Мы с Марком действительно стоим между пальцев ноги. Ноги, ступней упирающейся в край обрыва — так, что подъем становится спуском, далеко внизу виднеется щиколотка, до середины укутанная в клубящиеся облака. Из облаков выглядывает бесконечный пологий вал — голень. В конце его округлый холм — колено. Оно слегка приподнято и скрывает обзор, заставляя мужскую половину нашего отряда вытянуть шеи. А на лице Марка вообще появляется мечтательное выражение. О чем это он размечтался, интересно?

— Ну и дела! Сам Коротышка у ворот! Что еще задумал Повелитель Хитрецов?! Такого не бывало!

— Хоть ты и уриск, а эту даму тебе не покорить! — нахально щелкает пальцами перед самым носом Марка Мулиартех.

— Ох, не хочется мне сегодня туда идти! Видит Бел, скоро я навсегда покину Шадизар!

— Посмотрим, когда дойдем, — меланхолично отвечает наш неузнаваемо изменившийся провидец. Не уточняя, до чего именно мы должны дойти, чтобы узнать, кто оказался прав.

— Да, Мирх, стало совсем уже невмоготу… Ну, ладно, ладно, пошли, мы тут не одни: видишь, сзади этот новичок стоит и, наверно, подслушивает!

— ЕСЛИ дойдем, — мрачно поправляет Фрилс. Голосом Легбы поправляет. — Похоже, я знаю нашу… даму. И лучше бы мне ошибаться.

— Надеюсь, она не боится мышей, — вторит ему Гвиллион, — а то как завизжит, как начнет ногами дрыгать…

Я пытаюсь увидеть землю, на которой возлежит великанша. Покров облаков прячет все расположенное ниже середины каменной (а может, и не каменной вовсе) икры. И мне отчаянно не хочется спускаться к подножию хребта, укрытого плотными серыми испарениями. Определенно лучше идти прямо по тонкой пыли, покрывающей ногу великанши, точно черная пудра.

Тревожно оглядываясь, мальчишки скрылись за дверью таверны. Немного помедлив, Гайяр вошел вслед за ними. То, что он увидел в грязном зале, привело парня в замешательство. Притихшая было тревога вновь, зашипев змеей, подняла свою голову. Харчевня была наполовину пуста, за столами сидели лишь мелкие воришки, старики и размалеванные девки. Даже у дверей, ведущих в покои Шафраста, на этот раз не стояли грозные стражи. Было видно, что люди Повелителя Хитрецов напуганы этим обстоятельством больше, чем обнаженными мечами черных наемников.

— Расскажи-ка поподробней! — требует Морк от Легбы. — Что ты такого про нее знаешь?

Гайяр присел к длинному столу, поближе к двери. Хозяин, Облезлый Гамар, мелькнул в дальнем конце таверны и скрылся за дверью. Никто не разносил вино, не ставил на столы мясо и лепешки. Девчонки-прислужницы тоже куда-то попрятались. Напряженная тишина повисла над пустыми столами, но вдруг тяжелая дверь открылась, пропуская нелепую фигуру в засаленном халате. Вздох облегчения пронесся по таверне, раздались даже негромкие приветственные возгласы, а Исон, выступив вперед, важно поднял руку, явно подражая своему повелителю:

Легба, по старой своей привычке, не может начать с начала. Он начинает с приквела. Как говорится, описанные события случились за много лет до событий, изложенных в основном цикле, да и описаны-то исключительно чтобы выжать еще немного денег из восторженных почитателей уважаемого рассказчика.

— Современным людям кажется, что смерти не нужна компания. Это рождению нужна компания — и немаленькая. Потому что рождаешься в огромный мир, а умираешь в никуда. И тому, кто родился, надо приготовить достойную встречу. А тому, кто умирает, ничего, кроме проводника в забвение, не требуется.

Легба замолкает и глядит из глаз красотки Фрилс, словно печальное чудовище из окон пряничного домика. Видно, вспоминает о чем-то своем.

— Тихо, вы! Я, Исон, буду говорить! Повелитель Хитрецов, наимудрейший наш господин, приказывает…— Он помолчал, оглядывая напряженные лица.— Приказывает… всем разойтись, не поднимая шума! Ой, что это вы все скисли?! — закричал он совсем другим голосом, и его правый глаз задергался, подмигивая.— Повелитель велел передать, что вся сегодняшняя добыча принадлежит вам, а вот еще кошель на пропой, только проваливайте поскорее, и без лишнего шума! Ты, Неркис, раздели деньги и проследи, чтоб никто не передрался!

— Поэтому при слове «смерть» у них в головах сразу же рождается образ скелета в плаще с капюшоном. У него, конечно, может оказаться на жалованье целая команда исполнителей и чирлидлерш, но верховный руководитель — скелет с косой, это святое. Между тем смерть — не столько способ умерщвления тела, сколько направление, в котором отправляется то, что выжило после смерти.

— То, что выжило? Душа? — уточняет Марк.

Напряженное ожидание мгновенно сменилось бурными криками восторга:

— Да как сказать… — мнется Легба. — Мне кажется, что это не одна душа, а сразу несколько. Им и при жизни не очень-то друг с другом по пути, ну а после смерти они ждут не дождутся, пока можно будет разлететься в разные стороны, словно подросшие птенцы из гнезда. В роли гнезда, сами понимаете, тело. Человеческое тело.

— Хвала Повелителю Хитрецов! Да будет его удача и с нами на веки веков!

— И сколько их, по-твоему, в том гнезде?

— Исон, постой, ты куда, не смазывай свои пятки салом, присядь и расскажи, что случилось. Поведай, не задумал ли мудрейший Шафраст жениться?!

— Не знаю, — пожимает плечами Легба. — Люди очень разные. У некоторых гнездо вообще пустует. Не выжили птенцы. Нечему вылетать. Тело одряхлеет, умрет — и ничего не останется.

— А как это все связано с особой, по которой мы ползаем, будто вши? — сухо осведомляется Мулиартех. Она разозлена и — вот удивительно! — нервничает. Кажется, Легба в тормозной стариковской манере приближается к весьма неприятному известию.

— Все, что вам нужно знать, вы уже знаете! Дела Повелителя Хитрецов — это только его дела, а мы лишь слуги повелителя. Так что не распускайте языки и побыстрее чешите отсюда, пока я не передумал и не забрал кошель обратно. Правильно, Неркис, иди первым, а остальные пойдут за тобой, как кобели за сучкой… Ха-ха-ха! Быстро, быстро, не задерживайтесь!

— Видимо, она и есть одно из направлений. Самое страшное. Смотри! — Палец Фрилс указывает на кромку облаков, подцвеченную красным и лиловым, точно внизу, под покровом тумана, полыхает лес на горных склонах.

Харчевня опустела в мгновение ока, и за спиной Гайяра громко лязгнул засов. Карлик у ворот, держа в руке маленький факел, терпеливо ждал конца дележки. Наконец пустой кошель исчез за поясом Неркиса, а недоумевающие, но вполне довольные подданные Повелителя Хитрецов вышли на темную улицу. Старики зашептались:

Вот только ни отблесков пламени, ни клубов дыма, ни треска погибающих в огне деревьев не доносится из-под серой пелены. Странный огонь — беззвучный и бессветный. Единственное, что есть — это запах. Запах гари и чего-то еще, сладковато-гнилостный, забивающий ноздри, неотвязный.

— Смотри-ка, Коротышка и ворота сразу запер! Куда они все подевались? Ни «барсов», ни стражи, ни самого Шафраста!

— Что там? — осторожно спрашивает Морк.

— А может, они там, во втором дворе?

— Доказательства того, прав я или нет, — упорствует Легба.

— Как же, говори, во втором дворе! Когда они там, всегда слышен говор, лязг оружия. Вечно они сцепятся по пустякам, дикий народ, эти черные! А сейчас везде тихо, как в могиле! Нет, поверь старику, в том дворе пусто, да и в самом доме, я думаю, тоже! И уверен: сам Шафраст сегодня пошел на крупное дело! И даже догадываюсь, на какое…

И тут Морк решительным шагом направляется вниз по склону. Я хочу крикнуть, чтобы он этого не делал. Но разве женский вопль ужаса когда-нибудь останавливал мужской героический порыв? Да никогда. Даже если порыв был, по размышленьи зрелом, не столько героический, сколько идиотический. Вот и остается мне грызть кулак, наблюдая за тем, как фигура Морка тонет в наплывающем тумане. Марк срывается с места и, ловко прыгая по камням, догоняет моего неустрашимого героя. И буквально через несколько минут из облака доносится рычание и стоны.

— Ш-ш-ш! Догадываешься, так молчи! — прошептал другой старик, толкнув первого в бок.— Голова целее у того, кто мало говорит и много слушает! Пошли лучше выпьем! У толстушки Наниты нас всегда ждут!

Как же мы бежали, буквально катились по откосу навстречу ловчим сетям тумана! Гвиллион сразу вырвался вперед, за ним огромными прыжками неслись я и Фрилс (кажется, некоторые физические навыки достались ей от Фреля), а за нами, набирая скорость, точно несущийся под уклон поезд, текло тулово морского змея. Но в облака мы врезались одновременно, растянутой шеренгой. И так же одновременно наткнулись на Морка и Марка. Морк, оцепенев, пялился вниз, его правая рука без всякой деликатности удерживала Марка за волосы. Марк полувисел на роскошной гриве уриска-полустоял на четвереньках. И… блевал. Рычание и стоны вырывались из его глотки, а вовсе не из пасти хтонического чудовища, как нам сперва показалось.

Гайяр медленно шел позади всех, чутко прислушиваясь к тихим разговорам, но у поворота люди Шафраста стали расползаться в разные стороны. Шмыгнув за кусты, он осторожно пробрался к знакомой тропинке. Совсем стемнело, и узкий месяц, как и вчера, только делал вид, что светит. Вот и колодец. Там, за забором, по-прежнему тихо.

