КОНАН И ЗВЕЗДЫ ШАДИЗАРА
ОСТРОВ ЗАБЫТЫХ БОГОВ
Роберт Говард
ТВАРЬ В АЛОЙ БАШНЕ
Кушит Амбула медленно приходил в себя. Все его чувства притупились от вина, выпитого минувшей ночью. Он лежал и никак не мог понять, где находится. Лунное серебро, лившееся через зарешеченное оконце под самым потолком, освещало совершенно незнакомую комнату. Наконец он сообразил, что лежит в верхней камере тюремной башни, куда его заточила королева Тананда.
Амбула подозревал, что в вино было подмешано сонное зелье. Пока он беспомощно лежал пластом и едва осознавал, что происходит вокруг, два чернокожих великана из гвардии королевы схватили его и Аахмеса, двоюродного брата Тананды, и бросили в темницу. Последнее, что ему запомнилось — короткая и хлесткая, как удар бича, фраза повелительницы:
— Ну так что, негодяи, будете еще устраивать заговоры против законной королевы? Скоро вы узнаете, каков удел изменников в моей стране!
Стоило шевельнуться, как раздался звон металла, и огромный черный воин сразу понял, что его запястья и лодыжки — в оковах, а от оков тянутся цепи к толстым железным скобам, вмурованным в стену. Он напряг зрение, пытаясь что-нибудь разглядеть в зловонном мраке. «Что ж, подумал он, одно хорошо — я все еще жив. Даже Тананда не решилась сразу убить героя низших каст, командира Черных Копьеносцев».
Что озадачивало Амбулу больше всего, так это нелепое обвинение, будто бы он —– соучастник в заговоре Аахмеса. Конечно, они с князем в дружеских отношениях: охотились вместе, выпивали и развлекались, и Аахмес по секрету жаловался Амбуле на королеву, чье сердце столь же коварно и жестоко, сколь привлекательно смуглое тело. Но до настоящего заговора никогда не доходило. Просто Аахмес не из тех, кто на это способен. Этот добродушный, общительный юноша не питал интереса к политике и власти. Должно быть, какой-то мерзавец, стремящийся достичь своих целей за счет ни в чем не повинных людей, оболгал его перед королевой.
Амбула осмотрел oковы. Силы он был недюжинной, но знал, что разорвать цепи ему не удастся. Вырвать скобы из стены? Не стоит и надеяться. Когда их вмуровывали, он сам присматривал за каменщиками.
Он знал, что теперь произойдет. Королева подвергнет его и Аахмеса пыткам, чтобы узнать подробности заговора и имена сообщников. Сын полудикого народа, Амбула был храбр как лев, но все же такая перспектива его страшила.
А что, если обвинить в соучастии всю знать Куша? Всех аристократов Тананда наказать не сможет. А если все-таки попытается это сделать, мнимый заговор очень скоро станет настоящим.
И тут у Амбулы застыла в жилах кровь, по спине побежали полчища мурашек. В камере был кто-то еще. Кто-то живой, дышащий.
Он вздрогнул, с уст сорвался приглушенный возглас. Изо всех сил напрягая глаза, он всматривался в темноту, что объяла его подобно черным крыльям смерти. В слабых рассеянных лучах, падавших через оконце, военачальнику удалось разглядеть только наводящий ужас силуэт. Ледяная рука страха сдавила сердце Амбулы, которое не дрогнуло во множестве кровопролитных сражений.
Во мраке висел плотный серый туман. Его жгуты извивались, как змеи, собирались в клубок, и этот клубок постепенно приобретал контуры звероподобного существа.
Лицо Амбулы исказилось, глаза округлились; он корчился и бился, вотще пытаясь вырваться из оков.
Сначала он увидел в снопе тусклых лучей света кабанье рыло, покрытое жесткой щетиной. Потом в тенях вырисовалось туловище огромного уродливого зверя — оно стояло вертикально, и оттого выглядело еще ужаснее. Кроме кабаньей головы, Амбула теперь видел толстые волосатые лапы, заканчивающиеся недоразвитыми кистями, как у бабуина.
С пронзительным воплем Амбула вскочил на ноги, и в этот момент тварь начала двигаться. Проворством она не уступала чудищам из кошмарных снов.
Чернокожий воин успел за один полный смертельного ужаса миг разглядеть чавкающие, капающие пеной челюсти, громадные острые клыки, крошечные свиные глазки, светящиеся злобой и жаждой крови. Потом могучие лапы вцепились в него мертвой хваткой, а клыки вонзились в его плоть…
И вот лунный свет упал на черное тело, распростертое на полу в широкой луже крови. А серое чудовище, которое секунду назад терзало несчастного воина, исчезло, растворилось без следа в неосязаемом тумане.
* * *
— Тутмес! — Голос был настойчив, как и кулак, что барабанил в тисовую дверь одного из самых честолюбивых вельмож королевства Куш.— Господин Тутмес! Впусти меня! Демон снова на свободе!
Дверь отворилась, на пороге стоял Тутмес — рослый, стройный, с узким лицом и смуглой кожей, типичными для его высокой касты. Он кутался в накидку из белого шелка, будто только что поднялся с постели, и держал в руке небольшую бронзовую лампу.
— Что случилось, Афари? — спросил он.
Пришедший, сверкая белками глаз, ворвался в комнату. Дышал он тяжело, как после долгого бега. Афари был сухопар и темнокож, одеждой ему служила белая джубба. Ростом он немного уступал Тутмесу, зато негроидные черты у него были выражены гораздо четче. Гость был очень взволнован, но все же не забыл затворить дверь, прежде чем ответил:
— Амбула! Он мертв! В Красной Башне!
— Что? — воскликнул Тутмес.— Тананда осмелилась казнить командира Черных Копейщиков?!
— Нет-нет! Конечно, она не способна на такую опрометчивость. Его не казнили, а убили. Кто-то проник в камеру — один Сет знает, как у чэто удалось,— и вырвал Амбуле горло, переливал ребра, раздавил череп. Клянусь змеями на голове Деркэто, я видел много мертвецов, но ни к одному из них смерть не была так жестока, как к Амбуле. Тутмес, это работа демона, о котором поговаривает черный народ! Невидимый ужас снова на воле! — Афари сжал в кулаке амулет — крошечную глиняную фигурку божка, которая всегда висела на ремешке на его тощей шее.— Тварь перегрызла Амбуле горло, а следы зубов не похожи ни на львиные, ни на обезьяньи. Это следы острых как бритвы клыков!
— Когда это произошло?
— Где-то около полуночи. Стражники в нижней части башни наблюдали за лестницей, которая ведет к его камере. Никто посторонний не поднимался по ней. Услышав крик Амбулы, они бегом поднялись по лестнице, ворвались в камеру и нашли его труп. Я спал на первом этаже башни, как ты и приказывал. Узнав, что произошло, я приказал страже держать язык за зубами и поспешил к тебе.
Губы Тутмеса тронула холодная, неприятная улыбка. Он пробормотал:
— Ты знаешь, какова Тананда в гневе. Сущая тигрица. Если она ни с того, ни с сего бросила в темницу Амбулу и своего двоюродного брата Аахмеса, она запросто могла приказать своим подручным, чтобы зарезали Амбулу и обезобразили труп,— пускай народ думает, что это работа легендарного чудовища здешних мест. Могла ведь?
В глазах министра мелькнула искорка понимания. Тутмес, взяв Афари за руку, продолжал:
— А теперь ступай и нанеси удар до того, как о смерти Амбулы доложат королеве. Сначала возьми отряд Черных Копейщиков и перебей стражников в Красной Башне под тем предлогом, что они уснули на посту. Позаботься о том, чтобы все узнали: это сделано по моему приказу. Чернокожие решат, что я отомстил за их любимца — я, а не Тананда. Уладь это дельце, пока о стражниках не позаботилась она. Потом осторожно расскажи о моих подозрениях другим вельможам. Если Тананда намерена обращаться со всей знатью королевства, как с Амбулой и Аахмесом, то нам всем следует быть начеку. Как только управишься, ступай во Внешний Город и найди там старого Эджира, знахаря. Не говори ему напрямик, что в гибели Амбулы виновата Тананда, но намекни.
