он калека. Но случай с Эугешем был особым: беспробудное пьянство и обжорство наложили такой отпечаток на то, что ранее было человеческим лицом, что Лиаренус испытывал мстительный восторг, наблюдая за тем, как этот блудливый подонок чавкает, словно свинья, пожирая пищу.

— Так, говоришь, этот недоносок служил у моего брата,— продолжил Лиаренус, подождав, пока его управляющий насытится.

— Клянусь тебе, господин, и я подумал…

— Опять,— поморщился Горбун,— у тебя что, памяти на пять мгновений не хватает? Я не о том, что ты думал. Где он служил?

— В страже,— ответил Эугеш, знаком подзывая слугу с кувшином.

— Говорят, что брата убил какой-то парень огромного роста, не так ли?

— Говорили, но я точно не знаю,— Чернявый поспешно запихивал себе в рот очередной кусок,— можно спросить у гирканца.

— Клянусь Сетом, он вряд ли что может сказать в ближайшие дни,— усмехнулся Лиаренус.— Так? — обратился он к Карбану.

— Пожалуй,— хихикнул Колченогий.

— Ладно, потом я с ним поговорю,— решил Лиаренус,— а пока напиток для всех будешь разносить ты,— добавил он, поднеся свой сухой кулачок к огромной, величиной с тыкву, потной харе управляющего.— И смотри у меня, чтобы никого не пропустил! Шкуру сдеру и натяну на барабан.

— Будет сделано, хозяин,— пробормотал Эугеш и потянулся за следующим куском.

А тянуться было за чем. На столе появилось блюдо с фазанами, фаршированными гусиной печенью и яблоками. Лиаренус, медленно обгладывая ножку дичи, пустился в размышления:

«Все складывается один к одному — у меня в доме был какой-то парень огромного роста и такой же силы… брата, говорят, задушил тоже гигант. Не один ли это человек? Теперь дальше,— продолжал размышлять колдун,— кому мешал мой распутный братец? Пожалуй, многим,— усмешка скривила губы мага,— но больше всего, несомненно, первому советнику, начальнику стражи и Кривому Хиджу. Но последний вряд ли пошел бы на это, скорее, они договорились бы…»

Его размышления прервал голос Эугеша. Он уже был достаточно навеселе, его глаза походили на щелочки, рот и щеки до ушей был вымазаны в сале, остатках печени и каплях вина.

— Может быть, музыку, хозяин? — предложил он.

«Превратить бы тебя в барабан,— подумал Лиаренус, глядя на него и пощипывая свою бородку,— и бить, бить колотушкой, пока не лопнешь…»

Но настроение у него было хорошее; кроме того, Эугеш был нужен ему: этот пьяный ублюдок забавлял его и поддерживал мысль о никчемности человечества.

— Можно,— кивнул он.

По его команде на лужайку вынесли невысокий, покрытый дорогим туранским ковром помост. Эугеш оживился и ненадолго даже перестал жевать. Его терпение было вознаграждено: три стройные девушки легкой, как будто невесомой походкой подошли к помосту и грациозно вспорхнули на него. Одна из девушек — хрупкая, черноглазая заморийка — несла цитру, две другие, по виду стигийки, флейты. Как и было положено, их наряд составляли только ожерелья из разноцветных стеклянных бус и узкие кожаные пояски на бедрах, вышитые шелковыми нитями. Музыкантши сели, скрестив ноги, и звонкие аккорды, сопровождаемые протяжными звуками флейт, полились над лужайкой.

Новая колонна слуг с блюдами появилась из дверей кухни: баранья лопатка с чесночной подливкой, голова молодого поросенка в соусе из апельсинов с орехами и курагой.

— Красного,— поднял палец хозяин, и старший подавальщик мгновенно наполнил его кубок рубинового цвета жидкостью — аргосским нектаром, вином, которое славилось во всех известных Лиаренусу странах, оно далеко не всем было по карману.

«Что же дальше? — вернулся он к своим размышлениям.— Я не мог разглядеть их лиц, но что один из них был гигантского роста, с черными густыми волосами — в этом нет сомнений, как и в том, что мечом он владеет мастерски».

Лиаренус пригубил вино, ощутил его терпкий бодрящий аромат и продолжил свои думы, иногда бросая недовольный взгляд на совсем распоясавшегося Эугеша.