Не успела я спросить, что здесь, черт возьми, творится, как запах настиг меня, точно грабитель жертву в подворотне, ударил в переносицу, схватил за горло, вывернул наизнанку. Хорошо, что чувствительность фомора отличается от человеческой. Иначе как бы мы терпели гниющие туши китов и гигантских кальмаров, которые время от времени сваливаются нам на голову? Воняло, впрочем, не одним сдохшим китом, а целой стаей, целой популяцией китов, истребленных бессмысленно и беспощадно. И брошенных разлагаться к ногам каменной великанши. Впрочем… Это были не киты и не какие-нибудь жертвенные зверюшки. Это гнила вторая нога той, по чьему телу мы так беспечно прогуливались. Из-под слоя кожи, похожей на ноздреватый камень, проступали фиолетовые и алые пятна, издали похожие на цветущие луга. Вот только пахли они отнюдь не фиалками.

Острые колья ограды торчали высоко над его головой. Вынув из-за пазухи прочный длинный жгут, сплетенный из тонких полосок кожи, мальчик набросил его на один из столбов и легко подтянулся. Осторожно перебравшись на другую сторону, он повис над землей и мягко спрыгнул в траву. Здесь так же никого не было. Подобравшись к облюбованному окну, Гайяр заглянул в щель.

— Так я и думал! — выкрикнул Легба. — Это Хель!

— Хель, заживо гниющая повелительница мира мертвых? — на удивление спокойно уточняет Гвиллион.

Комната все еще оставалась пустой. Мальчик тихо вынул затычку и посидел некоторое время, прислонившись к стене. Его продолжало неудержимо тянуть к каменной постройке, хотелось заглянуть в одно из темных окон.

— Она самая, — морщится Легба. — Мы в Хельхейме. Барон Суббота, ну и вонища! Идем отсюда.

Но окна недолго оставались темными. Мелькнул огонек, и кто-то стал зажигать светильники. Словно песчаная змейка, мальчик осторожно подполз к крайнему окну и, присев на корточки, заглянул внутрь. Тоненькая девушка в синем платье, которую он вчера видел в таверне, ходила от светильника к светильнику, зажигая огни. Оглядевшись, Гайяр с трудом сдержал изумленный возглас — если та комната, где восседал на возвышении Шафраст, показалась ему вчера великолепной, то здесь были дворцовые покои, настоящие дворцовые покои!

Дважды просить не пришлось. Вверх по склону мы двигались медленнее, чем вниз, но ненамного. Казалось, запах решил составить нам компанию. И на вершине хребта, на верхней точке голени Хель он был почти так же ужасен, как под облаками. Пришлось приглушить обоняние, чтобы мозги снова заработали.

Девушка медленно шла, зажигая фитили ажурных светильников, а следом за ней от окна к окну пробирался Гайяр, разглядывая пышное убранство просторных комнат. Вот спальня с роскошным ложем, накрытым парчовым покрывалом с вытканными на нем кхитайскими драконами. Пол устлан пушистыми туранскими коврами, созданными, чтобы ласкать босые ступни властелинов.

— Здесь, в царстве мертвых, как и в царстве живых, правят разные боги, — продолжил свой рассказ Легба. — Я с ними незнаком. Но, в отличие от людей, знаю, что есть мы… и есть другие. У каждого бога множество имен, лиц, тел, занятий. Иначе как бы они справлялись со своей извечной задачей: встречать, судить и наказывать мертвых? Рождение и смерть от сотворения мира — женская работа. Мы, мужчины, лишь орудия их силы. У входа в край мертвых души встречаются с Эрешкигаль, дарительницей смертельного взора. Он похож на тот, которым боги наделили тебя, морской змей. Он расщепляет то, что раньше было — или казалось — единым целым. Душа раскалывается на части. То, что следует судить, отправляется на суд богов. То, чему следует сгнить, попадает во власть Хель. То, чему следует очиститься, забирает себе Тласолтеотль. И все эти богини, принадлежащие, как думают люди, разным временам и народам, суть три лика, три тела единой богини. К ней стремится моя женская ипостась, моя божественная супруга, Помба Жира.

Рядом с ложем резной столик черного дерева, а на нем кальян редкостной работы с крышкой в форме птичьей головы. Гайяру достаточно было одного взгляда, чтобы рассмотреть все эти мелочи. Так вот чего добился человек, обесчестивший его мать и погубивший его деда! Вот что дал ему похищенный перстень! Злые слезы выступили на глазах паренька, и с губ сорвался тихий смешок. Второе, третье окно. Стены, украшенные драгоценной резьбой, мозаики дивной красоты, столы и кресла, отделанные золотом с перламутром, даже небольшая мраморная купальня, похожая на раскрытый цветок розового лотоса. Вот что скрывалось здесь, за грубыми стенами из плохо обтесанного камня. Да, Шафраст безраздельно царствовал в этой дыре, среди трущоб, таясь и не смея вылезти на поверхность, не смея построить роскошный дворец, окруженный тенистым садом, рядом с дворцами городской знати! Хотя и среди почтенных горожан Шадизара воров или мошенников было предостаточно!

— Геката, — едва слышно роняет Марк.

— Она. Повелительница мрака, следящая, чтобы мертвые не покидали свою юдоль, — высокопарно заключает Легба.

Действительно, Шафрасту удалось создать для себя крошечное государство, государство с горсткой послушных и пребывающих в страхе подданных. Он жил наслаждаясь своей властью над ними и, пожалуй, властью над всем Шадизаром, тайной и страшной. Здесь, в городе, его боялись и богатые купцы на постоялых дворах или в добротных домах и переполненных товарами лавках, и вельможи, чьи дворцы сверкали золотом башен, утопая в зелени благоухающих садов. Все же было во всем этом что-то до того нелепое, что Гайяр с трудом удерживался от издевательского смеха. Грязь всегда тянется к грязи, дерьмо к дерьму! Он хотел заглянуть в последнее окно, как вдруг со стороны, противоположной входу в таверну, послышались тяжелые шаги и приглушенные голоса. Мальчик еще ранним вечером заметил, что здесь есть вторые ворота, и нырнул в заросли, пробираясь поближе к входу в каменный дворец Повелителя Хитрецов.

— Значит, мы стоим на… э-э-э… здоровой половине Хель, а где-то бродят еще две такие же благоуханные красотки? — осведомляется Мулиартех.

— Ну да, — безнадежно вздыхает Владыка Перекрестков.

Ворота распахнулись с легким скрипом, а во двор вошли два человека в длинных плащах, освещая дорогу факелами. Следом за ними показалась странная процессия: четыре зембабвийца тащили, с трудом удерживая, тяжелый бьющийся сверток. В свете факелов мелькнули связанные ноги в знакомых сапогах, клочья разодранной рубахи, широкий кожаный пояс… Гайяр до крови прикусил руку, чтобы не вскрикнуть: он узнал киммерийца, поверженного, опутанного сетью, с головой, замотанной чьим-то плащом… Следом за черными наемниками, не спуская глаз со своей добычи, шел сам Шафраст. Изредка он оглядывался назад: двое «барсов» тащили за ним еще одно тело, плотно замотанное в покрывала. Легкость, с которой чернокожие несли свою ношу, и тихие сдавленные стоны подсказали мальчику, что это плененная женщина.

Еще две. Как будто одного божественного зомби недостаточно! Я с тоской озираюсь вокруг. И понимаю, что камни подо мной медленно-медленно движутся. Хель заживо гниющая решила переменить позу. Помоги нам Иеманжа, Лир и все боги океана!

Шафраст остановился около ступеней. Свет факела ярко освещал лицо, горевшее торжеством. Сидя в каких-нибудь трех шагах от него, Гайяр хорошо слышал каждое слово:

* * *

— Сначала киммерийца, а потом, когда ударю в гонг, приведете ее… Никому не расходиться, стоять у дверей, но не соваться, что б ни услышали! Понятно?!

Мертвое озеро ждет, пока я наберу войско. Войско наездниц. Самые сильные, самые злые, самые опытные слонобойцы в моем распоряжении. На берегу остаются дети, матери и отряд охранниц на случай непредвиденных инцидентов с бродячими охотниками на наездниц. Остальные — полсотни воительниц с мощными ногами и мускулистыми торсами, с бесстрастными индейскими лицами — идут со мной. Так сказала Мама.

Я не знаю, откуда к Маме приходят решения, которым беспрекословно подчиняется племя. Не нужны ей ни шаманские пляски, ни воскурения, вводящие в транс. Мама не взывает к великим богам и неуловимым духам. Но когда рубленые черты ее лица замирают, а глаза скрываются под тяжелыми складчатыми веками, племя знает: то, что прозвучит после — больше, чем приказ. Это неизбежность. И когда Мама заявила: «Идем с тобой. Куда поведешь», — я не позволила себе ни расспросов, ни возражений. Все ритуальные танцы вокруг фразы «Я не соглашусь, чтобы вы рисковали из-за меня!» остались в реальном мире, где приходят за помощью, но получив ее, непременно делают вид, что предпочли бы справиться самостоятельно.

Мать Болтушки Ати разговорчивей своих соплеменниц. Это высокое доверие — стать собеседником наездницы. После того, как я отвела петлю от девочки, ее мать мне это доверие оказала. Грех было не воспользоваться подобной оказией.

— Да, господин! — Черные воины поправили на плечах тяжелую ношу и с трудом протиснулись в дверь. Свет факела мелькнул в темноте перехода, зембабвийцы направлялись туда, в тронный зал Повелителя Хитрецов. Гайяр весь подобрался, собираясь отползти назад. Но повелитель воров Шадизара все еще медлил, стоя на нижней ступени. Внизу столпились его черные охранники и те, кого здесь называли «барсами», лихие отпетые молодцы. Многие из них вытирали кровь, сочившуюся из свежих ран,— видно, Конан им недешево достался.