Афари вздрогнул.
— Да разве по силам обычному человеку обмануть этого демона? У него глаза, что раскаленные угли костра. Всякий раз, когда я их вижу, мне кажется, будто их взор проникает в глубины ада. Я видел, как он заставлял покойников вставать и идти, как голые черепа от его прикосновений клацали и скрежетали почерневшими зубами…
— Не надо его обманывать,— ответил Тутмес.— Просто скажи о наших подозрениях. В конце концов, даже если Амбулу прикончил какой-то демон ночи, этого демона вызвал человек. Что, если за всем этим действительно стоит Тананда? Ну, иди же скорее!
Когда Афари ушел, с тревогой обдумывая поручения своего визави, Тутмес еще мгновение постоял в гостиной, которой множество гобеленов и иных украшений придавало варварскую пышность. В углу над бронзовой чашеобразной курильницей вился голубой дымок. Тутмес позвал:
— Муру!
Босые ступни зашаркали по мраморным плитам пола. Темно-красная гардина на одной из стен отодвинулась, из проема потайного хода в комнату шагнул невероятно тощий и высокий — на добрую голову выше Тутмеса — человек.
— Я здесь, хозяин,-— сказал он.
Алая накидка свисала, как тога, с костлявого плеча. Кожа Муру была черна как деготь, но тонкие орлиные черты лица говорили о его родстве с представителями правящей касты Мероэ.
Похожие на баранью шерсть кудри на узкой вытянутой голове были уложены в фантастическую конусовидную прическу.
— Тварь вернулась в свою клетку? — спросил Тутмес.
— Да, господин.
— Никто ничего не заметил?
— Нет, мой господин.
Тутмес нахмурился.
— Откуда у тебя уверенность, что она всегда будет тебе подчиняться? Выполнять твои задания, а потом возвращаться в клетку? Вдруг однажды ты ее выпустишь, а она прикончит тебя и сбежит в богомерзкое измерение, которое считает своим домом?
Муру развел руками.
— До сих пор она всегда подчинялась заклинаниям, которые я узнал от моего прежнего господина, стигийского колдуна, изгнанного из своей родной страны за пустяковую провинность.
Тутмес пронизывающе глянул на колдуна.
— Мне кажется, вы, волшебники, большую часть жизни проводите в изгнании. А что, если кто-нибудь из моих врагов подкупит тебя, и ты натравишь на меня своего монстра?
— О, хозяин, не надо так думать! Не будь тебя, куда бы я делся? Кушиты меня презирают, потому что я не их расы, а в Кордаву я не могу вернуться по известным тебе причинам.
— Хм. Ладно, как следует позаботься о демоне, он нам еще понадобится, и скоро. Этот болтливый дурак Афари ничего так не любит, как выглядеть мудрым в глазах других. Скоро его рассказ о подлом убийстве Амбулы, сдобренный моими намеками на причастность королевы, услышат сотни чутких ушей. Брешь между Танандой и ее двором расширится, а я пожну плоды.
Благодушно посмеиваясь (что с ним бывало крайне редко), Тутмес плеснул вина в две серебряные чаши и одну подал тощему колдуну, который принял ее с молчаливым поклоном. Тутмес продолжал:
— Конечно, он ни словом не обмолвился о том, что сам начал всю эту интригу с клеветы на Амбулу и Аахмеса. Сам, без моего принуждения! Эта марионетка даже не догадывается о том, что за ее ниточки дергает колдун Муру, а колдуну приказываю я! Афари притворяется, будто верен нашему делу, но тотчас продаст нас, если почует выгоду. Его конечная цель —-править Кушем, то есть жениться на Тананде и стать консортом. Когда я завладею короной, мне понадобится более надежное орудие, чем Афари.
Потягивая вино, Тутмес размышлял: «Как только брат Тананды погиб в сражении со стигийцами, она мертвой хваткой уцепилась за трон из слоновой кости. Эта прирожденная интриганка очень опасна, ей удалось рассорить придворных, и теперь она удачно науськивает одну группу на другую. Но ей не хватит силы воли, чтобы удержать власть в стране, где традиции не позволяют женщинам держать бразды. Она опрометчива, взбалмошна и своенравна, и не знает других способов сохранения власти, кроме расправы над теми, кого считает опасными в настоящий момент,— сколь бы ни были высокими их положение и престиж».
— Муру, не спускай глаз с Афари. И крепко держи в узде своего демона. Нам еще понадобятся услуги этого чудища.
Как только кордавец, согнувшись в три погибели, исчез за дверыо потайного хода, Тутмес поднялся по лестнице из полированного дерева на залитую луной плоскую крышу дворца.
Склонясь над парапетом, он увидел внизу тихие улицы Внутреннего Города Мероэ, дворцы, сады и большую внутреннюю площадь, на которой в одно мгновенье могла собраться тысяча чернокожих всадников из прилегающих казарм. Далее виднелись большие медные ворота Внутреннего Города, а за ними — Внешний Город. Мероэ находился посреди чуть всхолмленной равнины, покрытой лугами и пашнями,— она простиралась до горизонта. На ней вилась узкая река, задевая окраину Внешнего Города.
Массивная стена, что окружала дворцы высшей касты, разделяла Внешний и Внутренний Города. Правили Мероэ потомки стигийцев, которые сотни лет назад пришли с севера, чтобы покорить чернокожие народы и смешать свою гордую кровь с кровью новых подданных великой империи.
Внутренний Город был хорошо спланирован, его прямые улицы, широкие площади, высокие каменные особняки и пышные сады были приятны глазу.
Внешний Город, напротив, являл собой беспорядочную россыпь глиняных лачуг. Улицы нелепо петляли и в самых неподходящих местах кончались тупиками. Негры — коренные жители этой страны — ютились во Внешнем Городе. Во Внутреннем жила правящая каста. Чернокожему, чтобы поселиться там, необходимо было наняться в слуги или солдаты.
С презрением глядел Тутмес сверху на эти трущобы. На шумных площадях светились костры, мелькали факелы на разбегающихся улицах. Время от времени доносился обрывок песни или треньканье варварского музыкального инструмента — сколько первобытной злобы, кровожадности в этих звуках! Тутмес плотнее закутался в накидку, и все равно его пробрала дрожь.
Он двинулся назад, но остановился, заметив человека, спящего под пальмой в искусственном саду. Разбуженный прикосновением ноги Тутмеса, человек проснулся и вскочил.
— Не надо ничего говорить, Шубба,— предупредил Тутмес.— Дело сделано. Амбула мертв, и к рассвету весь Мероэ узнает, что с ним расправилась Тананда.
— А… демон? — с дрожью в голосе прошептал Шубба.
— Снова заперт в своей клетке. А тебе пора идти. Найди в шемитском квартале подходящую белую женщину и побыстрее доставь ее сюда. Если успеешь вернуться до новой луны, получишь столько серебра, сколько она будет весить. Если нет — я украшу твоей головой эту пальму.
Шубба простерся ниц и коснулся лбом пыльной крыши. Затем вскочил и припустил к лестнице. Тутмес снова глянул в сторону Внешнего Города. Ему показалось, что костры горят ярче, а в монотонном рокоте барабана появился зловещий ритм.
И вдруг яростные вопли заполнили все небо до самых звезд.
— Теперь они знают, что Амбула — покойник,— пробормотал Тутмес и опять содрогнулся всем телом.