«Нет сомнений, что магия помогла этому черноволосому унести ноги из моего дома, клянусь Сетом. Но значит ли тогда, что кто-то пронюхал про мои дела? Может быть, это случайность. А если нет?..»

Благодушное настроение улетучилось, как дымок от кальяна. Горбун сжал ладони так, что суставы хрустнули. Эугеш и Карбан, прекратив жевать, уставились на хозяина, но Лиаренус махнул им рукой: продолжайте — не до вас.

Четыре танцовщицы вскочили на помост и легко, как бабочки, закружились в танце. Их наряд был еще более скудным, чем у музыкантш: только браслеты с колокольчиками на запястьях рук и щиколотках босых ног. Ударяя в бубны, они пошли по кругу, все ускоряя и ускоряя свои движения. То разъединяясь, то стремительно бросаясь навстречу друг другу, они словно бы неслись по степному простору, как табун диких необъезженных лошадей,— казалось, сейчас они взлетят. Но вот музыка замедлила темп, и они, повинуясь ритму, остановили кружение и теперь плавно покачивали узкими бедрами. Чернявый уставился на них, открыв рот от удовольствия. Лиаренус усмехнулся.

— Послушай ты, похотливый козел,— колдун вспомнил, что Эугеш был в дружбе с городским глашатаем Шадизара,— завтра же поедешь в город.

— Ты хочешь прогнать меня? — заскулил было тот, но хозяин перебил его:

— Заткнись, отродье свиньи, и слушай внимательно. Поедешь в Шадизар, чтобы встретиться там с твоим приятелем, как его там?

— У меня много приятелей,— хвастливо заметил Эугеш.

— Конечно,— усмехнулся колдун,— но нужен один. Поговоришь с глашатаем, если ему еще не свернул кто-нибудь шею. Узнаешь городские новости, мало ли что там произошло за последние седмицы. Не появлялся ли в городе высокий, очень высокий черноволосый мужчина? Мне нужно знать про него все: у кого живет, как зовут, чем занимается. Узнай все, что возможно, но так, чтобы твой интерес не был слишком заметен. Понял? И еще: пей и жри в меру, да смотри не проболтайся, откуда ты и кто тебя послал. Если не выполнишь мое задание — достану из-под земли и превращу в прах, но не сразу, а по кусочкам. Даю тебе на все пять дней. Возьмешь лучших лошадей и пару стражников для охраны. А теперь отнесите меня в опочивальню,— велел хозяин,— что-то я устал сегодня. А вы можете жрать дальше,— милостиво разрешил он своим подручным.

Немедленно расторопные слуги подхватили ложе, на котором восседал Лиаренус, и бегом понеслись к господским покоям под звон колокольчиков и заунывные звуки флейты: для Карбана и Эугеша обед продолжался.

 Глава четырнадцатая



— Так, говоришь, караван прошел два селения от Аренджуна и потом исчез без следа? — уточнил советник. — Да, истинно так, почтеннейший,— подтвердил Калой, низко поклонившись.

Большой зал во дворце советника блистал красотой и роскошью. Два ряда шестигранных колонн, облицованных полированным карпашским мрамором, поддерживали изящно декорированные арки, на которые опирался свод потолка. Голубой цвет поверхности соперничал с самим небом, а затейливые узоры карниза были столь тонко исполнены, что всякий, попавший в это помещение, не мог оторвать глаз от совершенной работы туранских мастеров. Узкие окна, своими очертаниями повторявшие форму арок, были забраны коваными решетками с изображениями заморских зверей и птиц — предметом особой гордости хозяина. Он заказал их у знаменитых зингарских кузнецов и заплатил немалую цену — двадцать лучших туранских верблюдов, а это мало кто мог себе позволить. Пол зала был вымощен крепким камнем серого, черного и белого цвета из пуантенских каменоломен, и лучшие заморийские мастера на славу потрудились, выкладывая мозаику из треугольных, восьмигранных и овальных шлифованных плит. Среди такого великолепия советник обычно принимал просителей. Люди робели от невиданной красоты, язык прилипал к гортани, и не сразу посетители могли внятно изложить свою просьбу.

Калой мог. Ему уже приходилось бывать здесь, а присутствие товарищей по ремеслу придавало ему дополнительную храбрость. Советник развалился на мягких подушках на небольшом возвышении в конце зала, а посетители — Калой и еще несколько богатых купцов — сидели на невысоких мраморных скамьях вдоль колонн. Им была оказана большая честь — сидеть в присутствии такого важного вельможи.