— Мама думает, Мертвое озеро опасно? — приступила к расспросам я.

— А ну-ка, подойдите поближе, я хочу взглянуть на девчонку! — распорядился Шафраст, кивнув тем двоим, что держали пленницу.

— Мама знает.

Откинув край покрывала, он размотал платок, скрывавший лицо, и восхищенно поцокал языком:

Мать Ати, из имени которой я не запомнила и десятой доли составляющих, позволила называть себя Исхаам-наиб-Массанеми-ки-Магорх, панибратски до неприличия. Как если бы я разрешила обращаться ко мне «Мируха».

— Исхаам-наиб-Массанеми-ки-Магорх, — я сделала приличествующую паузу, показывая, сколь высоко ценю дозволенное мне амикошонство, — кто нас встретит? Госпожа альвов — кто она?

— Ай-ай-ай, какая красоточка! Этот киммериец не дурак, всегда выбирает самых свеженьких! Ну что ж, дело сделано, теперь неплохо слегка развлечься! Эй, кто там! — крикнул он, поглаживая бесчувственную девушку по щеке.— Вина и фруктов в спальню! Ее отнесите на ложе, а сами идите на свои места!

Он постоял еще немного, покачиваясь на носках и продолжая хищно улыбаться. Потом круто повернулся и вошел в дом.

— Смерть этого мира. — Родительница Ати все так же размеренно водит ладонью, полируя секиру. Тяжелую, непригодную для руки человека или тролля. Против кого она? Что призвана разрубить? Даже для каменной плоти тролля лезвие ее чрезмерно: шириной с мое предплечье, весом в половину меня, падающее под собственной тяжестью с силой промышленного пресса. Несколько десятков наездниц, вооруженных подобными топорами, в минуту нашинкуют стаю тираннозавров. Что же, альвы выпустят нам навстречу динозавров? Но в этом мире НЕТ динозавров. Он слишком молод. Здешнее зверье — мелочь пузатая, если сравнивать с животными моей реальности. Значит, ожидается сражение не с животными. А с кем? Или с чем? С волшебными роботами?

Осторожно, так, что не колыхнулась ни одна ветка, Гайяр отполз назад и задержался под окном спальни. Служанка как раз ставила на столик кувшин с вином, испуганно поглядывая в сторону неподвижного свертка, лежавшего поперек ложа. Черная коса свесилась до самого пола, белел запрокинутый подбородок.

— Талосы[80], - роняет Нудд.

Тяжелая дверь приоткрылась, вошел Шафраст, уже без плаща, одетый так же, как и все его люди: в простые темные штаны и дешевую рубаху. Только шелковый вышитый пояс да красные сапоги с черным узором вокруг голенища отличали его от сотен бродяг, промышляющих в Шадизаре. К груди он прижимал ларец розового дерева. Служанка, повинуясь взмаху руки, поспешно выскользнула из спальни. Шафраст поставил ларец рядом с кувшином и медленно подошел к ложу.

Когда же это слово прозвучало? В самом начале нашего анабасиса, в темнице Красивой Руины, печального дома, брошенного людьми и заселенного слуа[81], убивающей нежитью. Здесь тоже есть слуа. Железные слуа. Слуа, созданные альвами.

Перерезав веревки, он резко дернул за угол покрывала. Девушка перекатилась на самый край ложа и застонала. Потом, приходя в себя, медленно села, с изумлением оглядываясь. Шафраст стоял напротив, не сводя с ее тела жадного взгляда. Встретившись с его глазами, пленница вскрикнула и испуганно сжалась в комочек, но, стоило Повелителю Хитрецов сделать шаг, как она спрыгнула на пол, метнулась к окну. Шафраст расхохотался:

Итак, мы нашли тебя, здешний Неблагой Двор, средоточие смерти и мщения. Или ты нашел нас. Выслал мне навстречу Бога Мщения, Бога Разочарования, своего агента, водил нас с Нуддом тропами богов, привел в Утгард — и вот, поставил лицом к лицу со смертью этого мира. С местными инженерами, клепающими доисторических терминаторов в черных пещерах. И всё ради того, чтобы убить меня, слабую женщину? Немыслимо.

— Ха-ха-ха! Все женщины одинаково неразумны! Видят решетки на окнах, но все равно пытаются бежать! Ну, потряси, потряси решетку, можешь даже позвать на помощь — здесь тебя никто не услышит… А все же что тебя так испугало, красавица? Вот ложе с мягкими подушками, вот ковры, вот вино и спелые груши… А вот и я перед тобой! Как ты думаешь, что мне от тебя надо? Ну, что же ты молчишь, прекрасная Филота?

— Смерти нужна свобода, — произносит Исхаам-наиб-Массанеми-ки-Магорх. — Ты мешаешь.

— Я… я боюсь тебя… не приближайся ко мне, не приближайся! О, какой у тебя жестокий взгляд, какая страшная улыбка! Нет, нет, не трогай меня! — в ужасе вскрикнула девушка, пытаясь отбежать к двери.

Конечно, мешаю. Стараюсь сделать так, чтобы в моей вселенной не было ни войн, ни эпидемий, ни Рагнарёка. Не в моих силах обуздать сердца живущих на этой земле, но я мешаю смерти разгуляться в полную мощь.

Но Шафраст поймал ее за косы и, намотав волосы на руку, притянул к себе ее голову с круглыми от страха глазами.

И тут я увидела ее, сидящую на цепи моей воли в каменном мешке. Полную безысходной ярости, могучую, словно вулкан с закупоренным жерлом, выжидающую. Идти против такой злобы с несколькими воительницами, вооруженными секирами, с Клив-Солашем и с предложениями о вечном перемирии — какое легкомыслие…

— Отсюда еще никто не уходил, не дав мне того, чего я хочу! Смотри, видишь это? — Он вытянул перед лицом девушки левую руку с черным перстнем.— Отвечай, что это?!

А еще я увидела, что меня ждут не только альвы. Кто-то был там, в скальных пещерах на самом дне мира. Кто-то уже стоял лицом к лицу со смертью, на пороге ее тайн, у врат ее царства. Стоял живой, такой же уязвимый и всесильный, как я. Второй демиург. Создатель собственной вселенной, связанной с моей общим основанием. Единством нижних миров. Жизнь в наших вселенных была разная, а смерть — одна. Одна на двоих.

— Как он попал туда? И кто он? — вырвалось у меня. Не знаю, кому я задала этот вопрос. Но ответил Нудд.

— Рука… Рука с перстнем… О, мне больно! Мои волосы!

— Помнишь провидца, с которого все началось? Это он. Марк. Вы соединились. Как и было предначертано.

Голос у сильфа хриплый, будто спросонья. И горькая складка у рта.

— Смотри на него, на этот черный камень, смотри внимательно, не отводи глаз! Что ты видишь там, в глубине? — снова спросил Шафраст, еще сильней потянув ее за косы.

Слезы боли катились по щекам служанки, рот перекосила гримаса страха, но она никак не могла отвести взгляда от мерцающих глубин черного камня.

— Я его не хочу. Я не хочу его! — поневоле закричишь, узнав, что кто-то там предназначен тебе изначально. Я не средневековая невеста, чтобы с радостью предвкушать воссоединение с неведомым женихом. Я не стану радостно гадать, каков он — ласков или жесток, весел или мрачен, умен или глуп. Мне тоже нужна свобода. Свобода выбора. — Ты знал? Отвечай! Ты знал?

— Вижу… Я вижу огонь, красный, синий, белый огонь! Он вырывается наружу, он жжет меня! Отпусти, отпусти, отпусти! — закричала Филота, отчаянно пытаясь освободиться. Внезапно тело ее обмякло, руки безвольно повисли, и она прошептала, прикрыв глаза:

— Нет. Я размышлял об этом все время, пока мы здесь — и наконец понял, — Нудд беспомощно улыбается. — Я не верил, что у людей бывает так…

— Я послушна тебе, мой господин! Приказывай, я повинуюсь!

— Как?

— Очень хорошо, моя красавица! — Шафраст отпустил ее косы и сел в низкое кресло.— Я выпью вина, а ты пока сбрось свои одежды. Ах, посмотри, как порвали их мои люди, негодяи, ну просто негодяи! Совсем не умеют обращаться с красивыми женщинами! Сбрось эти тряпки и танцуй передо мной! Станцуй Танец Змеи! Ты не знаешь, что это такое, и я тоже не знаю, но все равно танцуй, я так хочу!

— Как у богов. Предначертанно. Но вы с ним тоже боги, когда вы здесь. И чтобы реальность выжила, вам необходимо объединить… — сильф хмурится, подбирая слова, — …вашу силу. Только вдвоем вы сможете что-то сделать. Разбить пророчество, окутавшее твой и его мир. Ваш общий мир. Хоть и кажется, что это — разные вселенные.

— Нудд…

Он наполнил кубок, а Филота с бледным, окаменевшим лицом вышла на середину комнаты и, покачивая бедрами, медленно развязала наспех завязанный пояс. Тело извивалось в такт неведомой музыке, которую слышала только она. Тонкие руки спустили с плеч разорванное платье, нежно провели по пышной груди и замерли на бедрах. Шафраст, осушив свой кубок, смотрел на девушку и, словно повторяя движения ее рук, тоже медленно сбрасывал с себя одежду…

Я не знаю, как начать. Мне никогда не приходилось навязывать себя мужчине. Говорить: не бросай меня. Говорить: дай мне шанс. Говорить: с тобой у нас получится. Сама мысль о том, что я произнесу нечто в этом роде, вызывает у меня отторжение. Моя самооценка стремительно катится в пропасть. Но чертов сильф не может, не имеет права меня хотеть! И не хотеть не может. Скажу.