* * *
Над Мероэ разливалось пламя зари. Потоки багрового света пронизывали утренний туман и отражались от меди куполов и шпилей Внутреннего Города. Улицы Мероэ вскоре заполнились людом. Во Внешнем Городе дородные черные домохозяйки шли на рыночную площадь с бутылями и корзинами на головах, а незамужние молодицы со смехом и сорочьим щебетом несли ведра к колодцам. Голые детишки возились в пыли или гонялись друг за дружкой на узких улицах. Рослые, крепко сбитые мужчины что-то мастерили в крытых тростником хижинах или блаженствовали в тени деревьев.
На рыночной площади, под полосатыми навесами, торговцы расхваливали разложенный на подстилках товар: гончарные изделия, инструменты, овощи, фрукты и прочее. Чернокожие люди торговались или просто обсуждали достоинства бананов, бананового пива, орнаментов на ткани и чеканки по бронзе. Возле миниатюрных плавильных печей, наполненных древесным углем, кузнецы усердно ковали железные мотыги, ножи и наконечники копий. И над всем этим потом, звоном, весельем, злостью, наготой, силой, убожеством и энергией черного народа Куша царило раскаленное солнце.
И вдруг в этом мире произошла перемена, какая-то новая нота вторглась в будничный мотив. С цокотом подков по булыжникам к большим воротам Внутреннего Города приближалась группа всадников. В кавалькаде было шестеро мужчин и одна женщина, она ехала впереди.
У нее была смуглая коричневая кожа, пышные черные волосы стянуты на затылке золотистой лентой. Кроме сандалий на ногах и инкрустированных драгоценными камнями золотых пластин, которые частично прикрывали ее полные груди, на ней была только короткая шелковая юбка с кожаным поясом. У нее были правильные черты лица, глаза светились отвагой и решимостью.
Она легко и уверенно правила стройным кушитским конем при помощи украшенной драгоценностями уздечки и повода шириной в ладонь, из красной кожи с золотым тиснением. Ее обутые в сандалии ступни опирались на широкие серебряные стремена, а сзади через седло была переброшена убитая антилопа. Две поджарые охотничьи собаки бежали, чуть приотстав от коня.
Когда женщина подъехала ближе, работа и разговоры прекратились. Черные лица стали угрюмыми, мрачные взоры потупились. Темнокожие горожане перешептывались между собой, их голоса слились в еле слышный зловещий ропот.
Юноша, который ехал на полкорпуса позади женщины, встревожился. Он окинул взглядом извилистую улицу и, оценив расстояние до бронзовых ворот, которые еще не показались за хижинами, прошептал:
— Королева, народ стал опасен. Ты поступила опрометчиво, решив ехать через Внешний Город.
— Все черные собаки Куша не помешают мне охотиться! — ответила женщина.— Если кто-нибудь вздумает угрожать, растопчите лошадьми.
— Проще сказать, чем сделать,— пробормотал юноша, оглядывая молчащую толпу.— Они выходят из домов и заполняют улицы… Посмотри вон туда!
Они въехали на широкую, бурлящую черным людом площадь. Среди хижин вокруг нее бросалась в глаза самая высокая, из глины и пальмовых стволов, с черепами над дверью. Это был храм Джуллаха, правящая каста презрительно называла его домом демона. Черный народ поклонялся Джуллаху, а не Сету, змеебогу своих правителей и их стигийских предков.
Толпа на площади встретила кавалькаду угрюмыми взорами. Отовсюду веяло угрозой. Тананда, впервые ощутившая беспокойство, не заметила еще одного всадника, который приближался к площади по другой улице. В иное время этот всадник привлек бы внимание, потому что его кожа не была ни коричневой, ни черной. Это был белый мужчина могучего телосложения, в кольчуге и шлеме.
— Черные собаки замышляют бунт,— пробормотал юноша и наполовину обнажил саблю. Остальные гвардейцы — чернокожие, как и простой люд кругом,— сомкнулись вокруг королевы, но за оружие не взялись. Глухой ропот звучал все громче, но больше ничего угрожающего пока не происходило.
— Вперед! — приказала Тананда и дала коню шпоры. Толпа угрюмо расступалась перед ней.
И вдруг из дома демона вышел долговязый старый негр в одной лишь набедренной повязке. Это был колдун Эджир. Указав на Тананду, он крикнул:
— Вот едет та, чьи руки замараны кровью! Та, которая погубила Амбулу!
Его крик, точно искра, вызвал взрыв. Над толпой поднялся оглушительный рев. Люди двинулись вперед, выкрикивая: «Смерть Тананде!»
Через мгновение десятки черных рук стали хватать всадников за ноги. Юноша старался править конем так, чтобы быть между Танандой и толпой, но метко брошенный камень расколол ему череп.
Стражников, схватившихся за мечи, стащили с коней и затоптали насмерть. Только теперь королеву охватил страх, когда ее лошадь взвилась на дыбы, она закричала. К ней тянулось множество сильных черных рук, мужских и женских, иные были уже в крови.
Какой-то великан схватил ее за кожаный пояс и сдернул с седла, прямо на лес поджидающих рук. Юбка, сорванная с королевского тела, взмыла в воздух под оглушительный хохот толпы. Женщина плюнула Тананде в лицо и сорвала нагрудные украшения, расцарапав ей грудь черными от грязи ногтями. С силой брошенный камень задел смуглой аристократке голову.
Тананда увидела другой камень, он был зажат в руке негра, который пытался протиснуться к ней, чтобы размозжить голову. Сверкали кинжалы. Только нерешительность удерживала толпу от немедленной расправы. Раздался голос: «В храм Джуллаха ее! На алтарь!»
Площадь ответила одобрительным ревом. Тананда почувствовала, как ее потащили, понесли сквозь бурлящую толпу. Негры хватали ее за волосы, руки и ноги, осыпали градом ударов — к счастью, довольно слабых из-за тесноты.
И вдруг толпа дрогнула и раздалась, когда в нее на полном скаку влетел всадник. Негры вопили под копытами могучего коня. Тананда мельком увидела мужской силуэт, возвышающийся над толпой, загорелое, изборожденное шрамами лицо под стальным шлемом и громадный разящий меч, с которого срывались капли крови.
Из толпы вылетело копье, пронзило коню живот. Тот жалобно заржал и рухнул. Но всаднику удалось приземлиться на ноги, и он еще яростней заработал мечом. Бросаемые с неистовой силой копья отлетали от шлема и щита, который незнакомец держал на левой руке, а его широкий меч кромсал плоть и дробил кость, мозжил головы и разбрасывал внутренности по окровавленной мостовой.
Против такого натиска толпа устоять не могла. Расчистив вокруг себя изрядное пространство, незнакомец наклонился и подхватил перепуганную молодую женщину. Прикрывая ее щитом и безжалостно разя наседавших мятежников, он отступал, пока не уперся спиной в угол дома. Заслонив собой королеву, он снова и снова вынуждал пятиться кричащую от ярости толпу.
И тут раздался грохот копыт. На площадь ворвался отряд гвардейцев и погнал мятежников перед собой. Охваченные паникой кушиты с воплями и визгом хлынули в улицы, бросив на площади десятки мертвецов. Командир гвардейцев — огромный негр, щеголяющий красным шелком и позолоченной сбруей,— подъехал к королеве и спешился.
— Ты не торопился.— Тананда встала на ноги и снова приняла горделивую осанку.
Лицо командира приобрело пепельный оттенок. Прежде чем он успел шевельнуться, Тананда дала знак гвардейцам, что стояли за его спиной. Один из них, держа копье обеими руками, с такой силой ударил командира в спину, что наконечник вышел из груди. Смертельно раненный исполин упал на колени, и еще дюжина копий довела дело до конца.