Конечно, в Шадизаре торговцы не считались персонами, равными богатым землевладельцам или, того больше, знатным вельможам, но чиновники поумнее прочих, к которым относился и советник, считали, что с ними надо ладить и прислушиваться к их просьбам — денег у них много, здесь, слава богам, можно подкормиться. Поэтому, когда группа купцов обратилась к нему за помощью, он не только согласился сам выслушать их, а не гонять с прошениями по более мелким чиновникам, но даже принял в своем роскошном зале.

— А что вез ваш караван? — поинтересовался советник, оглаживая густую черную бороду.

— Немного хлопка, сушеные фрукты, но самая главная наша потеря — сорок молоденьких невольниц,— со слезой в голосе ответил Калой.

— Хм, неплохая добыча,— согласился хозяин.— И что же вы думаете об этом? Кстати, сколько охранников было?

— Двадцать всадников! Из Турана! И еще десяток погонщиков верблюдов! Они тоже были вооружены! — наперебой загалдели торговцы.

— Ну, этих погонщиков мы знаем — вояки как мои наложницы,— усмехнулся советник,— но вот двадцать всадников — это серьезно. Целый отряд, и пропал без всякого следа?

— Да, почтеннейший, мы наняли людей, они осмотрели все вокруг — ничего, как будто на небеса улетели. Второй раз уже за последнюю луну.

Подперев ладонью щеку, советник погрузился в раздумья. Купцы разом прекратили разговоры и в мертвой тишине только озирались по сторонам, причмокивая губами от восхищения и зависти к столь богатому убранству.

«Как с ними поступить? — размышлял тем временем советник.— Надо как-то поспособствовать розыскам, тем более что деньжата у них водятся, а мне они лишними не будут никогда. Кто же это ограбил караван, да так ловко? Синие Тюрбаны? Вряд ли, они так чисто работать не умеют. Кто-нибудь из Аренджуна? Тоже маловероятно, ведь все произошло в дне пути от Шадизара, они сюда не стали бы соваться. Вот и ломай голову, вечно этот лысый ублюдок подсунет мне задачку! Наверное, неплохую мзду взял с этих торговцев».

Он обратил свой взгляд на торговцев, те встрепенулись, но, видя, что советник смотрит сквозь них, как через стекло, вновь принялись разглядывать зал.

«Нет ли в этом деле магии? — продолжал размышлять советник.— Может быть, все это устроил горбатый ублюдок? Тогда, клянусь богами, дело дохлое.— Мысль о Лиаренусе вызвала легкий озноб.— Не добрался бы он до меня… А если киммериец? — вдруг подумал он.— Этот сорвиголова за хорошие деньги всю степь перероет, да и справится, если надо, с двумя дюжинами солдат. Семя Нергала,— он с удовольствием вспомнил о переполохе, который, как ему донесли, устроил этот варвар во дворце лекаришки,— хорошо он там поработал!»

Под его пристальным взглядом торговцы затихли, ожидая слов хозяина дворца.

— Вот что я скажу,— важно начал советник. Есть у меня на примете один человек, если надо, то он горы свернет. Но, разумеется,— он развел руками,— плату потребует тоже величиной с гору,— добавил вельможа, явно довольный своим остроумием.

— Спасибо тебе, господин,— торговцы дружно вскочили со скамей и принялись отбивать поклоны,— ты уж помоги нам, а мы в долгу не останемся! Без твоего покровительства мы и торговать не сможем!

— Ладно, ладно, ступайте,— махнул рукой советник,— завтра утром, Калой, пришлю к тебе своего человека, там все и обговорите.

Купцы, пятясь к выходу и на каждом шагу кланяясь, очистили зал, а советник, мгновение подумав, позвонил в колокольчик. Тотчас явился Гисан, первый подручный по всяческого рода деликатным делам, его глаза и уши в этом городе. Старикашка склонился в поклоне, ожидая повелений своего хозяина.

— Узнай, где этот киммериец и что он делает. Договорись с ним о встрече со мной, но так, чтобы, кроме вас, никто об этом не знал. Лучше сделай все сам, а не через своих шпионов. Ступай. Чтобы к вечеру все было сделано.

— Господин, а если он не захочет?

— Посули побольше, тогда захочет. Эти варвары любят звон монет,— усмехнулся чернобородый.

