— О, ради всего святого, пощади… — только и смог выдавить нищий, страдальчески закатывая глаза.
— Я вижу, ты меня узнал, — удовлетворенно сказал киммериец и разжал пальцы, сжимавшие воротник халата. — Ты грязный, жалкий вор.
Бродяга бесформенным мешком рухнул на землю, но тут же вскочил на колени и, молитвенно сложив руки, запричитал:
— Прости мой грех, о благородный воин! Клянусь своим голосом, Нергал попутал! Посмотри на меня, разве я похож на разбойника?!
Конан, не обращая внимания на причитания оборванца, снял с огня подрумянившийся кусок мяса и с наслаждением впился в него зубами.
— Э-эй!.. Что ты делаешь?! — опешил Бахман. — Это же мой ужин!
— Я не ослышался? — Конан вопросительно изогнул дугой бровь.
— Прости, — поспешно отступил оборванец, прижав руки к груди. — Ешь на здоровье. Я не голоден.
Варвар не заставил себя уговаривать: он крепкими зубами отрывал куски мяса, неторопливо пережевывал, и нарочно громко глотал. Все это время Бахман, сгорбившись, сидел напротив и с тоской провожал голодными глазами каждый кусок баранины, нервно сглатывая слюну. Наконец, он не выдержал и жалобно заскулил:
— Может, оставишь немного и мне?
Конан, даже не взглянув на бродягу, подвинул в его сторону глиняную плошку с вычищенными дольками чеснока. Бахман брезгливо поморщился.
— Благодарю тебя, незнакомец, — обиженно молвил он. — Ты проявляешь истинное милосердие к несчастному певцу.
Конан хмыкнул и не удостоил его ответа, целиком поглощенные едой. На некоторое время замолчал и Бахман. Но аромат баранины назойливо раздражал вора.
— А ведь я мог тебя убить… — как бы размышляя вслух, сказал он, подчеркнуто отвернувшись в сторону. — Но я не сделал этого.
— Думаю, ты сам себе врешь, — возразил ему Конан с набитым ртом. — Для того чтобы убить человека, одного голоса недостаточно.
— Да, наверное, ты прав, — тяжело вздохнул Бахман, потупив взор. — И поделом мне… Еще отец в детстве наказывал — не брать никогда чужого. Но что ты собираешься со мной делать?
— Ты знаешь эти горы?
— Я здесь родился и вырос, — гордо выпятив впалую грудь, ответил воришка.
— Тогда покажешь мне дорогу в долину Ильбарса, и, возможно, я тебя отпущу. А до этого свяжу, чтоб ты не вздумал удрать.
— К чему такие предосторожности? — шипя от боли, недовольно ворчал Бахман, пока киммериец ремнями скручивал ему ноги. — Никуда я не убегу.
— Когда я покидал родительский дом, мой отец тоже мне кое-что сказал на прощание: верь людям, сынок, но никогда не доверяй колдунам и еще певцам, — назидательно ответил Конан, проверяя крепость узлов. — Спи. Завтра ты нужен мне бодрым и свежим.
Сам он устроился возле костра, завернулся в плащ, положив под голову седло, и мгновенно уснул, ощущая приятную тяжесть в желудке.
Утреннее солнце разбудило Конана своим ласковым прикосновением. Первое, что он сразу заметил — исчезновение певца, но, внимательно осмотрев следы, киммериец решил, что беспокоиться не о чем. Ироническая улыбка скользнула по его лицу, и Конан стал неспешно собираться. Бахмана он нашел по четко видному следу шагах в ста от лагеря. Не сумев освободиться от пут, бродяга предпринял отчаянную попытку улизнуть, и эти сто шагов прополз на брюхе, извиваясь, словно змея. Когда Конан с гирканцем в поводу приблизились к нему, он даже их не заметил. Раскрасневшийся от натуги, воришка с остервенением пытался перетереть ремни на руках об острый край камня.