Тананда встряхнула длинными спутавшимися локонами и повернулась. Ее нагое тело было покрыто множеством царапин, некоторые кровоточили, но она смотрела на незнакомца без смятения и неуверенности. Он ответил столь же прямым взглядом, не скрывая восхищения ее невозмутимостью, а также красотой зрелых и чувственных форм.
— Кто ты? — спросила она.
— Конан из Киммерии,—произнес он.
— Киммерия? — Тананда никогда не слышала об этой далекой северной стране. Она помрачнела.— Это в Стигии? Ты носишь стигийскую кольчугу и шлем.
Он отрицательно покачал головой, обнажив в улыбке белые зубы.
—– Да, у меня оружие и доспехи стигийца, но чтобы завладеть ими, пришлось убить этого дурака.
— В таком случае, что ты делаешь в Мероэ?
— Я странник,— сказал он просто.— Кто наймет меня, за того и буду воевать. Я приехал сюда попытать счастья.
Конан решил, что не стоит рассказывать ей, как он пиратствовал у Черного Берега и был вождем одного из племен в южных джунглях.
Королева с уважением оглядела его богатырскую фигуру, оценила ширину плеч и груди.
— Я найму тебя,— сказала она наконец.— Какова твоя цена?
— А какую цену предложишь ты? — ответил он вопросом на вопрос, печально взглянув на труп своего коня.— Я — нищий странник, а теперь еще и пеший.
Тананда отрицательно покачала головой.
— Клянусь Сетом, ты ошибаешься! Ты теперь не нищий странник, а командир королевской гвардии. За сто золотых в месяц можно рассчитывать на твою преданность?
Он взглянул краем глаза на распростертое тело прежнего командира, на испачканные кровью шелк и сталь. Это зрелище не удержало Конана от усмешки.
— Я думаю, да.
* * *
Дни уходили за днями, луна умерла и родилась вновь. Стихийный бунт низших каст был подавлен железной рукой Конана. Шубба, слуга Тутмеса, вернулся в Мероэ. В комнате, где на мраморном полу сплошным ковром лежали львиные шкуры, он сказал:
— Хозяин, я нашел женщину, которая тебе нужна. Это немедийская девушка, захваченная пиратами на аргосском купеческом судне. Я заплатил за нее шемитскому работорговцу много больших кусков золота.
— Дай мне взглянуть на нее,— приказал Тутмес.
Шубба вышел из комнаты и через секунду вернулся, держа за запястье девушку. Она была стройна, ее белая кожа разительно отличалась от привычных глазу Тутмеса коричневых и смуглых тел. Волосы кудрявым золотистым облаком лежали на белых плечах. Из одежды на ней осталась только изорванная сорочка. В следующее мгновение Шубба и сорочку снял, и девушка зябко и пугливо втянула голову в плечи.
Не глядя на Шуббу, Тутмес кивнул.
— Это хорошее приобретение. Не будь я так занят интригами, наверное, поддался бы соблазну оставить ее себе. Ты ее научил кушитскому языку, как я приказал?
— Да, я учил ее в городе стигийцев и все дни, пока мы шли с караваном. Учил по шемитской методе — с помощью башмака. Ее зовут Даана.
Тутмес уселся на кушетку и жестом велел девушке опуститься на пол у его ног. Она села, скрестив ноги.
И. А. БУНИН
— Я собираюсь подарить тебя королеве Куша,—сказал он.—Считаясь ее рабыней, ты на самом деле по-прежнему будешь принадлежать мне и регулярно выполнять мои приказы. Королева жестока и вспыльчива, поэтому старайся ей не досаждать. О том, что поддерживаешь связь со мной, ты не признаешься даже под пытками. Чтобы не возникло соблазна ослушаться, когда меня не будет рядом, я сейчас тебя кое с кем познакомлю.
Незаконченная рукопись Предисловие М. А. Алданова
Издательство Имени Чехова, Нью-Йорк
Он взял Даану за руку и повел по коридору, затем вниз по лестнице. Путь закончился в \\ длинной, слабо освещенной комнате, разделенной на равные половины хрустальной стеной, прозрачной, как вода, несмотря на громадную толщину и прочность, способные остановить боевого слона. Тутмес повернул Даану лицом к этой стене и отступил назад. Внезапно свет померк.
1955
В
Стоя в темноте, девушка дрожала от необъяснимого страха. И вдруг по ту сторону стены начал разгораться свет. Девушка увидела, как из пустоты появляется уродливая и жуткая голова, увидела хищное кабанье рыло, зубы как кинжалы и длинную щетину. Когда это страшилище двинулось в ее сторону, она вскрикнула и отвернулась, в ужасе позабыв, что от зверя ее .отделяет хрустальная стена. Призрачный свет померк у нее перед глазами, она упала прямо на руки Тутмеса и услышала его зловещий шепот:
их пути к славе было немало общего. Литературная судьба обоих была на редкость счастлива.
— Ты была и будешь моей рабыней. Не подводи меня, иначе он найдет тебя где угодно. От него не спрячешься.
Чехов был внуком крепостного крестьянина, родился в бедности, в глухой провинции, в мало образованной семье. Это могло предвещать трудную, медленную дорогу к успеху. Вышло как раз обратное. Тяжело жилось лишь в первые годы. Скоро открылись перед ним лучшие журналы России. Ему еще не было двадцати восьми лет, когда была поставлена его театральная пьеса «Иванов». В том же возрасте он получил Пушкинскую премию; сорока лет отроду стал академиком. Литературный заработок дал ему возможность очень недурно жить, содержать большую семью, купить имение, потом дачу в Крыму, путешествовать по Европе и Азии, подолгу жить в Ницце. Маркс приобрел собрание его сочинений за семьдесят пять тысяч золотых рублей. В западной Европе почти не было - да и теперь почти нет - писателей, которые проделали бы столь блестящую карьеру. Перед кем, например, из французских писателей так рано открывался доступ в Академию, в Com?die Fran-?aise, кому из них издатели платили такие деньги? Правда, мировая слава пришла лишь после его смерти. При жизни он был заграницей мало известен. ь одном из своих писем он отмечает - очевидно, как «событие», - что его перевели на датский язык, и забавно добавляет: «Теперь я спокоен за Данию». Помню, я мальчиком, на заграничном курорте, узнал о кончине Чехова из немецкой газеты: в Баден-вейлере от чахотки скончался русский писатель Антон
Эта угроза заставила Даану окончательно лишиться чувств.
I
Тутмес отнес ее наверх и отдал на попечение чернокожей служанки, велев привести в чувство, дать еды и вина, выкупать, причесать, надушить и нарядить для завтрашнего представления королеве.
Чехов… Заметка была коротенькая, в пять-шесть строк, и вполне равнодушная (в России, напротив, было то, что можно было бы назвать - и называлось - взрывом национального горя).
Когда именно его открыли заграницей? Алексей Толстой уверял меня, что это было в начале первой войны: «Тогда союзникам спешно понадобилась русская душа». Это неверно. Уже в 1909 году Арнольд Бен-нет писал в своем «Дневнике» (запись от 26-го февраля): «Все больше меня поражает Чехов, все больше склоняюсь к тому, чтобы писать много рассказов той же техники» (\"in the same technique\"). (Позднее, переезжая на другую квартиру, он записывает: «Купил другой экземпляр полного собрания Чехова. Не мог бы обойтись без него дольше»), В настоящее время в англо-саксонских странах Чехов признан мировым классиком. «Ничей актив не расценивается теперь так высоко лучшими критиками, как актив Чехова», - говорит Сомерсет Мохэм в предисловии к \"Altogether\", - «Восхищаться им это признак хорошего вкуса… Не любить его значит объявить себя филистером». Бунин принадлежал к старой разорившейся дворянской семье. В ранней молодости и он был очень беден, но у него тоже период нужды длился недолго.