— Нудд, я не останусь с ним. Потому что останусь с тобой. Как бы мы с ним ни соединились, выбор за мной. Я соглашусь быть его женской ипостасью, его близнецом, подчиненным ему божеством! — Боже, неужели это Я говорю? — Но не его женщиной. Да и не гожусь я для него.

Не дожидаясь, чем все это кончится, Гайяр быстро пополз вдоль стены. Ярость уже не клокотала в его груди, мешая дышать, а застыла тяжелым горячим камнем. Добравшись наконец до проверченного отверстия, он привстал на одно колено и заглянул внутрь. Там, около самого возвышения, бесформенной грудой лежал поверженный киммериец, связанный и опутанный сетью. Мальчик лихорадочно обдумывал планы спасения приятеля, но ничего путного в голову не приходило. Прошло немало времени, и теперь оставалось только молить богов, чтобы Шафраст не поспешил разделаться с Конаном так же, как со строптивым Эрисом!

— Откуда ты знаешь? — мягко улыбается сын Дану. Глаза его сияют, сверкающая бликами гладь озера, прозрачного до самого дна, отражается в его зрачках.

— Я не гожусь для него, потому что гожусь для тебя. Я привыкла чувствовать твое плечо. Я привыкла, что ты знаешь и умеешь больше меня. И я привыкла, что ты никогда не заступаешь мне дорогу. Я хочу той свободы, которую можешь дать только ты. Если это не любовь, то я уж и не знаю, что такое любовь. Эгоистичная, амбициозная, кривобокая. Моя. Моя любовь. Такая, на которую я способна. Тебе она нужна?

Гайяр ждал долго, ему показалось, что прошла целая вечность.

Какие у него, оказывается, мягкие губы. И какой он высокий. Приходится вставать на цыпочки и тянуться вверх, тянуться, всем телом, всем своим существом, вверх, туда, где сверкают прозрачные сияющие глаза. Которые медленно-медленно закрываются. И тишина смыкается над нами.

* * *

«Быть может…» — но он не успел додумать до конца свою мысль.

Хватаясь друг за друга, мы сползали вниз по каменному склону, медленно, но верно превращающемуся в отвесную скалу. Это была смерть. В черном, зловонном мире, где гниет всё способное сгнить. Мы попали в ловушку по имени Хель.

Дверь из внутренних покоев резко распахнулась. Быстрыми шагами вошел Шафраст и задвинул засов. Сейчас он снова был одет, как повелитель: алые шелковые шальвары, легкие туфли с загнутыми носами, расшитые жемчугом и бисером, распахнутый парчовый халат.

Мальчик поспешно опустился на колени и приник ухом к отверстию, стараясь не пропустить ни слова. «Быть может,— снова подумал он,— все-таки удастся что-то сделать для киммерийца!»

Легба ошибся, а может, солгал, рассказывая нам о том, какую роль играет каждая из ипостасей Гекаты. Не Эрешкигаль убивает пришельца своим смертельным взглядом, а Хель заживо гниющая. Всякий, ступивший в долину Хельхейма, выберет эту тропу — округлый черный хребет, простирающийся перед глазами долгой безопасной дорогой. Никто не отважится бродить в гнилостных туманах у подножия богини. Ни одно существо не ступит на землю, на которой лежит гигантское тело Хель. Все мы, точно безмозглые насекомые, привлеченные телесным теплом, ползем по подъему божественной ступни навстречу первому расщеплению душ. И почувствовав нового пришельца собственной кожей, Хель просто сгибает колено.

Тем временем Повелитель Хитрецов подошел к своему пленнику, несколько раз ткнул его в бок носком своей туфли и, наклонившись, снял с его головы рваный плащ. Взлохмаченная голова приподнялась с ковра, а полный ненависти взгляд словно обрушил на голову Шафраста те проклятия, которые не могли сорваться с языка.

Упасть с такой высоты означает разбиться в лепешку. Пускай ты прочен, словно дух камня, тебе не выстоять против удара ладони или стопы, размалывающей в муку даже камни. Мы были обречены, обречены с самого начала. Не было времени ни на проклятья, ни на вопли ужаса — ни на единый лишний вздох времени не было. Еще минута, и от нас останутся лишь метафизические сущности, которые попадут сперва к Эрешкигаль на суд, а потом к Тласолтеотль на очищение. А наши бренные тела, наши сиюминутные мысли, наши планы на жизнь, наши земные страсти останутся здесь и сгниют, неприметно влившись в массив разлагающейся плоти Хель. О, если бы у нас была магия, способная остановить Хель! Боевая магия, крушащая все на своем пути!

Я бросаю взгляд на Мулиартех. Может нам помочь Дурной Глаз Балора? Способен ли он убить или хотя бы остановить богиню? И почему бабка так странно себя ведет? При любой опасности она мгновенно обращается морским змеем — и разве СЕЙЧАС мы не в опасности? Как Мулиартех собирается защищаться сама и защищать нас в образе немолодой толстухи? Гвиллион! Сделай хоть что-нибудь! Морк! Марк! Спятили они все, что ли!

— Ого, каков зверь! Ха-ха-ха, сейчас укусит! — воскликнул Повелитель Хитрецов, потирая руки.— Ну, ладно, полежи пока так, послушай, что я скажу. Потом я вытащу кляп у тебя изо рта… Тогда и скажешь все, что думаешь. Но мой тебе совет, киммериец: усмири свою гордость и покорись!

Эта четверка не обращает ни малейшего внимания на наши с Фрилс попытки уцепиться за голые камни и всползти, подталкивая и подтягивая друг друга, повыше, в надежде дотянутся до небольшой трещинки, на которой можно было бы повиснуть, вцепившись пальцами в заостренный, осыпающийся край. Они, можно сказать, в упор не видят, как две женщины борются за жизнь, брошенные мужчинами и морскими змеями на произвол судьбы. Они глядят друг другу в глаза с проникновенным видом. Так, словно присутствуют при инициации нового черного курильщика на океанском дне. Я, конечно, ни разу по молодости лет на такие церемонии не ходила, но Морк, кажется, уже… А-а-а-а! Проклятые копуши! Да зачинайте уже свое детище, скорее!!!

Конан яростно замотал головой, пытаясь вытолкнуть тряпку, затем резко сел и подтянул под себя связанные ноги, тщетно пытаясь встать. Не спуская с него глаз, Шафраст поднялся на свое возвышение и уселся в кресло.

Последняя фраза вырывается из моей глотки вместе с облаком черной пыли, волнами катящейся сверху и забивающей наши с Фрилс глаза, рты и ноздри. В горле стоит привкус пепла и копоти, все кругом окутано клубами серого и черного, мы будто в погребальной урне находимся — и урну трясут, трясут, точно пытаются по звуку определить: есть кто живой?

— Ты очень силен, киммериец, гораздо сильнее, чем любой из моих черных парней… Но даже ты не сможешь разорвать эти веревки! О, ты все-таки ухитрился подняться на ноги? Ну, что ж, попрыгай, попрыгай предо мной, а когда надоест, можешь опуститься на колени. Ведь скоро ты станешь моим подданным или… или пожалеешь, что появился на свет! Я поймал тебя, ты мой пленник, и жизнь твоя в моих руках! Вернее, в моей руке! Вот, видишь перстень Бела? Не может быть, чтобы ты не слыхал о нем! Стоит мне протянуть в твою сторону указательный палец, и твоя голова тут же покатится с плеч! Так как, хочешь ли ты умереть? Нет, такие, как ты, предпочитают жизнь! А теперь я, пожалуй, готов послушать тебя! Стой так, как стоишь, не вздумай упасть и навалиться на меня — иначе ты тут же превратишься в груду падали! Вы, киммерийцы, коварны и хладнокровны, но, я думаю, мозгов у вас в голове все-таки побольше, чем у моих зембабвийцев! Стой и не шевелись!

— Не бойся, — шипит Фрилс и с неженской силой тянет меня к себе, — Марк сейчас… сейчас… Он поможет… Он мне обещал!

Поднявшись с кресла, Шафраст опасливо шагнул к нему, вытянув вперед руку с перстнем. Гайяр около своей дырки весь сжался: вдруг Конан в порыве ярости решится на непоправимое, заплатив жизнью за мгновенный порыв? Но киммериец словно окаменел, глядя прямо перед собой неподвижными глазами. Шафраст с трудом вытащил тряпку изо рта варвара и отступил на шаг назад:

Чем он поможет? Что обещал? Когда обещал? Мы все тут на ниточках висим — люди, фэйри, демиурги и прочая мелочь. Это территория смерти. Ее даже с заглавной буквы писать незачем — все, что она здесь делает, заглавное. Главнее всей нашей магии, наших желаний, наших сознаний и вообще всего. Но если эти засранцы поторопятся, у нас есть шанс не переколдовать, но перехитрить смерть. Кажется, ей всегда импонировали хитрецы…

— Гр-р-а-а-а!!! Ар-р-р-р-ра-а-а-а-а-а!!! Р-р-р-ра-а-а-а!!! — вопль из четырех могучих грудных клеток бьет в купол, расходится по стенам, поднимает звуковую волну, сметающую пепел с наших лиц. Я и забыла, как страшно это звучит. Даже издалека, даже под водой, даже через стены подводных пещер. — Гр-р-а-а-а!!! Ар-р-р-р-ра-а-а-а-а-а!!! Р-р-р-ра-а-а-а!!!

— Ну, что же ты молчишь, киммериец?! Признаться, я был уверен, что услышу от тебя все проклятия, какие только есть на свете! Но у тебя, похоже, язык отнялся? Если ты ничего не понял, повторю еще раз: ты ловкий, очень ловкий вор, и ты мне нужен! Если будешь делать то, что я велю, тебя ждет совсем неплохая жизнь! А если не согласишься… тогда сначала испытаешь величайшее унижение, а потом — смерть… Ты будешь мне отвечать?! — Голос Шафраста почти сорвался на визг, но варвар стоял все так же неподвижно, глядя куда-то перед собой.