«Да и кому этот звон не нравится? — подумал он, отпустив своего соглядатая.— Клянусь Белом, все его любят! А этого варвара я напущу на Лиаренуса. Посмотрим, что получится,— или киммерийский медведь свернет шею этой горбатой крысе, или сам отправится на Серые Равнины. Кому бы из них конец ни пришел — я все равно не в проигрыше. Хвала богам, удачная мысль пришла мне в голову!»



* * *



Лето полностью вступило в свои права: едва Глаз Солнцеликого поднимался над горизонтом, жара уже подступала к Городу Негодяев. Пройдет немного времени, и зной станет нестерпимым, базар на некоторое время остановит свою круговерть, и все отправятся по тавернам, где можно отдохнуть в прохладе каменных залов или посидеть под раскидистой чинарой, потягивая легкий кисловатый напиток, да лениво переброситься парой слов со знакомыми торговцами, а то и послушать какую-нибудь историю от заезжего купца. Конан неспешным шагом направлялся к знакомой таверне: посидеть часок, узнать новости; может быть, если повезет, разнюхать что-нибудь про Синий Сапфир. Настроение у него было отличное: он только что расстался с Дениярой, проведя у нее целых два дня, кошелек был туго набит золотыми — что еще надо молодому человеку в жаркий летний день?

— Конан,— услышал он знакомый шепот, проходя мимо лавки шорника.

Киммериец оглянулся, из-за двери выглядывала чумазая мордочка Тощего Говера, он прикладывал палец к губам, как бы призывая Конана к осторожности. Варвар посмотрел по сторонам и, не заметив какой-либо опасности, шагнул к Тощему.

— Что случилось? — шепотом спросил он.

Тощий выглянул на улицу и поманил киммерийца поближе к себе.

— Смотри,— предложил он варвару заглянуть в щель между откинутой занавесью и дверным проемом,— видишь вон тех троих: толстяка в синем тюрбане и двух охранников?

— Вижу, ну и что дальше? — Киммериец не очень понимал, чего хочет от него мальчишка.

— Я хожу за ними со вчерашнего дня. Ловкач Шелам велел. Еще вчера тебя искали, но ты как сквозь землю провалился — нигде не могли найти. Ловкач велел тебе передать, что с этим типом явно нечисто. Я полдня хожу за ними, они шатались вчера по всем тавернам и веселым домам, и толстяк пытался что-то вынюхать про тебя…

— Молодец! — похвалил его Конан.— Вот тебе золотой, ты честно заработал его. Шелама найдешь, скажи, что к вечеру зайду. А этот бурдюк с дерьмом оставь, я сам им займусь.

Киммериец подождал, когда толстяк в синем тюрбане пройдет мимо лавки, и, пропустив всю группу шагов на двадцать вперед себя, пошел за ними. Человек — судя по его одежде, не из простых — не был ему знаком.

Народу на базаре было довольно много — час полуденной жары еще не наступил,— и Конан не опасался, что незнакомец почувствует слежку. Единственное, что могло испортить дело,— это рост Конана, потому что киммериец, как башня, возвышался над остальным людом. Но варвар не выходил на открытое пространство, а старался держаться ближе к стенам домов и навесам торговцев. Судя по походке незнакомца, тот был сильно навеселе, хотя день начался недавно. Беспечно шагая по пыльной площади, он время от времени останавливался у лавок и торговых рядов, заводил разговоры. Видно было, что некоторым людям он был знаком, кое-кто приветствовал его, другие же, наоборот, отворачивались, стараясь не вступать с ним в беседу. Стражники были тоже в подпитии и, разморившись на солнце, лениво переставляли ноги, плетясь за своим хозяином.

Конан заметил одного из не пожелавших беседовать с толстяком и, подойдя, наклонился и шепотом спросил:

— Не расскажешь ли ты мне, что это за человек?

Торговец хотел было отмахнуться от вопроса, но, разобрав, кто перед ним — а киммерийца редкий человек на базаре не знал,— прошептал в ответ:

— Этот выродок ехидны раньше служил стражником у лекаря повелителя — того, которого задушили недавно, может быть, ты слышал об этом?

— Приходилось,— ухмыльнулся Конан.— И что он хотел разнюхать?

— Спрашивал о тебе, больше ничего…

Рассказ Малого подтвердился, в чем Конан, собственно говоря, и не сомневался.