1
* * *
Первые же его рассказы были замечены знатоками Рано пришли Пушкинская премия, избрание в Академию, слава после «Деревни» и «Господина из СанФранциско». В отличие от Чехова он был признан миром при жизни, - в 1933 году получил Нобелевскую премию. Прожил ее - и опять пришла тяжелая нужда: в конце жизни как в ее начале. Чехов, к счастью
*) Письмо Д. В. Григоровича к молодому Чехову всем известно. Меньше знают то, что 24-летнему Бунину Н. К. Михайловский написал чрезвычайно лестное письмо, - предсказывал, что из него выйдет большой писатель. для него, эмигрантом не был (а наверное стал бы им, если бы дожил до 1918-го года, и его замалчивали или громили бы в СССР те самые люди, которые теперь его там превозносят).
Очень они, как люди, были непохожи друг на друга. И все-таки что-то общее было, помимо огромного таланта. Оба были необыкновенно умны, оба обладали редким почти безошибочным вкусом; ценили они в литературе одно и то же, восторгались одним и тем же, не любили одно и то же. Оба боготворили Толстого и холодно (Иван Алексеевич и просто враждебно) относились к Достоевскому. Оба презирали то, что многие критики начала нашего столетия называли «декадентщиной», они сами «фокусничеством», а Толстой - «пересоленной карикатурой на глупость».
На следующий день Шубба посадил немедийку Даану в колесницу Тутмеса и взялся за вожжи. Девушка за его спиной почти ничем не напоминала вчерашнюю Даану, она была чиста и надушена, умелые руки служанок придали ее лицу поистине божественную красоту. Ее шелка были столь тонки, что сквозь них виднелся каждый изгиб восхитительного тела. В золотых кудрях сверкала серебряная диадема.
Об их \"credo\" говорить трудно, - не любили они пышных слов. Оба не очень интересовались философскими и религиозными вопросами и говорили о них редко (между собой, вероятно, не говорили никогда). Обоим были чужды люди такого умственного и душевного склада, как, например, Владимир Соловьев или С. Н. Трубецкой. Представить себе Чехова или Бунина на кафедре какого-либо философско-религиозного общества просто невозможно. Часто цитируют слова Чехова: «Мое святое святых это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода». Не очень ясно, не поймешь например, что такое «абсолютнейшая свобода», но, если это - \"credo\", то, пожалуй, Бунин к нему присоединился бы. Он ни к чему не «звал» и не «вел»2). Тем не менее о политике порою говорил
2) Гиппиус в статье о Н. Чайковском в «Живых лицах» говорит: «Не надо возвращаться к старикам. Не надо повторять их путь. Но «от них взять» - надо; взять и идти дальше, вперед». - Иван Алексеевич подчеркнул последнее слово и написал на полях: «Куда это, сударыня?»
Но из прелестных глаз все еще не исчез страх. Жизнь Дааны превратилась в кошмарный сон наяву с того момента, когда она попала к работорговцам. Напрасно она пыталась утешить себя мыслями о том, что никто не вечен и когда худшее позади, тебя ожидает только хорошее. С каждым днем ей жилось все хуже.
10
ярко и страстно, особенно когда дело шло о том, что он ненавидел. О Гитлере, о Сталине даже в пору их триумфов говорил открыто с совершенным презрением - и до конца своих дней необычайно востор-гался Черчиллем. Его поведение в пору германской оккупации было выше похвал. Он укрывал у себя людей, которым грозила опасность, не напечатал за пять лет в порабощенных странах ни одной строчки, писал письма по тем временам по меньшей мере неосторожные. Я уверен, что так вел бы себя и Чехов, если б дожил. Его тоже часто попрекали в отсутствии политических убеждений. Однако чуть ли не единственное чрезвычайно резкое, если не просто грубое, письмо Чехова (с разрывом «даже обыкновенного шапочного знакомства») было им написано В. М. Лаврову, говорившему в «Русской мысли» об его «беспринципности»3)-. Отмечу в настоящей книге слова Бунина: «Такого, как Чехов, писателя еще никогда не было! Поездка на Сахалин, книга о нем, работа во время голода и во время холеры, врачебная практика, постройка школ, устройство таганрогской библиотеки, заботы о постановке памятника Петру в родном городе - и все это в течение семи лет при развивающейся смертельной болезни! А его упрекали в беспринципности! Ибо он не принадлежал ни к какой партии и превыше всего ставил творческую свободу, что ему не прощалось, не прощалось долго».
И теперь она вот-вот достанется жестокой и капризной королеве. И если та не отвергнет подарок, Даана уподобится песчинке между двумя жерновами — адским страшилищем заговорщика Тутмеса и подозрительной и скорой на расправу Танандой. Если Даана откажется выполнять поручения Тутмеса, тот науськает на нее своего демона. Если не откажется, королева рано или поздно разоблачит ее и предаст не менее ужасной смерти.
Оба были чрезвычайно независимые люди. Они и в искусстве шли обычно «против течения». Предположение, что хоть одна их страница могла быть написана по «соцзаказу», не вызывает даже улыбки. Но так же мало считались они и с тем, что можно было бы до революции назвать заказом общественного мнения. «Скучная история», «В овраге», «Дерев з) См. Б. К. Зайцев. Чехов. Литературная биография. Из дательство имени Чехова. 1954 год, стр. 93.
Над головой висело стальное небо. На западе слой за слоем громоздились тучи — в Куше близился конец сухого сезона.
11
ня» были скорее вызовом убеждениям наиболее влиятельных критиков. литературе они друг с другом говорили постоянно. «Выдумывание художественных подробностей и сближало нас, может быть, больше всего, вспоминает Иван Алексеевич. - Он был жаден до них необыкновенно, он мог два-три дня подряд повторять с восхищением художественную черту, и уже по одному этому не забуду я его никогда, всегда буду чувствовать боль, что его нет». Иногда Бунин читал вслух Чехову не свои, а его рассказы. Сам Чехов читать вслух не любил и не умел, у него была и плохая дикция, легкий дефект речи. Бунинское чтение его восхищало. Я не знал такого чтеца, как Иван Алексеевич, ни среди писателей, ни тем менее среди актеров. Иногда - особенно в небольшой аудитории - он производил впечатление необычайное. Знаю, что людям свойственно в таких случаях преувеличивать свой восторг. Сохранился, например, рассказ Погодина о том, как молодой Пушкин в Москве чи-тал свою «Комедию о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве»: «Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства - это был среднего роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами; без всяких притязаний; с живыми, быстрыми глазами, с тихим приятным голосом; в черном сюртуке, в черном жилете, застегнутом на-глухо, в небрежно повязанном галсту-хе. Вместо высокопарного языка богов, мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем пиитическую, увлекательную речь!.. Мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит
Колесница въехала на площадь перед королевским дворцом. Под колесами то хрустел нанесенный ветром песок, то грохотом отзывались чистыe булыжники. По пути встретилось лишь несколько горожан из высшей касты — в полуденную жару жители Внутреннего Города предпочитали дремать в своих домах. На улицах было немало чернокожих слуг, завидя колесницу, они прятали блестящие от пота лица.
I
V
У дворца Шубба помог Даане сойти с колесницы и увлек за собой через бронзовые позолоченные ворота. Толстый дворецкий провел их по коридорам в просторный зал, обставленный с немыслимой роскошью (пожалуй, от такого убранства не отказалась бы стигийская принцесса). На кровати из черного дерева и слоновой кости, инкрустированной золотом и жемчугом, сидела Тананда в одной лишь юбчонке из красного шелка.
12
с места, кто вскрикне т»4) и т. д. Однако скажу, что навсегда в моей памяти осталось одно чтение Ивана Алексеевича, случайное, в его столовой, за чаем. Слушатель был, кроме меня, один: покойный писатель Нилус. «Никогда в жизни такого чтения не слышал, это верх совершенства!» - совершенно справедливо сказал он.