Зов воды к огню. Зов огня к воде. Зов одного океана к другому. Зов о помощи. Молитва жизни. Иеманжа, Лир, Амар, родная бездна, дайте нам выжить!

Как видно, Повелитель Хитрецов ожидал от своего пленника чего угодно: вспышки ярости, потока проклятий и базарной брани, но только не этого презрительного молчания.

Прямо под седалищем убийцы Хель камень превращается в магму, плавя чудовищные телеса богини мертвых в извечном подземном котле. С другого края долины доносится страшный визг — точно миллиард дисковых пил включили одновременно. Магма плещется в жерле новорожденного вулкана, схватываясь вокруг бедер Хель, вцепляясь в спину, в плечи, приковывая туловище богини смерти к земле, и на глазах остывает, превращаясь в каменный капкан. Молодец, Гвиллион! Пока Хель вырывается из хватки камня, долина наполнится водой и станет молодым морем!

— Ты, щенок, колода киммерийская, смеешь не отвечать мне, истинному хозяину Шадизара! Я и так слишком долго позволял тебе пастись на моем пастбище! Да, кстати, я слышал, что вы, киммерийцы, не причиняете зла детям и женщинам, особенно тем женщинам, которые вас любили! Посмотрим, может быть, это тебя проймет! — И Шафраст, злобно сплюнув прямо на ковер, ударил в гонг.

Резкий звон разорвал тишину, и тут же раздался осторожный стук в дверь. Отодвинув засов, Повелитель Хитрецов подождал, пока двое зембабвийцев введут в комнату женщину под легким шелковым покрывалом. Шафраст кивнул, и черные слуги, пятясь, выскользнули за дверь.

— Подойди сюда, красавица, подойди поближе! Встань вот здесь, напротив этого бесчувственного варвара! Он даже не смотрит на тебя, а еще совсем недавно, наверное, клялся всеми богами, что любит!

Сдернув с женщины шуршащий шелк, Повелитель Хитрецов впился взглядом в киммерийца;

— Ну, вот она перед тобой, твоя сообщница! Правда, этот цветочек немного помят и не так свеж, как раньше, но, что поделаешь, другого и быть не могло: сначала ты, потом я, потом еще четверо моих зембабвийцев… Согласен, они немного перестарались!

Да, перед Конаном стояла Филота, совсем нагая, с телом, исцарапанным жадными руками, с синяками на нежной коже. Но лицо оставалось безучастным, потухшие глаза смотрели, не узнавая, а искусанные губы приоткрылись в страдальческой гримасе. Не выдержав, киммериец застонал и, забыв про веревки, попытался шагнуть в ее сторону. Но тут же рухнул, как подкошенный, под громкий хохот Повелителя Хитрецов:

В глубине земных океанов Зов рождает подводные вулканы, дарит обитателям бессветного, безжизненного дна целые сады, вытянутые на десятки метров ввысь. На поверхности земли Зов открывает дорогу воде, порождает реки и приливную волну. А значит, сейчас здесь будет ОЧЕНЬ МОКРО!

— Ага, не выдержал, сопляк?! Ну, давай, поднимайся и смотри, что с тобой будет, если не согласишься…— Все еще смеясь, Шафраст поднялся на возвышение и засунул палец в пасть льва на правом подлокотнике.

Потолок пещеры расседается под натиском стихии фоморов. Огромные глыбы летят вниз, а из проломов падает пластами вода, мгновенно затопляя черные скалы. Только над нашими головами купол еще цел, Гвиллион держит камень собственной волей, не давая ему раздавить нас. Вода уже близко, тело Хель превращается в цепочку островков на поверхности черной воды, теплой, почти горячей от лавы, нагревающей эту гигантскую ванну.

Гайяр, то жадно слушая, то приподнимаясь к щели в ставне, увидел, что толстая спинка кресла словно раскололась надвое. А там, как в открытой раковине моллюска, на черном бархате лежала свернувшаяся змеей обыкновенная кожаная плеть.

— Кр-ром! Падаль, ты ее избивать будешь? Погоди, я до тебя доберусь! Негодяй, хребет переломаю, руки вырву! Не трогай девушку!

Визг стихает. Хель… садится. Недооценили мы силу божества. Тонкая корка потеков лавы ей не помеха. Сейчас нас будут убивать…

— Значит, ты согласен, киммериец? Не катайся по полу, не грозись впустую, сам видишь, тебе меня не укусить! Так ты согласен?!

— О-о-ох, какое блаженство! — раздается голос в вышине. — О-о-ох-х… Ка-ак хорошо-о-о…

— Пусть Нергал с тобой соглашается, паскуда! — взревел в бешенстве Конан, пытаясь связанными ногами ударить Шафраста.

Лицо размером с фасад небоскреба маячит в вышине. Морк прыгает на нас с Фрилс, хватает обеих под мышки и утаскивает в воду. Где-то там, с другой стороны Хель, в черной глубине оказываются Мулиартех, Марк, Гвиллион. Если плыть как можно быстрее, нас будет трудно выловить в этой мутной, непроглядной водяной толще, мы должны лететь сквозь воду, как молнии, фоморам это нетрудно, но Марк и Фрилс погибнут, погибнут непременно. Люди захлебнутся или будут пойманы, точно резиновые утята, бултыхающиеся на поверхности. Что делать? Бросить их, спасаться самим? Как же нам жить после этого? И как нам выжить, если мы этого не сделаем?

— Значит, я пока не убедил тебя! Но я давно догадывался: ты крепкий орешек и мне понадобится время, чтобы обломать тебя! Время — великий маг, поверь мне, киммериец! Ну, да ты сам это поймешь. А теперь смотри, что я сделаю с ней и что ждет тебя!

— Водичка… водичка-а-а… — бормочет счастливый голос над нашими головами. — Погрей, погрей водичку, ты, огненный, погрей. А ты, длинный, потри мне спину. Возьми камушек, камушком потри. Между лопаток, правее, правее, о-о-о-ох-х-х…

Шафраст хлестнул девушку плетью. Словно порыв ветра пронесся по комнате, закружив и смяв очертания женской фигуры. Миг… На наборном полу вместо Филоты стояла, поджав хвостик и дрожа от страха, маленькая черная собачонка. Ее глаза с немым ужасом смотрели вверх на Повелителя Хитрецов, а он со смехом говорил киммерийцу:

— Ну как, нравится? И ты таким будешь, только покрупнее. Мне нужны сильные и злые сторожевые псы! А потом, если не одумаешься, я сделаю вот так…— Он вытянул указательный палец в сторону собачонки.

Стоп. Она что нас, за мочалки принимает? Как-то это… унизительно.

Та с визгом попыталась отскочить, но было поздно: лохматая голова покатилась по ковру, а тельце, сделав еще шаг, упало у самых ног киммерийца.

Шафраст торжествующе склонился над варваром:

Нет ничего глупее отряда воинов, превращенного в отряд банщиков. Гвиллион покорно открывает все новые огненные жерла у края долины, сооружая для Хель нечто вроде джакузи, Фрилс сидит на колене богини и рассказывает о том, как пользоваться скрабом. А мы с Морком и Мулиартех тупо скребем камнями по ее бокам и груди, которые божество смерти без всякой стеснительности подставляет нам то так, то эдак. И только Марк ничего не делает. Сидит у богини на груди, оседлав каменный сосок, и кивает в такт трескотне Фрилс.

— Видишь мою силу? Если ты не глуп, то покоришься! Я мог бы сделать гораздо проще — поднести к твоим глазам перстень Великого Бела, и ты сразу бы стал моей послушной игрушкой… Но таких рабов у меня более чем достаточно. Они сильны, как быки, но и так же тупы. А ты хитер и умен! Так что пусть твой ум подскажет тебе, что лучше: стать моим телохранителем, мечтающим только о жратве, выпивке и бабах, стать псом, охраняющим мои богатства, умереть или…

— Как же она чешется, эта правая сторона, — вздыхает Хель. — То вроде ничего, то чешется ужасно. А в горячей воде — хорошо-о-о-о… Вы маги?

— Ты мразь, Шафраст, и сам это знаешь! — Конан сел на ковре и вытянул связанные ноги.— Дерьмо по сравнению с тобой — чистейшее золото!

— Нет! Косметологи! — рявкает Мулиартех.

— Вот это уже другой разговор! — обрадовался Шафраст.— Говори сейчас, что хочешь, я тебе это прощу! А о девчонке не жалей, у тебя их еще будет не одна сотня! К тому же я свершил правосудие — покарал воровку, ведь утром Великий Судья решит, что его бесстыжая служанка сбежала, прихватив драгоценность. Ай-ай-ай, похитить убор и скрыться — какое вероломство!

— Ну, спасибо вам, великие косметологи, — улыбается Хель. — Спасли меня от кары.

— От какой кары? — осторожно спрашиваю я.

— А почему ты так домогаешься моего согласия? — Конан, прищурившись, холодно смотрел в желтые глаза Повелителя Хитрецов.— Сегодня я согласился, завтра передумал, мир велик, на Шадизаре свет клином не сошелся! Ну, говори, зачем?

— Да! — Хель машет рукой. Мы бросаемся врассыпную, богиня испуганно замирает. Медленно-медленно опускает руку и продолжает: — Мы много тысячелетий назад с верхними богами поссорились. Завели дурацкий разговор, что важнее — жизнь или смерть. Ни до чего не договорились, но разругались вдрызг. Высшие боги наложили на нас кару, как они это любят. Эрешкигаль с тех пор ни на что глянуть не может, все у нее под взглядом на куски рассыпается. Тласолтеотль стала пожирательницей дерьма. А я лежи неподвижно и не почешись, хотя… — и она с тоской озирает свою кошмарную половину, покрытую пятнами гниения.