— Ну подожди, свиная рожа, я с тобой еще разберусь,— пробормотал Конан и вновь направился вслед за незнакомцем.

Он выжидал удобный момент, чтобы поговорить без лишних свидетелей. Через некоторое время такой случай представился. Толстяк, видимо, много съел и выпил накануне, поэтому, что вполне естественно, почувствовал желание облегчиться. Он оставил базарную площадь и, сопровождаемый своими охранниками, направился к неприметному строению в конце проулка.

Конан подождал, пока незнакомец пересечет открытое место, и, когда тот затворил за собой дверь в заведеньице, оглядевшись вокруг — не следит ли за ним еще кто-нибудь,— ловко перемахнул через ближайшую изгородь и попал в чей-то двор, который простирался вдоль проулка. Двор, слава богам, оказался пуст. Достигнув дальнего угла, он подтянулся на руках и выглянул в проулок. Стражники стояли перед входом, охраняя покой своего хозяина. Когда киммериец, с быстротой молнии одолев ограду, очутился перед ними, те от неожиданности даже не успели раскрыть рта. Конан не стал дожидаться, когда они придут в себя. Схватив за шеи, он со страшной силой стукнул их лбами и отбросил в стороны, как мешки с тряпьем,— больше охранниками им уже не служить, да и вообще, пожалуй, никем больше.

Киммериец нажал на дощатую дверь, хлипкий запор отлетел, и перед едва успевшим спустить штаны толстяком возник тот, о ком он расспрашивал второй день всех и вся.

— Не ожидал? — вкрадчиво спросил оцепеневшего от страха толстяка варвар, закрывая за собой дверь.— Ты что-то хотел разнюхать обо мне, вонючий шакал? Так спрашивай.

От ужаса его собеседник мог только нечленораздельно мычать.

— Говори, подлец! — Конан, схватив его за воротник рубахи, несколько раз двинул головой об стену.— Что тебе надо и кто тебя послал? Клянусь Белом, я утоплю тебя сейчас в этом дерьме!

— Пощади! — обрел наконец дар речи толстяк, безуспешно пытаясь поддержать сползающие штаны.— Я тебе все скажу…

— Ну! — рыкнул на него Конан.

— Это не я, это мой хозяин,— заскулил толстяк,— он велел… он велел…

— Говори же, ублюдок! И покороче, мне некогда возиться с тобой.— Варвар сжал ему горло так, что тот захрипел.

Конан отпустил его шею, толстяк пришел в себя и, дробно стуча зубами, продолжал:

— Я Эугеш… упра… управля… ющий Лиаренуса. Мой господин, знаменитый маг, велел все узнать про тебя. Где ты живешь, что де… дела… дела…

Варвар тряхнул его еще разок.

— Зачем это ему нужно?

— Он… он не сказал. Он только велел узнать…

— Где он сейчас? — продолжил свой допрос Конан.

— Мне нельзя этого говорить, иначе он меня накажет,— заскулил Эугеш.

— Ну ты и болван,— варвар схватил толстяказа ноги, перевернул его и сунул головой в отверстие выгребной ямы,— если не хочешь плавать там, говори!

— Ой, не надо! — заверещал Эугеш.— Скажу, скажу, только отпусти!

Киммериец вытащил толстяка, но уже без свалившегося в выгребную яму синего тюрбана. Его лысина блестела в лучах пробивавшегося сквозь щели стен солнца, щекастая рожа покраснела от прилива крови.

— Мой господин в своем поместье,— отдышавшись, сказал Эугеш.

— Где это? — Варвар уже начинал терять терпение.

— В двух днях пути отсюда, на… на… севере, у Кезанкийских гор.

— Проведешь меня туда?

— Нет, нет, хозяин превратит меня в растение, и тебя тоже,— проговорил Эугеш. Лицо его было искажено неподдельным ужасом, голова тряслась, губы побелели.

— Тогда боги простят меня,— решил Конан, смыкая свои стальные пальцы на горле бывшего управляющего Лиаренуса,— твоя служба закончилась, лысый дурак.

Швырнув бездыханное тело рядом с выгребной ямой, киммериец выглянул наружу и, увидев, что происшествие не привлекло зрителей, поспешил на базарную площадь. Там Конан свистнул водоноса и, выпив кружку прохладной воды, продолжил свой путь к таверне Абулетеса.