Глаза Тананды бесцеремонно изучили дрожащую златовласую рабыню. С виду — подарок, достойный королевы. Но погрязшее в интригах сердце было склонно во всем подозревать измену. Голос королевы зазвучал так внезапно, и было в нем столько неприкрытой угрозы, что Даана едва не упала в обморок.
Чехов, думаю, не оказал большого художественного влияния на Бунина (уж скорее Тургенев «Поездки в Полесье» и, конечно, Толстой). Любили же они друг друга и как писатели чрезвычайно. «У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым, - пишет Бунин, - за все время ни разу ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной сдержанно нежен, приветлив, заботился как старший, - я почти на одиннадцать лет моложе его, но в то же время никогда не давал чувствовать свое превосходство и всегда любил мое общество, - теперь я могу это сказать, так как это подтверждается его письмами к близким: «Бунин уехал, и я один». То же самое и я не раз слышал от Ивана Алексеевича, он говорил об этом с радостью, лицо его светлело. Вспоминает и Станиславский: «В одном углу литературный спор, в саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей кучке И. А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где Бунин, непременно стоит и Антон Павлович и хохочет, помирая от смеха. Никто не умел смешить Антона Павловича, как И. А. Бунин, когда он был в хорошем настроении».
Не всегда они виделись на людях, и не всегда Иван Алексеевич бывал в хорошем настроении (бывал часто блистателен и тогда, когда настроение было плохое). В общем, жизнерадостность у него почти до конца была редкая. О Чехове принято говорить об4) «Русская старина», т. XXVII, 1880 год, стр. 136.
— Говори, девка! Зачем Тутмес послал тебя во дворец?
13
— Я… Я не знаю… Где я? Кто вы? — тонким, как у плачущего ребенка, голосом проговорила Даана.
ратное. Он решительно это отрицал: «Какой я нытик? Какой я «хмурый человек», какая я «холодная кровь», - как называют меня критики? Какой я «пессимист»?., «Вот вы говорите, что плакали на моих пьесах… Да и не вы один. А ведь я не для (этого их написал, это их Алексеев сделал такими плаксивыми. хотел только честно сказать людям: «Посмотрите, как вы все плохо и скучно живете!»
Тут спорить трудно. Шестов называл Чехова беспощадным писателем. Бунин в разговорах высказы-вался еще много решительнее. М. Курдюмов в своей книге «Сердце смятенное» излагает содержание одного мрачного рассказа Чехова. Иван Алексеевич на полях пишет: «Да, везде (подчеркнуто им. М. А.) него мерзость и ужас». Быть может, сам почувствовал несправедливость своей записи (ведь не «везде», конечно): читая в той же книге о «предельном внутреннем тупике» у Чехова, Бунин написал: «Преувеличение ужасное!» - Не любил всю жизнь преувеличений. Автора «Скучной истории» будто бы мучила участь человека, - И. А. раздраженно подчеркивает слово «мучила» и на той же странице приписывает: «Любил завтраки, обеды, ужины, колбасу Белова». Это кстати мог бы написать и сам Чехов; ему замечание верно понравилось бы. Со всем тем, разница между беспощадностью и «посмотрите, как вы все плохо и скучно живете» не так велика, ее и установить трудно, и мало было выдающихся писателей, которые не подвергались бы упреку в «беспощадности», в «черной краске», в «поисках дурного в жизни и в человеческой природе». Правильно говорил Бунин в письме к С. А. Венгерову, напечатанном в начале первого
— Дура! Я королева Тананда! А теперь отвечай на мой вопрос.
*
тома его собрания сочинений: «В угоду традициям и благодаря незнанию народной жизни, некоторые неизменно прибавляли, говоря о моих произведениях, касавшихся народа: «а все-таки это не так» - и, ни*
— Я не знаю ответа, моя госпожа. Я знаю только, что господин Тутмес послал меня в подарок…
— Ты лжешь! Тутмес снедаем честолюбием. Он ненавидит меня, он бы не стал делать мне подарок без подлого умысла. Говори, что у него на уме! Признавайся, или хуже будет!
14
— Я… Я не знаю! Не знаю! — запричитала Даана, и слезы брызнули из ее глаз. До смерти напуганная демоном Муру, она бы не призналась, даже если бы захотела — язык отказывался подчиняться мозгу.
когда не приводя никаких доказательств, отделывались «отрадными» частностями, ссылками на Достоевского, Тютчева или Гл. Успенского и Чехова, хотя Успенского тоже упрекали в «хмуром и желчном пессимизме» и «полном незнании народа», хотя, укоряя меня Чеховым, почти слово в слово повторяли то самое, что говорили Чехову, укоряя его предшественниками его. Все это, конечно, в порядке вещей. «Мертвых душах» и о «Ревизоре» кричали: «это клевета, это невозможность». Гончарову пришлось выслушать, что он «совершенно не понимает и не знает русского народа». «Преступление и наказание» называли (и не где-нибудь, а в «Современнике») «клеветой на молодое поколение», «дребеденью», «глупым и позорным измышлением, произведением самым жалким». - Забавно тут то, что в молодости, после первых его рассказов, критики говорили о Бунине противоположное: нет писателя «более тишайшего, человека более умиротворенного».
«Тишайшим» и «умиротворенным» Иван Алексеевич никак не был. Не был и Чехов. Если б были возможны и, главное, нужны способы какого-то статистического подсчета добра и зла в жизни, изображенной и не в самых безотрадных их произведениях «Палате № 6» или о «Петлистых ушах» не приходится и говорить), он дал бы верно результаты неожиданные, не столь уж отличающиеся от тех, какие дал бы такой же анализ, например, для Гоголя. Не стоит об этом и говорить. Россия поняла, оценила, превознесла Чехова и Бунина, назвала их последними классиками. Что именно оценил по достоинству Запад?
— Разденьте ее! — приказала Тананда.
Чехова - большая публика преимущественно театральные пьесы, хотя они хуже его рассказов. Такие же подлинные шедевры, как «Палата № 6», «Скучная история», «Архиерей», «Степь», «Душечка», «Именины» едва ли могли быть поняты широкими масса
15
С Дааны сорвали прозрачный шелк.
ми западных читателей: слишком им чужды быт этих рассказов и даже, в меньшей все же степени, их дух. Не говорю тут о знатоках. Сомерсет Мохэм справедливо называет рассказ «Архиерей» \"one of the most beautiful and touching of his stories\". Так же что «Палата № 6» справедливо Беннет одно из самых необыкновенных и страшных произведений, когда-либо кем-либо написанных. Однако и он был поражен в этом рассказе преимущественно его обличительной стороной (уж очень слово «обличение» не приложимо к Чехову). Действительно в Англии верно нет таких больниц, как описанная Чеховым; может быть, не было и в Чеховское время. Но ведь и в старой России не каждый день врачи попадали в те дома умалишенных, где прежде сами лечили. У Бунина на западе оценили лучшее, но, кажется, не все лучшее. «Господин из Сан-Франциско» включен во многие антологии мировой литературы. «Жизнь Арсеньева», одна из самых замечательных книг в русской литературе, переводилась на иностранные языки гораздо меньше.
— Подвесьте! — Тананда указала вверх.
Разное бывает и мировое признание и не всегда оно прочно. Чехов наверное своей славы на западе и не предвидел. Но он знал себе цену. «Однажды, читая газеты, он поднял лицо и, не спеша, без интонации, сказал: «Все время так: Короленко и Чехов, Потапенко и Чехов, Горький и Чехов», - рассказывает Бунин в этой книге. Да, именно, «Горький и Чехов». На западе, при его жизни, даже неизмеримо больше Горький, чем Чехов. В 1904 году, за несколько месяцев до его кончины, вышла книжка в двести страниц: «Жизнь и сочинения Максима Горького в оценке зао. _ о падно-европеискои критики», перевод с английского А. М. Беловой». Мне она попалась совершенно случайно. Зачем она\'была напечатана, - трудно понять. просмотреть ее не слишком нервному, ко всему при*
16
Даане связали запястья, веревку перебросили через потолочную балку и натянули так, что пятки девушки едва не оторвались от пола.