— Ага, вот ты уже и вопросы задаешь! Очень хорошо! — Шафраст хихикнул.— Я знал, что мы с тобой если и не поладим сразу, то хотя бы поговорим… Ну, так вот, если ты согласишься… Нет, что это я, сегодняшняя удача совсем ослепила мой разум! Сначала твое согласие, тогда все и узнаешь!

— Так вам троим это занятие не нравится? — изумляюсь я.

Кажущееся спокойствие мгновенно слетело с лица Конана, теперь на Шафраста смотрел страшный в своей ярости зверь, оскалив белоснежные клыки и сверкая глазами:

— Да как подобное может нравиться? — пожимает плечами Хель. — Все мы были совершенно здоровыми женщинами! Сливаясь воедино или поодиночке мы выходили ночами в верхние миры, со своей свитой, с музыкантами, со сворой адских псов, гуляли где хотели и вообще прекрасно проводили время. И обязанности свои в нижних мирах исполняли без всякого… самопожертвования. А сейчас! — и она опять осторожно машет рукой, стараясь никого не задеть.

— Ну, нет, так не пойдет! Не дождешься, мерзавец! Хоть ты и заманил меня в ловушку, я не буду твоим слугой. Дерьмо Нергалье! Клянусь Кромом, мы еще посчитаемся!!!

— Как же ты раньше поступала с умершими, когда они приходили в твое царство? — интересуется Марк.

— Клянись, клянись хоть Кромом, хоть подолом своей бабки, клянись чем хочешь! Ладно, я сегодня добр и милостив, к тому же мне нравится смотреть на тебя, связанного и бессильного… Ну-ну, посмей только дернуться! — Шафраст, попятившись, снова выставил вперед руку.— Сейчас тебя уведут в подвал, хочешь — вой, хочешь — призывай своих богов, а завтра мы снова поговорим, и тогда уже все! Пожалуй, из тебя выйдет славный цепной пес! Ха-ха-ха, до завтра, киммериец! — Шафраст быстро спрятал плетку в тайник и снова ударил в гонг.

Тут же на пороге появились черные слуги и замерли, ожидая приказаний.

— Они приплывали по подземной реке, — охотно излагает Хель. — В черных обгорелых ладьях, хрупкие и легкие. Я забирала то, что им больше не понадобится, чтобы души стали еще легче, развеивала ладьи пеплом, пепел пускала по воде — и все! И не надо было их давить, а потом чувствовать, как они гниют подо мной, пачкая мне задницу всякой дрянью. А после кары и река пересохла, и души стали приходить другим путем — какие-то мясные, плотные души, с которыми и не знаешь, как быть…

— Отнести в подвал рядом с винным погребом, посадить на цепь, пусть для начала попробует, каково это — быть сторожевым псом! — дрожащим от ярости голосом приказал Повелитель Хитрецов.

— А хочешь, я тебе помогу? — интересуется Гвиллион, огненным сгустком возникая из темноты. — Устрою тебе вулкан прямо на краю долины. Сжигай эти души, а что останется, отправляй своим путем.

Когда Конана уволокли за дверь, Шафраст, оттолкнув ногой труп собачонки, присел на край возвышения и расхохотался:

— Сделай это, огненный дух! — умоляюще складывает руки Хель. — И я приму твою душу по высшему разряду, когда умрешь!

— Неплохо, клянусь Белом, неплохо!

Гвиллион взрывается фонтаном искр — огненным смехом — и улетает к началу нашего пути. Сила открытого пламени питает его, Гвиллион наслаждается своим легким, подвижным телом. Не нужно больше ползать по дну ущелья неповоротливым истуканом, можно летать и зажигать, как на дискотеке.

— И вам спасибо, водяные созданья, — спохватывается Хель. — Еще лет сто в вашей ванне — и я верну себе здоровую, белую кожу, которой завидовали даже верхние богини!

— Белую? — поражаюсь я, разглядывая угольно-черное тело богини смерти.

— А ты поваляйся в горелых и гнилых останках несколько тысячелетий, почернеешь не хуже меня! — сварливо отзывается Хель.

Глава седьмая

— Тебе надо набрать пемзы на склонах вулкана, — заводит свою шарманку Фрилс. — И вот так вот потереть себя со всех сторон, хорошенько потереть…



Богиня покорно скребет себя ноздреватым камнем и завороженно кивает.

— Через сто лет будешь красавицей, — подает голос Марк. — Даже лучше, чем сейчас.

Сквозь крошечное зарешеченное окошко под самым потолком проник тусклый свет раннего утра. Конан сидел на корточках у шершавой стены, уже в который раз пытаясь порвать цепь, стянувшую руки. Но все его попытки были тщетны — такая цепь могла удержать и взбесившегося слона. А штырь, заделанный глубоко в кладку, выдернуть тем более не удавалось, как он ни старался его раскачать, изо всех сил упираясь в пол ногами и напрягая стальные бугры мышц. Похоже, на этот раз он крепко влип! Но все-таки это еще не смерть! А пока он жив — жива и надежда!

Пусть меня превратят в каракатицу, если на щеках Хель не проступает девичий румянец. Она, потупившись, осторожно пересаживает Марка, а потом и нас с Морком на каменную бровку у стены, стыдливо уходит под воду до самого подбородка и томно прикрывает глаза.

Он наконец оставил цепь в покое и, прислонившись к стене, прикрыл глаза. Днем или вечером Шафраст снова велит привести его, а может, и сам придет сюда… Во всяком случае, можно будет попытаться свернуть мерзавцу шею! Варвар вновь начал лихорадочно обдумывать всевозможные способы бегства. Вдруг он, не открывал глаз, почувствовал, что там, за окном, что-то мелькнуло, на мгновение заслонив свет. Он поднял голову, ожидая. Так и есть, чуть заметно дрогнула ветка, раздался чуть слышный свист. Конан быстро поднялся, сделал шаг к окну — цепь звякнула и натянулась. Снова тень заслонила утренний свет, и киммериец увидел улыбающееся лицо Гайяра. Сквозь прутья решетки просунулась рука, и мальчик прошептал:

— Эй, не засыпай! Куда нам теперь? — орет Мулиартех прямо в ухо Хель, выныривая из черных вод.

— Лови, приятель!

— А туда-а-а, — зевает Хель, протягивая руку в сторону водопада, хлещущего (по нашей милости!) на противоположном конце долины. — Там земли Эрешкигаль. Если вы ей глаза вылечите, она не будет вас суди-и-и-ить… — Последнее слово богиня смерти произносит уже во сне.

Конан вскинул закованные руки и на лету поймал плеть. Он сразу увидел, что это та самая плеть, которую Шафраст хранил в тайнике своего трона: ему еще тогда бросились в глаза два черных треугольника на рукоятке.

— Эй, ты там поосторожнее, не разбей флакон! — прошептал Гайяр, прижавшись к решетке.— В нем эликсир, разрывающий цепи! Смотри, чтобы он не попал на кожу, а то насквозь прожжет!

Милашка. Первая из трех милашек, созданных, чтобы уничтожать все живое. Остается спасти еще двух таких же от кары высших богов — и мы победили. Вот только что нам даст эта победа?

В самом деле, к рукояти тонкой нитью был привязан крохотный синий флакон с острой граненой пробкой. Конан повернулся к оконцу с вопросом, висевшим на кончике языка, но мальчишки уже и след простыл. Удивляясь его прыти, Конан осторожно разматывал тонкую нить. Конечно, он не один раз слышал о чудесном эликсире, крушащем в пыль железо и сталь, но вот в руках держал впервые.

— Посмотрим, что это за штука такая! — пробормотал варвар, осторожно вытаскивая пробку. Она поддалась с большим трудом, и, когда Конан наконец открыл флакончик, по всему подземелью растекся свежий запах яблок.

* * *

Киммериец принюхался, с недоверием глядя на флакон, и осторожно наклонил узкое горлышко. Капля розоватой тягучей жидкости капнула на широкий стальной браслет, охвативший запястье. Она мгновенно растеклась по металлу, и толстая пластина с тихим шорохом раскрошилась, как будто сделанная из песка.

— Кр-ром, вот это я понимаю. Молодец, мальчишка! Ну-ка, теперь на другой руке,— восхищенно прошептал Конан, снова наклоняя флакон.

Не люблю любить. Не люблю состояния парения и одурения, от которого расхаживаешь, ступая на мысок и веревочкой, точно модель по подиуму. Действительность превращается в зрительный зал, ты несешь себя по возвышению, ты возвышена над всеми, ты одета в любовь, как в дизайнерские сны, тысячи глаз созерцают тебя, а ты идешь — мысок-пятка, мысок-пятка, левая-правая, левая-правая… И в любой момент можешь вляпаться в предательство. Или в отчуждение. Или в увольнение. Или в сессию. Или в ремонт.

Через несколько мгновений груда цепей с прожженными браслетами валялась на полу, а киммериец с сожалением смотрел на прутья крошечного оконца:

Потому что жизнь не ходит следом и не сидит в зале, как тебе кажется, а стоит поперек твоего подиума с легчайшей улыбкой на губах: «Рано или поздно ты поймешь, что возвращаешься ко мне, к жизни. Что любовь — это махонький привал на долгом пути, и по этому пути не пройдешься подиумной веревочкой…»

— Эх, жаль, что оно такое маленькое! А то флакон еще почти полный… Ну, Шафраст, берегись, теперь наши силы сравнялись! И мы еще посмотрим, кто кого. Я все тебе припомню — и камешки, и девчонку.

Когда-то, на грани детства и юности я шептала: уйди, я знаю, уйди. Я не хочу возвращаться. Я мечтаю уйти в любовь насовсем, без остатка. А потом узнала, что для всей меня в любви не хватит места. Мое «Я» не помещается в любовь. Ему нужно больше, чем просто любить. Ему нужна свобода.