— Может тебе помочь? — шутливо спросил его киммериец.
Певец вздрогнул от неожиданности, вскинул к небу исполненный муки взгляд и весь как-то сник. Впрочем, всего лишь на миг, после чего вновь обрел свой насмешливо-лукавый вид.
— Рад тебя видеть, господин! — не моргнув глазом, приветствовал он киммерийца. — Я тут как раз песню о тебе сочинял. Знаешь, иногда поэтам нужно уединение… И вдруг поймал себя на мысли, что даже не знаю твоего благородного имени.
— Зови меня Конан из Киммерии, — вполне миролюбиво ответил варвар.
— Я так почему-то и думал, — загадочно промолвил вслух Бахман и неразборчиво забубнил себе под нос: — Киммериец… проходимец… нечестивец — нет, не то… Ага, вот оно!
Он неуклюже поднялся на ноги, гордо вскинул голову и торжественно произнес:
Певца отважный киммериец
Великодушно пощадил
Среди богов он был любимец,
Могучий воин, полный сил!
— Ну, как ты находишь? По-моему, неплохо?
Конан поморщился.
— Кто именно? — спросил он.
— Прости, о чем ты? — не понял его поэт.
— Кого ты называешь любимцем Богов — себя или меня?
— Ты ничего не смыслишь в высокой поэзии! — пылая благородным гневом, вскинулся оскорбленный поэт, но тут же забыл о своей обиде и с призрением добавил. — Однако чего иного можно было ожидать от варвара.
— Ладно, — примирительно хмыкнул Конан. — Ты доказал, что ты поэт. Теперь посмотрим, так же ли хорошо известны тебе горные тропы, как ты горазд сочинять стихи.
Конан быстро распутал ремни на ногах и руках певца и слегка подтолкнул его вперед.
— Веди! — приказал он. — И от того, насколько быстро мы доберемся в долину Ильбарса, будет зависеть — получишь ты свободу или нет.
— Не сомневайся. Положись на меня. Мы будем там к исходу завтрашнего дня, — и Бахман дружески подмигнул киммерийцу. — Хочешь, я могу понести твой меч?
— Как-нибудь сам справлюсь, — буркнул Конан, удивляясь, почему до сих пор не проучил этого наглого поэтишку и терпит все его насмешки.
Они пошли вниз по склону: Бахман вприпрыжку бежал впереди, Конан с иноходцем следом. Поэт без умолку болтал, отчего у варвара вскоре разболелась голова, и он поклялся придушить певца, если услышит от него хоть слово. Бахман обиженно надулся и пол-лиги честно молчал, но потом не выдержал и снова принялся нести всякий вздор, — такая уж у него была натура. Впрочем, бежал он уверенно, и дорогу, похоже, знал. Ругаясь про себя на словоохотливого поэта, Конан решил пока не прибегать к суровым мерам и старался не слушать его неугомонной болтовни. Когда дорога позволяла, он садился верхом на иноходца, к огромному неудовольствию певца. Но сколько бы тот ни причитал, жалуясь на свои избитые ноги, Конан оставался глух и равнодушен к его слезным мольбам.
Бахман шипел и ругался, но даже при всем своем поэтическом даровании не находил нужных слов, чтоб достучаться до милосердия варвара. Так они шли целый день. А на ночь Конан снова связал певца, разразившегося целым потоком брани, который даже киммерийца привел в восхищение. Этим воришка заслужил себе ужин и немного успокоился, смирившись со своим положением.
Утром они продолжили путь. Снежная вершина Ароват маячила впереди, и Конан не сомневался, что идут они верной дорогой. С лесистого отрога открывался вид на перевал, и Бахман уверял киммерийца, что, миновав его, они ступят в долину Ильбарса.