вычному человеку стоит, ь ней, конечно, говорится и о русской литературе вообще, упоминаются, как полагается, Толстой, Тургенев, Достоевский. О Чехове нет ни слова. Все о Горьком и чего только нет! Тринадцать глав, с заглавиями, по разделам. Последняя называется, например, «Этика Горького», - просто Кант или Декарт! Много и биографических сведений; некоторые новы (по крайней мере для меня): «Дед мальчика (Горького) со стороны отца был армейским офицером, но при Николае I был разжалован за жестокое обращение с солдатами. Даже и для того безжалостного и жестокого века он являлся зверем». Все обстоятельно. Есть и безумство храбрых, и непроходимые леса России, и русская душа, и Прометеев огонь. В художественных оценках, разумеется, преобладает восторг: «Имя Максима Горького было занесено в золотую книгу великих людей России»… «Россия имела бы в нем законного наследника знаменитого автора Анны Карениной», если б, - не все ли равно, какое «если б»? Спасибо и на нем. Впрочем, есть и другое: кое-кто из англичан находил, что «сенсация, вызванная его (Горького) произведеньями, совсем не пропорциональна достоинству его сочинений». - Неужели!
Тананда слезла с кровати, взяла кнут.
— Сейчас послушаем,— сказала она с жестокой усмешкой,-— что ты знаешь о планах нашего дорогого друга Тутмеса. Еще раз спрашиваю: будешь говорить?
. Н. Бунина ниже сообщает о материалах этой книги, выходящей посмертным изданием. Особое место в ней занимают письма Л. А. Авиловой. Чита тели с волнением прочтут историю любви к ней Чехова. Письма Л. А. к Ивану Алексеевичу, его суждения незаменимы для биографов и критиков. Еще более важно все другое. Надо ли говорить, как драгоценно каждое замечание о Чехове Бунина. Немало восторженных отзывов о нем было и в письмах Ивана Алексеевича ко мне. Из этих писем большая часть (сотни!) погибла в Париже летом 1940 года. Все позднейшие, разумеется, сохранились. Скажу без коле17 бания, что письма Бунина, страстные, часто гневные, полные резких отзывов о нелюбимых им людях, вообще интереснее Чеховских, - в них нет «канталу-почек» и «собачек» в обращениях, нет «аутского мещанина» или «Царя Мидийского» в подписи, в них гораздо меньше шутливости, несколько раздражающей при чрезмерном обилии. В письмах ко мне 1940-1953 гг. есть, кажется, только одно упоминание об Антоне Павловиче - и, в виде ^исключения, не восторженное: «Я только что прочел книгу В. Ермилова. (В. Ермилов. Чехов. Молодая Гвардия. 1946). Очень способный и ловкий (опускаю одно слово. М. А.) так обработал Ч., столько сделал выписок из его произведении и писем, что Ч. оказался совершеннейший большевик и даже «буревестник», не хуже /Горького, только другого склада… Пьесы его (Чехова) мне всегда были почти ненавистны. Ах, Толстой, Толстой! феврале 1897 года он был в Птб. и сказал Суворину («Дневник Суворина»): - «Чайка» Чехова вздор, ничего не стоящий… «Чайка» очень плоха… Лучшее в ней - монолог писателя, это автобиографические черты, но в драме они ни к селу, ни к городу. В «Моей жизни» Чехова герой читает столяру Островского и столяр говорит: «Все может быть, все может быть». / За столяра Чехову ставлю 5 с плюсом, Толстому за все эти слова - 50 с плюсом; ведь даже это заметил и вспомнил: «Все может быть, все может быть» (письмо от 31 июля - 1 августа 1947 года). Тут Иван Алексеевич, конечно, «заострил» свою мысль, как и Толстой5). В этой кйиге он высказался о «Чайке» лестно. Но Чеховских пьес вообще не любил, как и Толстой, хотя по другой причине: он говорил, что автор «Вишневого сада» не знал жизни в помещичь б) Лев Николаевич сказал, что при чтении Чехова порою испытывает нечто вроде «профессиональной зависти». Кажется, он ни об одном другом писателе такого никогда не говорил.
Даану душили рыдания, она смогла только отрицательно покачать головой. Кнут с оглушительным хлопком приложился к коже юной немедийки, оставив красный след по диагонали через спину. Раздался пронзительный вопль.
*
— Что все это значит? —– прозвучал твердый мужской голос.
18
Конан, в кольчуге поверх джуббы, с мечом на поясе, стоял в дверях. Пользуясь расположением Тананды, он привык входить в ее дворец без доклада. У Тананды и раньше были любовники (несчастный Амбула в том числе), но ни в чьих объятьях она не испытывала такого блаженства. Королева никак не могла насытиться северным великаном и с невиданным бесстыдством выставляла напоказ любовную связь с ним.
их усадьбах. Едва ли это верно: Чехов жил в них подолгу, не один раз (например, в Бабкине, у Киселевых), да и в этом необходимости не было. Он во всяком случае знал много больше русских помещиков, чем Иван Алексеевич - американских миллионеров из Сан-Франциско или убийц-садистов вроде Соколовича из «Петлистых ушей» (а оба рассказа принадлежат у Бунина к самым замечательным). Толстому же драмы Чехова не нравились собственно по тому, что в них, по его мнению, не было действия. Этот упрек не раз делали и Бунину. В связи с упреками приведу (к сожалению, с сокращеньем) от рывок из другого его письма ко мне (от 2 сентября 1947 года): «Будущий критик удивится, прочтя мое письмо к Вам, почему Бунин «точно огорчался от вопроса, писано ли им хоть что-нибудь с натуры»? Удивится не удивится, но это так: огорчаюсь. Ь молодости я очень огорчался слабости своей выдумывать темы рассказов, писал больше из того, что видел, или же был так лиричен, что часто начинал какой-нибудь рассказ, а дальше не знал, во что именно включить свою лирику, сюжета не мог выдумать или выдумывал плохонький… А потом случилось нечто удивительное: воображение у меня стало развиваться «не по дням, а по часам», как говорится, выдумка стала необыкновенно легка, один Бог знает, откуда она бралась, когда я брался за перо, очень, очень часто еще совсем не зная, что выйдет из начатого рассказа, чем он кончится (а он очень часто кончался совершенно неожиданно для меня самого, каким-нибудь ловким выстрелом, какого я и не чаял): как же мне после этого, после такой моей радости и гордости не огорчаться, когда все думают, что я пишу с такой реальностью и убедительностью только потому, что обладаю «необыкновенной памятью» и что. я все пишу «с натуры», то, что со мной самим
Сейчас, однако, ей было не до любви.
19
было, или то, что я знал, видел!» - По моему эти строки Бунина чрезвычайно важны для суждения об его творчестве, да и о творчестве вообще. Достоевский не видел, как студент убивает старуху-проценто о щицу. А Марсель Пруст, несмотря на свои гении, даром «выдумки» не обладал. Чехов не дожил до лучших произведений Ивана Алексеевича. Тем больше ему чести - что так рано заметил и по достоинству оценил своего младшего годами собрата. В 1900 году (Бунину было тридцать лет) Антон Павлович подарил ему свой портрет с надписью: «Ивану Алексеевичу Бунину с восторгом и олагоговение м». А вот что пишет Н. Д. Телешов в своих воспоминаниях:
— Всего лишь добиваюсь откровенности от северной сучки, которую Тутмес прислал мне якобы в подарок. Несомненно, ей поручено вонзить мне кинжал под ребра или подмешать яду в вино. Мне сейчас недосуг, Конан. Если хочешь поразвлечься со мной, приходи позже.