Бережно закрыв флакон и спрятав в потайной карман, Конан снова присел у стены и прикрыл глаза. Теперь ему оставалось только ждать…

А значит, рано или поздно острое легкое лезвие, в азарте чуть дрожа, вырежет из-под сердца обещанный фунт мяса. И там образуется холодная ноющая пустота, и пройдет много дней, а может, даже лет, прежде чем она затянется, эта дыра на месте бывшей любви.

Днем, когда солнце вовсю заливало двор ослепительным светом, за дверью его тюрьмы послышались шаги и громкие голоса. Загремели отпираемые засовы, и в подвал вошли два вооруженных до зубов зембабвийца. Легкие кожаные латы, металлические кирасы, шлемы с блестящими медными дисками, мечи и кинжалы —охранники Шафраста были снаряжены не хуже, чем наемники какого-нибудь князя или барона.

Назовите меня трусихой, но я не хочу отдавать свои дни и годы штопанью душевных ран. И не думайте, что те, кто первым принял решение о разрыве, выходят из горнила расставания без единой царапинки.

Киммериец неподвижно сидел у стены, положив голову на скрещенные руки, он даже не шелохнулся, услышав лязг и скрип отпираемой двери. Один из стражей, опасливо приблизившись, слегка ткнул его острием меча:

Зато сейчас моя душенька спокойна. Как бы ни сложились обстоятельства, на усталость друг от друга, на мучительное расставание и на переживания по поводу несложившихся отношений у нас с Нуддом попросту нет времени. Мы умрем раньше, чем придет желание расстаться. Хорошо знать, что смерть твоя близка!

— Эй, вставай, чего расселся! Господин требует!

— Подходящий настрой! — одобрительно замечает Видар. У него-то у самого счастье берсерка по всей роже разлито.

Конан неохотно поднял голову, посмотрел на зембабвийца тяжелым взглядом и снова уронил ее на руки. Потеряв терпение, стражник подошел ближе. Он хотел было пнуть варвара ногой, но в тот же миг киммериец вскочил на ноги и с размаху хлестнул чернокожего плеткой, зажатой в руке. Второй стражник, выхватив меч, кинулся было к ним, но тут же с воплем ужаса метнулся назад, к двери: перед ним, выскочив из одежд и доспехов, с жалобным воем кружился огромный обезумевший пес. Одним прыжком подскочив к зембабвийцу, который без толку размахивал мечом, другой рукой пытаясь нащупать спасительную дверь, Конан и его огладил плеткой Повелителя Хитрецов. Тот, выронив меч, упал на четвереньки, и вот уже два пса, скуля и подвывая, заметались по подземелью.

Я молчу. Что тут скажешь? Последний день жизни надо прожить как последний, без нытья. Слишком много глаз на меня смотрит. Ведь я плыву во главе войска, на спине у самой Мамы.

Дверь распахнулась, на пороге показались еще два зембабвийца, привлеченные шумом и воем. Псы, стремясь выскочить наружу, кинулись под ноги оторопевшим стражникам, а Конан, подхватив с пола меч, двумя быстрыми ударами разделался с собаками. Он стоял посреди подвала, грозный и беспощадный, как тигр, сжимая в одной руке меч, а в другой — чудесную плеть. Стражники какое-то мгновение колебались, соображая, то ли поскорее выскочить за дверь, то ли броситься на киммерийца, выполняя приказ Повелителя Хитрецов. Конан словно прочитал эти мысли по их напряженным лицам. Ему совсем не улыбалось вновь оказаться запертым в каменном мешке и ждать, пока они приведут подмогу или притащат сеть. К тому же это были зембабвийцы, падкие на лесть и мгновенно теряющие голову от оскорблений. И Конан, помахивая плетью, издевательски расхохотался охранникам в лицо:

За нами, взбивая пену двумя сотнями могучих ног, плывут наездницы, сосредоточенные и спокойные, точно отряд самураев. Прозрачная, не замутненная ни единой частицей ила вода Мертвого озера не скрывает дна, расцвеченного солнечными пятнами. Такое красивое — и совершенно безжизненное… Не зря под ним расположен вход в мир мертвых.

— Ну, что, черные рабы Повелителя Шадизарских Помоек? Много ли он вам платит, чтобы вы отращивали жир на боках и ляжках? Ха-ха-ха! Здешним девкам это нравится! Ну, хоть ты, кривоносый, попробуй взмахнуть мечом! — Варвар ткнул плеткой в сторону стражника, подперевшего спиной дверь.— А то я решу, что Шафраст держит тебя для своей забавы — вон какую задницу ты отъел на харчах Облезлого Тамара!

Все-таки придется кое о чем расспросить Видара. Напоследок.

Глаза зембабвийца со свороченным набок носом налились кровью бешенства. Он уже личего не видел и не слышал, кроме ухмыляющегося лица наглого киммерийца и обидных слов. Зарычав, он хрипло выкрикнул крепкое зембабвийское ругательство и, в гневе путая слова разных языков, бросился вперед:

— Помнишь, когда-то, в Красивой Руине, ты мне говорил, что тебя послали очень страшные существа? — оборачиваюсь я к нему.

— Хаммганта! Рогфа! Ты… грязная свинья, суами! Я изрублю тебя, как… как кешаб, паршивый киммериец!

— Помню! — кивает Бог Мщения, он же Бог Разочарования. Забавное сочетание. И как я раньше не заметила? То ли разочарование ведет к мщению, то ли наоборот…

Увернувшись, Конан подставил ножку разъяренному противнику:

— Ты тогда привел нас к норнам, которые были ничуть не страшными и к тому же повиновались тебе, как низшие божества. Я подумала, ты солгал. Но Фригг сказала, боги не лгут. Значит, ты имел в виду кого-то другого?

— Я вижу, ты все-таки смелый парень! Сейчас мы договорим, а пока я пощекочу твоего приятеля! Эй, куда ты, толстая образина! Или умеешь сражаться только с бабами?! Так не стоило тащиться в такую даль!

— Я и не знаю, отчего так сказал, — морщит лоб Видар. — И имел ли я кого-то в виду. Просто… сказал и сказал.

Второй зембабвиец, кусая от ярости губы, метнул в киммерийца кинжал, потом рыча бросился на него с мечом. Звякнув, кинжал ударился в стену, а Конан оглушительно расхохотался:

— А может, тебя с самого начала запрограммировали так, чтобы ты привел нас сюда?

— Да, Шафраст набрал себе лучших из лучших! Впору бойню открывать, такие славные у него бычки! Ну, кто первый? — Варвар стоял около дверей, и его меч угрожающе поблескивал в полумраке подвала. Один против двоих — неплохой расклад! Да еще против таких, у которых мечи и кинжалы ржавеют в ножнах!

— Запрограммировали? — это слово дается Богу Разочарования с некоторым трудом. Вот он, древний язык — программирование и манипулирование уже есть, а обозначения для них нет.

— Ух… я вижу, вы готовы! Сначала ты, кривоносый! Ну, нет, я же говорил, нельзя так горячиться! Теперь остался только ты, мясистый! Да не размахивай мечом ты так бестолково… На, получай! — Меч киммерийца вонзился в живот черного стражника.

— Нами управляют всю дорогу, — вступает Нудд. — И куда бы мы ни кидались, нас тянет сюда. Все нити сходятся здесь. Убегать бесполезно.

Он со стоном повалился на труп своего товарища, дернулся и затих. Конан с усмешкой посмотрел на убитых охранников, на зарубленных псов, вытер клинок и осторожно приоткрыл дверь: он ничуть бы не удивился, если б на шум борьбы сбежалась вся челядь Повелителя Хитрецов. Но нет, за дверью было тихо. В небольшой комнатке со сводчатым потолком стоял грубый стол да пара корявых лавок. Недопитый кувшин с вином, лепешки, баранья лопатка — все говорило о том, что стражников оторвали от трапезы. Конан несколькими жадными глотками допил вино, сунул в рот кусок лепешки и стал медленно подниматься по щербатой лестнице, прислушиваясь к звукам, доносившимся со двора. Наружная дверь оказалась открыта, в узкую щель пробивался яркий свет солнца. Неподалеку, в конюшне, ржали и били копытами кони. Сквозь приоткрытую дверь Конан мог видеть, не высовываясь, почти весь двор. Он только посередине был чист и вымощен, а по краям, ближе к стенам построек, были навалены кучи всякого хлама, заросшие густым бурьяном и чахлыми кустами. В стороне о чем-то разговаривали, негромко пересмеиваясь, разбитные служанки из таверны и увешанные оружием зембабвийцы.

Вот почему он не сделал попытки отговорить меня от опасной затеи. Вот почему мы идем на смерть в полном составе. Вот почему я, слабая женщина, не загораю на прибрежном песочке на той стороне Мертвого озера, дожидаясь, пока мужчины решат мою маленькую проблему с надвигающимся концом света. И это правильно.

Вдруг из-за кучи пестрого мусора, слева от входа в подземелье, раздался знакомый голос:

— Ты не думай, что я не жалею тебя, — мягко отвечает сильф на мои невысказанные мысли. Видно, в них все-таки чувствуется упрек — словно горький привкус, тающий на языке. — Вы, люди, очень упорные. Почти как духи огня и камня. И сопротивляетесь судьбе до последнего, выворачиваетесь у нее из-под руки, точно капризные дети. А мы, дети стихий, знаем: судьба сильнее. Лучше уж пойти ей навстречу и попытаться принять все, на что она расщедрится.

— Сюда, киммериец, быстро!

Выждав момент, когда стражники, пытаясь обнять хохочущих девушек, отвернулись от подвала, Конан тенью метнулся в кусты. Гайяр уверенно полз впереди, прижимаясь к стенам и стараясь не задевать ветки кустов. Наконец, добравшись до забора, они остановились.

— Например, на славную смерть с оружием в руках! — встревает Видар. — Спасибо тебе, Мирра. Первый раз за много лет чувствую себя честным воином, а не жалким предателем. Мне ведь так и не удалось убедить себя, что предательство — наилучший путь к спасению мира.