Певец действительно знал горы и из тысячи козьих троп всегда выбирал самую торную, где даже конь не чувствовал страха. Конан радовался в душе, что судьба послала ему столь ценного проводника. Подумаешь, беда, что он поэт — у всех есть свои недостатки… Бахман торопил, чтобы подняться на перевал еще засветло и иметь время спуститься в долину, — лучше провести ночь в лесу, а не студить кости на холодных камнях. Конан с ним согласился и подхлестнул коня. Он даже позволил поэту бежать с собой рядом, держась за стремя.
Но когда они достигли вершины и Конан окинул взглядом раскинувшуюся перед ним зеленую долину, лицо киммерийца окаменело, и он сурово посмотрел на поэта. Долина была восхитительна, разбитая на аккуратные квадраты возделанных полей и садов, с системой оросительных каналов, с террасами виноградников, взбегающих вверх по склонам, выше которых шли радующие глаз своей зеленью пастбища. Три крупных деревни насчитал киммериец и еще какие-то развалины в центре долины.
Ни о чем похожем Ракшаш его не предупреждал, да и реки Конан не видел, и быть ее здесь не могло. Вся долина, словно гигантский двор, была окружена неприступной стеною скал. Лишенная естественного стока, она давно превратилась бы в озеро.
— Куда ты меня привел, негодяй? — грозно спросил Конан, наезжая конем на поэта. — Где река?
— Клянусь своим талантом, река была! — слабо защищался Бахман.
— Ты обманул меня, сын овцы!
— Да разве бы я посмел!.. Ну, может, ошибся немного… Прекрасная долина, ничем не хуже той, что ты ищешь…
— Я раздавлю тебя, точно вошь! — стремительно выбросив вперед руку, Конан сграбастал поэта за горло.
— Как только эта мысль пришла тебе в голову?! — прохрипел тот. — Тебе эта ситуация ничего не напоминает?
Киммериец слегка усилил нажим.
— Отпусти меня, я все объясню! — задыхаясь завопил Бахман.
— Что ж, попытайся еще раз, — неохотно уступил варвар.
Вновь обретя под ногами твердую почву, поэт почувствовал себя увереннее.
— Разве я виноват, что эта долина лежит у нас на пути. Твоя — следующая. А в этой деревне я когда-то родился. Жаль было упускать такой случай… Давай здесь отдохнем, отъедимся. А до Ильбарса я тебя провожу, есть отсюда дорога. Отсохни мой язык, если я вру!
— Я сам его вырву, если все это очередная ложь. Хорошо, заночуем здесь. Но ты пойдешь с петлей на шее, как нашкодивший пес, пока еще чего-нибудь не выкинул.
Не бросая слов на ветер, Конан выполнил свое обещание и въехал в деревню, ведя Бахма-на на ремне, несмотря на протесты и крики последнего. Обычная горская деревушка — одноэтажные домики из грубого плитняка, плоские крыши, крытые валявшимся повсюду сланцем. Здесь высоко ценили каждый клочок плодородной земли, приспосабливая их под огороды. По улочкам бродили козы в сопровождении огромных мохнатых псов, недобро косившихся на чужака, но, видимо, настолько гордые своею работой, что не опускались до пустого лая. Поглазеть на киммерийца, казалось, высыпала вся деревушка.
Пока он с гордым видом ехал по улице на великолепном породистом жеребце в своих белоснежных одеждах, и вид имел весьма впечатляющий, толпа все пребывала и пребывала, люди о чем-то шептались и молча следовали за ним. Конан был тронут таким вниманием, но постоянно быть в центре всеобщего обозрения, в планы его не входило.
— Люди добрые, хватайте разбойника! — вдруг завопил Бахман, сочтя, что слушателей собралось достаточно. — Он поклялся убить меня!
Конан приготовился к худшему, но никто не обратил внимания на крики певца. Это обстоятельство удивило киммерийца, и он стал внимательнее прислушиваться к разговорам селян.
— Сияваш, Сияваш, — без конца повторяли они, показывая на Конана пальцами.
— Глядите — это же Сияваш — посланник Небес!
— Значит, Боги услышали наши молитвы!