«Я уже знал, что Чехов очень болен, - вернее, очень плох, и решил занести ему только прощальную записку, чтобы не тревожить его. Но он велел догнать меня и воротил уже с лестницы.
— Это не единственная причина, по которой я пришел,— возразил он, хищно улыбаясь.— Есть еще маленькое государственное дельце. Кто придумал такую глупость — пустить черных во Внутренний Город, чтобы смотрели на казнь Аахмеса?
«Хотя я был подготовлен к тому, что увижу, но то, что увидел, превосходило мои ожидания, самые мрачные. На диване, обложенный подушками, не то в пальто, не то в халате, с пледом на ногах, сидел тоненький, как будто маленький человек с узкими плечами, с узким бескровным. лицом - до того был худ, изнурен и неузнаваем Антон Павлович. Никогда не поверил бы, что возможно так измениться.
«А он протягивает слабую восковую руку, на которую страшно взглянуть, смотрит своими ласковыми, но уже не улыбающимися глазами и говорит: «- Завтра уезжаю. Прощайте. Еду умирать».
«- Умирать еду, - настоятельно говорил он. Поклонитесь от меня товарищам вашим по «Среде».
— Почему же это глупость, а, Конан? Черные собаки своими глазами увидят, что со мной шутки плохи. Смертные муки негодяя Аахмеса чернь будет помнить много лет. Пусть она знает, как подыхают враги нашей божественной династии! Ты что-то имеешь против? Выскажись, дозволяю.
4
— Только одно. Если ты пустишь во Внутренний Город тысячи кушитов и они озвереют при виде пыток и крови, то не миновать нового бунта. Твоя божественная династия не больно-то старалась снискать любовь народа.
Скажите им, что я их помню и некоторых очень люблю… Пожелайте им от меня счастья и успехов. Больше мы не встретимся. \\
— Я не боюсь черных мерзавцев!
20
«- А Бунину передайте, чтобы писал и писал. Из него большой писатель выйдет. Так и скажите ему от меня. Не забудьте». Такой же ужасный вид был и у Ивана Алексеевича, когда я его видел в последний раз (вечером 4 ноября 1953 года, за три дня до его кончины). Он тоже умирал долго и мучительно. Очень сложна была - особенно в конце - духовная жизнь этого необыкновенного человека, и было в ней многое, разное. Писал мне: «А чем я живу теперь «в высшем смысле слова» - об этом очень трудно говорить. Больше всего, кажется, чувствами и мыслями о том, чему как-то ни за что не верится, что кажется чудовищно-неправдоподобным, изумительным, невозможным, а между тем дьявольски-непреложным, - о том, что я живу как какой-нибудь тот, к которому вот-вот войдут в 4 ч. 45 м. утра и скажут: «Мужайтесь, час ваш настал…» М. Алданов
— Похоже на то. Но я дважды спасал от них твою прелестную шейку, а на третий раз удача может мне изменить. То же самое я сейчас втолковывал твоему министру Афари, а в ответ услышал, что воля королевы священна и он обязан повиноваться. Думаю, тебе бы не мешало прислушаться к моему доброму совету. Хотя бы потому, что ни от кого другого ты его не дождешься. Твои люди слишком запуганы, они не смеют даже рта раскрыть.
*
— Мне не нужны ничьи советы. А теперь убирайся отсюда, если только не хочешь сам поработать кнутом.
\\ \\,
Конан подошел к Даане.
ВСТУПЛЕНИЕ В. Н. БУНИНОЙ
1952 году здоровье Ивана Алексеевича резко ухудшилось. Он почти не вставал с постели.
— У Тутмеса неплохой вкус,— сказал он.— Страх затмил девчонке мозги. Сейчас она в чем угодно признается, но я бы на твоем месте не стал верить ее откровениям. Дай ее мне, и я покажу, чего можно добиться с помощью доброты.
Во время предельно тяжелых страданий от удушья, - а припадки бывали по многу раз в сутки, он, чуть ему становилось легче, снова принимался работать и над своими книгами, готовя их к «посмертному изданию», - как он говорил, - и над Чеховым.
— Тебе, милый? Ха! Занимайся своими делами, а я буду заниматься своими. Или забыл, что скоро казнь, а стражники еще не расставлены по постам? — Тананда резко повернулась к Даане: — Л ну, говори, шлюха! Клянусь Сетом, ты у меня по всем признаешься!
А. П. Струве последние три года тяжелого состояния Ивана Алексеевича заботился, чтобы новинки русской литературы попадали в его руки. Стал он приносить нам и изданные в России отдельные тома «Писем А. П. Чехова», из которых Иван Алексеевич узнал много нового об Антоне Павловиче и о его родных. Узнал он и то, что Чехов писал своим родным и близким о нем: Матери, 8 января 1901 года из Ниццы: «Очень радуюсь, что Бунин у нас, жалею, что меня нет дома». О. Л. Книппер, 20 февраля 1901 года из Ялты: «Здесь Бунин, который, к счастью, у меня бывает каждый день». Ей же, 23 февраля 1901 года, из Ялты: «Был Бунин здесь, теперь он уехал - и я один». Жене, 31 января 1902 года, из Ялты: «Осенью» Бунина сделано несвободной рукой». С. А. Найденову, приехав в Москву, 16 октября 1902 года: «Если видаетесь с Буниным, то сообщите ему, что мне хочется повидаться с ним».
22
Кнут свистнул, когда она замахнулась для нового удара.
А. И. Куприну, 18 октября 1902 года, из Москвы: «Вчера был Бунин, он в меланхолическом настроении, собирается заграницу». А. В. Амфитеатрову, 13 апреля 1904 года из Ялты: и
«Пишу теперь мало, читаю много. Читаю и «Русь», которую выписываю. Сегодня читал сборник «Знания», между прочим горьковского «Человека», очень напомнившего мне проповедь молодого попа, безбородого, говорящего на о, прочел и великолепный рассказ Бунина «Чернозем». Это в самом деле превосходныи рассказ, есть места просто на удивление, и я рекомендую его Вашему вниманию».
Метнувшись вперед с непринужденной грацией и стремительностью льва, Конан схватил Тананду за запястье и вырвал кнут.
Конечно, это очень трогало Ивана Алексеевича, вызывало думы о былом: он вспоминал дни, проведенные в доме Чехова, а ведь он часто у него бывал и гостил. Он думал: писать ли ему о Чехове еще раз, вернее «дописать» ли о нем? здоровье его все время слабело, он боялся хватит ли сил? Но тем не менее с большим вниманием он продолжал делать заметки, перечитывать произведения и письма Чехова. Его колебания продолжались до тех пор, пока он не прочел воспоминания Л. А. Авиловой.
— Отпусти меня! — закричала она.— Как ты смеешь?! Да я тебя… Я… Я…
Вот как об этом записал Иван Алексеевич: «Се-годня Зуров принес мне книгу «Чехов в воспоминаниях современников» со словам^: «Прочтите прежде. всего «Чехов в моей жизни» Авиловой, я ничего лучше не читал из женских воспоминаний, - необыкновенно талантливо, живо написано, с внутренней правдивостью, с исключительной деликатностью». Я очень заинтересовался, так как Лидию Алексеевну я знал еще в молодых годах, а в эмиграции мы даже переписывались, но я ничего никогда не слыхал о ее отношениях с Чеховым».
Прочитав с изумлением эти воспоминания, Иван Алексеевич твердо решил «дописать» о Чехове и на
— Ты меня что? — спокойно поинтересовался \'Конан. Он бросил кнут в угол, достал кинжал и перерезал веревку на руках Дааны. Слуги Тананды обменялись испуганными взглядами.