— Что дальше делать будем? Еще немного, и меня хватятся, начнется такая кутерьма! А я этого негодяя хочу застать врасплох!

— Ш-ш-ш, мы все успеем! Шафраст ждет тебя в купальне, видишь, у того входа стоят четверо, дожидаются тебя, как почетного гостя! Но мы туда не полезем… Сейчас нам надо обогнуть вдоль забора весь двор, и побыстрей. Я тут уже целую тропу протоптал среди отбросов! — прошептал Гайяр и ловко, как ящерица, пополз вперед.

— Ты его, кажется, не столько спасти, сколько завоевать собирался? — невесело усмехаюсь я.

Конан, не отставая, двинулся следом. Там, где росли кусты, они пробирались почти без опаски, а там, где лежали кучи свежего мусора, быстро перебегали к следующим зарослям. В конце концов они оказались позади какой-то неказистой деревянной постройки. Гайяр подтолкнул киммерийца локтем и прошептал:

— Угадай-ка, где мы находимся? Вон там таверна, там — ворота, с той стороны конюшня и погреб… Ну?

— Конечно, собирался! — не дрогнув, соглашается Бог Мщения. — А как бы я его спас, не имея полной власти?

— Постой… Постой, этот хлев — та самая богатая комната, где он измывался надо мной? Ах, Шафраст, задница Нергалья! А зачем мы сюда ползли, обдирая колени? Нет, Гайяр, ты перемудрил. Надо было сразу выскочить из кустов и перебить тех, у входа.

Сейчас и выясним, как. Впереди, пересекая сверкающую солнечную дорожку на воде, уже маячит темная громада острова. Мама замедляет скорость, пропуская наездниц вперед. Это только в древних легендах и старых фильмах командир возглавляет отряд. На самом деле я должна сидеть на спине у Мамы, позади всех — и наблюдать, как они умирают ради меня. Ну уж нет! Я зажмуриваюсь и начинаю придирчиво, неторопливо копаться в памяти.

— А потом те, что во дворе, повисли бы у тебя на плечах! И Шафраст тем временем раз — и готово! — сердито прошептал мальчик, махнув перед лицом киммерийца указательным пальцем.— Не думай, что я так уж глуп! Иди за мной, и все поймешь.

Убедившись, что здесь, на задворках владений Повелителя Хитрецов, никого нет, мальчик подполз к самой стене и, осторожно засунув кинжал в щель, потянул на себя одну из досок обшивки. Конан без слов понял, что это — дверь, потайная дверь, и ему сразу стало ясно, как мальчишке удалось похитить плеть.

В какие разные существа мне довелось воплощаться в этом мире! Животные и птицы, Тетка в Тапках и бесплотная воздушная волна… Я помню каждое из ощущений, я могла бы воссоздать любое из обличий, вырастить на основе его сущего монстра, налететь на врага и затоптать, словно троллей, отшвырнуть на камни с безумной силой, сплющить в лепешку головные отряды воинов… Но что-то подсказывает мне: к этому на острове готовы. Они вообще ко всему готовы: и к тому, чтобы на них обрушилась лавина слоновьих тел, увенчанных мускулистыми торсами, крушащая металл ногами и секирами; и к тому, что мы трое — я, Нудд и Видар — деликатно выйдем на бережок, да и предложим племени черных альвов мирные переговоры. Те, кто встретит у кромки воды трех великих богов и отряд жестоких наездниц, не надеются остаться в живых. И намерены подчиниться своей судьбе — умереть, ополовинив численность нашего войска.

— Так ты знал, что у него кроме перстня есть еще и волшебная плеть? Знал и молчал?

Но я-то собиралась начать торговлю, а не войну! Чтобы альвы, ухмыляясь в окладистые бороды, выясняли у меня, чем я смогу компенсировать потерю заказа на цепь Глейпнир. Да, и приплюсуйте сюда неудовольствие высших богов, которое также нанесет ущерб народу черных альвов — скорее моральный, чем какой-либо еще, но все-таки, все-таки… Одним словом, назовите вашу цену!

— Ничего я до этой ночи не знал! Слушай, потом будешь задавать вопросы, а сейчас молча иди за мной. Скоро тут такой шум поднимется! — прошептал Гайяр и бесшумно открыл маленькую дверь.

Как же так случилось, что мы высаживаем на остров морской десант? К тому же там, кажется… никого нет? Определенно, берег пуст! Ни армады Талосов, которыми пугал меня Нудд, ни даже делегации черных альвов с бородами и цепкими взглядами из-под кустистых бровей… Ну ладно, пусть не бороды-брови, но кто-то же должен нас встречать?

Они проскользнули вовнутрь, и мальчик повернул круглую ручку, задвигая хитроумный засов. Конан сделал пару шагов, осматриваясь в полумраке узкого пространства, в котором они оказались. Вдруг его нога наткнулась на что-то мягкое. Он наклонился и разглядел лежащего на полу, лицом вниз, крошечного человечка с большой головой.

Я привстаю на спине матриарха слоноженщин, держась за ее широкие плечи. Берег все ближе и все неприютней. То ли нас решили прикончить непосредственно в скальных тоннелях, темных и запутанных (а какими еще могут быть скальные тоннели?), то ли… нас не собираются убивать? А как же решение — да что там, форменное пророчество Мамы? Она же знает, что остров опасен. Она считает, что смерти нужна свобода в этом мире, а я мешаю свободной смерти. И значит, от меня нужно избавиться, чтобы пуститься во все тяжкие и получить много-много свежеубиенных душ. У смерти есть живое — или относительно живое — войско, состоящее из фанатиков разрушения, расчищающих путь для своей жестокой госпожи. Если следовать логике, то тут нам и Рагнарёк. Наш, личный, локальный. Так гласит очередное пророчество, а я смертельно — да-да, смертельно — устала от пророчеств! Все они предатели и компьютерные вирусы.

— Клянусь Кромом, это же Коротышка! Верная обезьяна Шафраста!

Хватит с меня логики, навязанной предсказателями всех мастей — от норн до слоноженщин. Прибегну-ка я к обычному здравому смыслу. А он полагает, что убить нас вначале было не труднее, чем сейчас, в конце пути. Незачем было знакомить нас с проблемами божественной семейки, с геополитической обстановкой и с разнообразием местной экологии. Нам было легче прострелить животы из какого-нибудь волшебного лука, бьющего без промаха, покуда мы парой птичек заходили на посадку. Или заразить птичьим гриппом. Или еще как-нибудь прихлопнуть, вариантов — море.

— Пришлось с ним разделаться… Когда я сюда вошел, думал, что здесь никого нет. А он, оказывается, спал в складках полога, прямо тут, где лежит… Ну, теперь-то он выспится! Понял, киммериец, где мы стоим? Как раз за его великолепным троном. Вон сколько тут тряпок понавешано, нас совсем не будет видно. Надо только Коротышку затолкать вон туда, поближе к двери! Тихо! Слушай, кажется, началось!

Вместо этого нас исподволь уверили в том, что мы… смертны. Вон с каким пафосом мы пересекаем Мертвое озеро, подплываем к Мертвому острову, направляемся в царство мертвых… Смерть плещется вокруг нас, вливается нам в мозг, подчиняет каждую клетку тела, мы уже верим в то, что она рядом, что она неизбежна и что мы ей подвластны.

Да, началось! Послышался истошный женский визг, топот бегущих ног, разноголосая брань и хлопанье дверей, обитых медью. Конан словно наяву видел растерянные черные рожи стражников, не знающих, кого рубить выхваченными из ножен мечами. Пленник исчез, будто сквозь землю провалился! И ведь они, верные слуги, стояли здесь же, глаз не спуская с дверей подземелья! Колдун этот киммериец, не иначе как колдун! И перепуганные чернокожие, топоча ножищами в тяжелых сапогах, побежали к своему господину, Повелителю Хитрецов.

Потому что и у такой перспективы — свои преимущества. Можно забыть обо всех обещаниях, данных где-то за гранью этой полоски земли и воды, пропитанных смертью. Можно не думать, что любовь между сильфом и смертной есть безумие и нелепость и принесет обоим только боль. Можно не винить себя за то, что не отменил Последней Битвы и даже не отсрочил ее — ты же сделал все, что мог. Ты умер, делая все, что мог. А значит, с тебя и взятки гладки.

Теперь и у входа в покои начался переполох. Конан не смог удержаться от тихого смешка, представив, как вылезает из купальни Шафраст, злой, мокрый, облепленный цветочными лепестками… Служанки второпях вытирают его тело, он в гневе отталкивает нерасторопных и поспешно одевается сам… Вот он выбегает на крыльцо и вопит на весь двор:

— Схватить! Привести! Всех казню, мерзавцы! Он не мог далеко уйти! Сейчас же прочесать всю Пустыньку!

Вот она, приманка, на которую смерть ловит нас — и уже практически поймала. Обреченные свободны от вины, от обязательств, от разочарований. Остается лишь вдохновенно заорать: «Вы что, собираетесь жить вечно?!» — и ринуться в сечу.

Заскрипели двери конюшни, послышался топот лошадей, и наемники, выехав за ворота, рассыпались в разные стороны.

— Все, киммериец. Теперь стой тихо и не вздумай чихнуть! Слышишь, идут,— зашептал Гайяр, невидимый в тяжелых складках ткани.

А я не хочу в сечу. Да и никакая это не сеча, это силок. Нас поймали, словно стайку птиц на горстку семечек. И ждут, чтобы мы забыли главное: мы не умирать сюда пришли. Мы пришли совсем по другому делу. Так что отставить боевой задор и героический пафос. Мама! Сориентируйтесь, Мама!

Конан и сам различил торопливые шаги, приближавшиеся к двери, той двери, через которую его втащили сюда этой ночью.