— Конец нашим бедам!
— Он спасет нас!
— Помогите мне, почтеннейшие селяне! — надрывался между тем поэт. — Это же я, Бахман!
Вид у певца и в самом деле был, как у побитого пса; такого странного приема он явно не ждал, рассчитывая на поддержку и помощь односельчан. И сейчас, с мольбой и укором вглядываясь в знакомые с детства лица и не находя в них и тени сочувствия, он встречал лишь полные счастья и радости взгляды. Происходящее озадачило его не меньше, чем киммерийца.
— Прекрати визжать! — Конан дернул ремень, и петля на шее поэта затянулась туже. — Веди меня на постоялый двор!
— Здесь не было и нет постоялых дворов, — хитро прищурившись, отозвался Бахман. — Но, думаю, любой из этих людей сочтет за честь принять нас в своем доме, если я что-нибудь понимаю в происходящем.
Видно, дошлый бродяга и в самом деле уловил что-то в словах поселян, лишенных смысла с точки зрения варвара, и мгновенно сменил свою тактику.
— Люди! Люди! — надрывал он глотку. — Встречайте своего избавителя! Бесстрашный сын Богов Сияваш снова с нами! Это я, Бахман, подвергая свою жизнь смертельной опасности, привел его к вам!
Певец, как обезьянка на цепи бродячих циркачей, скакал вокруг Конана, размахивая руками, словно базарный торговец, расхваливающий свой товар. Варвар с жалостью посмотрел на него.
«Наверно, боги и солнце отняли у него разум. А ведь неплохой был парень…»
Вслух он попробовал успокоить Бахмана, придав голосу самый дружеский тон:
— Что за бред ты несешь? Кому принадлежит это дурацкое имя — Сияваш?
— Молчи, молчи, глупый варвар, — скороговоркой зашептал поэт, одновременно глупо улыбаясь толпе и заговорщически подмигивая Конану. — Иначе ты все испортишь. Следи за мной и делай, как я скажу!
Киммериец скорчил недовольную гримасу. Поэт что-то задумал, и ничего хорошего варвар от этого не ждал — два дня общения с Бахманом уже многому его научили. Но высказать свое мнение по этому вопросу он не успел. От толпы отделились несколько глубоких старцев и приблизились к киммерийцу с низким поклоном.
— Прости, благородный воитель, за эту дерзкую речь, — прошамкал беззубым ртом самый старший из них, с седой козлиной бородой до пояса и длинным, в человеческий рост, посохом в руках. — Развей наши сомнения — ты Сияваш, или нет?
Конан открыл было рот, чтобы сказать ему правду, но случайно взглянув на поэта, заметил как тот отчаянно подмигивает ему обоими глазами и неожиданно для себя произнес:
— Да, это мое имя.
— Хвала богам! — облегченно воскликнул старик, и дружный радостный ропот пробежал по притихшей в ожидании ответа толпе. — Благословен же будь этот, поистине, счастливый для нас день!
— Почтеннейший Дастан, — обратил на себя внимание поэт. — Я привел героя в долину. Мы устали с дороги и голодны…
— Глядя на связывающий вас ремень, я бы сказал иначе, — старик ехидно хихикнул. — Не знаю, чем насолил ты Божественному, но раз уж он посадил тебя на цепь, значит, на то у него были причины.
— Да нет же! — горячо возразил Бахман. — Клянусь своей сладкозвучной флейтой, я сам надел петлю на шею и почитал за высокую честь, быть псом Посланника Небес.
Конан чувствовал себя весьма неуютно во время этого разговора, а нелепая ложь поэта раздражала и злила варвара. Он уже сожалел, что бездумно позволил втянуть себя в эту игру, за которой наверняка скрывалась какая-то тайна, а загадок киммериец не любил. Но старик по-хозяйски уже отдавал распоряжения селянам, и люди с просветленными лицами бегом бросались их выполнять. Наконец, он с почтением обратился к начинавшему терять терпение варвару:
— Прости нам эту заминку, храбрейший из героев. Мы не ждали так скоро твоего появления, хотя молились дни и ночи. Но поверь, ничто не в силах омрачить нашу радость. Скажи, где хочешь ты остановиться? Двери любого дома распахнуты перед тобой.
— Благодарю, — с трудом выдавил киммериец. — Твой дом, почтеннейший Дастан, меня вполне устроит. Нам, действительно, нужен отдых.
— О, это огромная честь для меня! — довольный, старик поклонился под завистливыми взглядами односельчан. — Идем, я провожу тебя.
Когда они ступили на двор, в доме старика уже все было готово к их встрече. Хозяйка жилища, почтенная Хумай вышла на порог с полной чашей козьего молока, по обычаю горцев, предназначавшейся самым почетным и уважаемым гостям. Во дворе уже жарилась над костром целая баранья туша; женщины у печи пекли большие круглые лепешки, украдкой бросая на киммерийца восхищенные взгляды. Конан улыбался в ответ, и девушки стыдливо отворачивались, заливаясь румянцем до кончиков ушей.
Варвар принял чашу из рук хозяйки и осушил ее наполовину — вторая предназначалась богам, чтобы обитатели дома всегда жили в достатке и благополучии. Он передал коня в руки шустрого внука Дастана, но сперва отвязал несчастного поэта.
— С тобой я позже разберусь, — зловеще пообещал он побледневшему, как смерть, певцу.
— Да что ты, Конан!.. Ой, прости, ты же теперь Сияваш! — вскинулся обиженный Бахман. — Пользуйся случаем — ешь, пей сколько влезет! Чего тебе еще надо?!
— Здесь что-то происходит, и это что-то мне сильно не по душе.
— Как только выдастся момент, я все тебе расскажу, — успокоил его певец. — Наберись терпения и без забот вкушай радости жизни. Да обо мне не забудь, ведь это я все так чудно устроил.
Внутри дом убрали по-праздничному: на земляной пол, присыпанный свежей соломой, постелили ковры, стены украсили ветвями цветущего жасмина, скотину выгнали на задний двор и тщательно обкурили углы благовониями. Конана и чрезвычайно довольного поэта усадили на почетные места из сложенных стопкой бараньих шкур за огромным низким столом, занимавшим всю комнату.
Женщины — невестки и дочери Дастана — появлялись одна за другой: кто с водой для умывания в медных сосудах, кто раздевал и разувал гостей и умащивал их благовониями, кто просто накрывал на стол.
— Как зовут тебя, милая? — учтиво обратился киммериец к черноокой красотке, натиравшей его тело розовым маслом.
Он заметил ее еще в первый раз, когда девушка приносили им воду, и сразу выделил среди других. Стройная, женственная, с совершенной фигурой, с изящным станом, превосходящим красотой изогнутые зингарские клинки. Без тени жеманства, она не бросала на варвара кокетливых взглядов, как большинство ее подруг, а была так естественна, что киммериец невольно залюбовался ею. Лишь взгляд ее глубоких черных глаз показался ему печальным, а улыбка, тронувшая губы девушки при звуке его голоса, немного грустной.
— Азада, господин мой, племянница почтенного Дастана, — тихо ответила она, скромно потупив взор.
— А меня — Ко… — варвар лишь вздрогнул от неожиданности, получив локтем в бок от Бахмана.
— Тебе незачем называть себя, господин, — улыбнулась Азада. — Всем жителям долины еще с колыбели известно славное имя небесного воителя Сияваша.
— Да, ты, наверно, права, — промычал в ответ варвар, одарив поэта испепеляющим взглядом.
Нежные и ловкие руки девушки, словно бабочки, порхали над киммерийцем, ласково касаясь его плеч и спины, и Конан зажмурился от удовольствия, млея, будто пригревшийся на солнышке кот. Он даже задремал от блаженства, но был безжалостно разбужен громким голосом Да-стана, разрушившим его сладкие грезы.
— Тебя, великий Сияваш, пришли приветствовать старейшины соседних сел. Дозволено ли будет им войти?
— Конечно, пусть войдут, и пусть разделят с нами этот стол, — радушно ответил Конан. — Да, и непременно позови всех уважаемых людей из этого села. Ведь именно к вам я пришел.
Старик расплылся от удовольствия, поклонился и, пятясь, вышел за дверь.
— А ты начинаешь вживаться в роль, — лукаво подмигнул ему поэт. — Смотри, какой стол — это же настоящий пир! Погоди, то ли еще впереди будет.
Что-то в последнем замечании или в самом голосе певца страшно не понравилось киммерийцу.
«Ох, не следовало мне доверять этому болтуну! В какую гнусную игру он умудрился меня втянуть?» — думал Конан, из-под нахмуренных бровей рассматривая беспечного поэта.
Но в это время в дверь вошли гости, и все внимание варвара обратилось к ним. Дастан по очереди представлял киммерийцу почтенных и уважаемых людей долины и рассаживал за столом. Народу посмотреть на Конана-Сияваша пришло столько, что к концу церемонии варвар уже откровенно скучал. Но вот все чинно расселись за праздничным столом, за которым еще оставалось достаточно места, и пир начался. Только тут Конан вспомнил, что он голоден, и не стал отказывать себе ни в чем. Длинные здравицы и полные хвалебных слов речи гостей нисколько не прояснили для него ситуацию, наоборот, все окончательно спуталось у него в голове. Одно только варвар для себя уяснил — этот Сияваш, за которого его принимали, считался полубогом у жителей долины, он был героем их легенд, но появлялся лишь в тех случаях, когда людям грозила опасность. Люди, сидящие в этой комнате и поднимавшие чаши с вином в его честь, ждали от Конана подвига. Какого — оставалось загадкой?
«Героем хорошо быть за столом, богам — жить в небесных дворцах, а ходить по земле, ища на свою голову подвиги — это дело иное», — рассуждал киммериец.
Он себя героем не считал, он был воином. С уходом юношеских лет исчезло и стремление к славе, ему и так ее было не занимать. Но он не был трусом и не бежал от опасностей, хотя и не искал их никогда. Вопрос напрашивался сам собой — что, собственно, он тут делает? Однако исправлять положение было уже слишком поздно. На него с восхищением и надеждой взирали десятки человеческих глаз.
«Ну, поэт, ты кашу явно пересолил.»
Конан гневно стрельнул взглядом в сторону певца, но тут же его гнев растаял. Чем-то этот бродяга был симпатичен варвару: поэт уже успел до красноты в глазах налиться вином, хотя, казалось, ни на миг не закрывал свой болтливый рот, и пребывал на небесах блаженства. Конан лишь усмехнулся и решил подпортить бродяге праздник — довольно обжираться и пить вино.
— Бахман, друг мой, почему бы тебе не спеть для нас? — громко, чтобы все слышали, произнес Конан и вернул подмигивание поэту.
Просьбу героя тут же дружно поддержали развеселившиеся гости — отказать было невозможно. Бахман поперхнулся, закашлялся, лицо его налилось пунцовой краской, затем пошло белыми пятнами.
— Достоин ли ничтожный из поэтов услаждать слух богов? — попробовал он отвертеться.
— Не скромничай. Стихи твои прекрасны, как эти горы, а голос сладкозвучен, словно мед, — улыбнулся ему киммериец.
— Благодарю, — поклонился поэт, еще немного и он готов был наброситься на ухмыляющегося варвара. — Но я не могу петь без музыки.
— О, не беспокойся об этом, — поднялся из-за стола Дастан. — Моя племянница Азада чудесно играет на флейте и охотно поможет тебе.
«Какая удача», — подумал Конан. Он был не прочь еще раз полюбоваться красотой девушки.
Бедолаге Бахману не оставалось ничего, как только сдаться. Вошла Азада — сама скромность и чистота, и все глаза в восхищении обратились к ней.
А когда она заиграла, то все разговоры за столом стихли сами собой, и дом наполнился чарующими звуками волшебной музыки. К чести поэта, он тоже не ударил в грязь лицом; стихи, правда, немного хромали, но этот недостаток он восполнил за счет звонкого голоса и природного слуха.
После первой перемены блюд к пирующим присоединились женщины, что было в обычае горцев. Конану этот обычай понравился, и он тут же усадил Азаду рядом с собой. Старик Дастан от радости чуть не прыгал и в ладоши не хлопал, польщенный «божественным» вниманием к своей племяннице. Да и сама красавица была тронута заботой варвара и не скрывала к нему симпатии.
Веселье разгорелось с новой силой и продолжалось далеко за полночь. Сегодня веселились все жители долины; в каждом селе, в каждом доме был праздник — вернулся Сияваш, а значит, все печали позади.
Отяжелевшие от обильной еды и выпитого вина гости уже разошлись. Особо подгулявших уводили под руки. Азада проводила Конана в спальню и застелила его ложе мягкими шкурами. Они уже о многом успели поговорить, но не настолько, чтобы отпустить друг друга.
— Прошу тебя, останься, — сказал киммериец, с нежностью взяв ее за руку.
И она осталась, слова были и не нужны…
Но насладиться счастьем им не дали. Дверь тихонько скрипнула, и кто-то заглянул в комнату. Послышался до боли знакомый голос:
— Вот здесь, кажется никого нет. Входи же, душа моя, — медоточиво звал поэт.
— Пошел прочь, пес! Здесь сплю я! — рявкнул Конан.
— А богоравный Сияваш, — не растерялся Бахман. — Спи, спи. Мы тут тихонечко в уголке побеседуем о поэзии.
Певец за руку втащил за собой в спальню девушку.
Одним прыжком киммериец оказался рядом с ними и схватил поэта за шиворот.
— Ты, кажется, не слышал моих слов! — Без видимых усилий он выставил бродягу за порог и вслед за ним мягко выпроводил девицу.
— Что ты себе позволяешь, самозванец! — громким шепотом возмущался Бахман.
— Еще вернемся к этому разговору, — ледяным тоном пообещал варвар отшатнувшемуся поэту и хлопнул дверью у него перед носом
Азада беззвучно смеялась, сидя на ложе и обхватив руками колени.
— Ты такой странный бог, — прошептали ее губы.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты такой… земной… — не задумываясь ответила девушка. — Ты непременно одолеешь Гива.
— Гива? — переспросил киммериец. — Кто та кой Гив?
На некоторое время в комнате повисла напряженная тишина, лишь глаза девушки горели во тьме, испытующе изучая лицо киммерийца. Но он не отвел взгляда, и это убедило ее в его искренности.
— Я слышала, рассказывали старики — когда ты приходил в прошлый раз, то тоже не знал своего предназначения. Это было сто лет назад. Ты можешь расспросить любого, но если хочешь, то я могу рассказать эту страшную повесть.
— Услышать рассказ из твоих сладких уст будет наградой для меня.
Девушка благодарно улыбнулась.
— Когда-то, — начала она, — Стоял в долине дивный город Хаджир. Ты, наверное, видел его развалины, когда спускался с перевала. Здесь жили и вендийцы, и туранцы, и боги улыбались им с небес, оберегая заповедную долину. Пока на трон в Хаджире не взошел кровавый Гиштабс, возомнивший себя земным богом. Тех, кто ему не покорялся, тиран безжалостно казнил, и вскоре казни превратились в чудовищный ритуал человеческих жертвоприношений звероподобному владыке. И тогда боги отвернулись от нас, навеки прокляв долину, и в наказание из земных недр выползло ужасное чудовище Тахамтур, поселившееся в подвалах царского дворца и пожиравшее людей. Но Тахамтур никогда не покидал своего убежища, безжалостный Гив выходил на поверхность и ловил людей для своего господина. Жители в страхе покинули город и расселились по всей долине, но беды их на том не закончились. Раз в месяц Гив выползал наружу и ловил всех, кто попадался ему на глаза. Вскоре выяснилось, что многих смертей можно было избежать, если на пути Гива оставлять лишь одного человека и не сердить чудовище долгими поисками. С тех пор так и повелось, — по очереди из каждой деревни выбирали по жребию жертву и раз в месяц приводили ее в одно и тоже место.
Но, воистину, велика милость Неба. Ужасный ритуал был омерзителен светлым богам, и тогда, он послал нам тебя, Сияваш. В жестокой битве ты убил кровожадного Гива — мир и покой снизошел на долину. Но, видно, огромна темная сила Тахамтура, и через сто лет Гив возродился. И снова, чтобы задобрить чудовище, был восстановлен жуткий ритуал, до тех пор пока вновь не явился ты. Так и повелось издревле: Гив возрождается раз в сто лет, ты приходишь и убиваешь его. Но в ожидании тебя, народ долины платит кровавую дань Тахамтуру…
Для меня ты не шел слишком долго. В этом месяце жребий пал на моего сына, но еще раньше Гив взял моего супруга. Не знаю чем, я так разгневала богов…
Азада беззвучно заплакала и прижалась к груди киммерийца. Конан, потрясенный услышанным, обнял девушку и нежно гладил ее шелковистые волосы и вздрагивающие плечи.
— Не плачь, прошу тебя, — мягко уговаривал он. — Клянусь, твой сын останется с тобой. Верь слову Сияваша.
Девушка подняла на него заплаканное лицо, и в глазах ее мелькнул крохотный огонек надежды. Конан высушил прикосновением губ слезы на ее щеках, и уста их слились в горячем поцелуе…
Проснулся Конан один. Пока он одевался, в дверь осторожно кто-то постучал.
— Великий Сияваш, народ долины собрался на площади, чтобы вручить тебе твое оружие, — послышался голос Дастана.
Конан открыл дверь. Старик поклонился ниже обычного. Вид его был такой счастливый, будто киммериец осыпал его золотом с ног до головы.
— Как провел ночь, богоравный герой? — лукаво улыбнулся старик.
— Эта была лучшая ночь, с тех пор как я спустился с небес на землю, — правдиво ответил варвар, возвращая улыбку. — Пойдем, не будем заставлять людей ждать.
Небольшую площадь в центре деревни заполнили толпы народа, а те, кто не смог пробиться вперед, теснились в примыкающих к ней улочках. Но все хотели видеть своими глазами, как Сияваш получит из рук старейшин карающий меч возмездия. Перед Конаном толпа почтительно расступалась и кланялась до земли. В центре площади на наскоро воздвигнутом возвышении его ждала группа седых стариков, к которым присоединился и Дастан. Киммериец неторопливо поднялся на помост и встал перед ними с гордо поднятой головой. Конан ожидал, что церемония будет долгой, с торжественными речами и гимнами в честь богов, но к удивлению варвара все произошло очень быстро. Вперед выступил один из старейшин, вскинул вверх руки и громким голосом произнес:
— Хвала Богам и первому среди них Эрлику, дарующему нам свет и тепло! Прими же, богоравный Сияваш, свой карающий зло меч и завтра сделай то, чему суждено свершиться!
Говоривший уступил место шагнувшим на сцену двум ветхим старцам, едва удерживающим в дрожащих руках грозный, сверкающий… Меч оказался огромным боевым топором с режущим верхней кромкой.
Конан, прекрасно разбирающийся в оружии, ничего подобного никогда не видел. Ни в одной из известных ему стран оружейники не делали такого оружия. Он взял топор из рук старейшин, которые от чрезмерных усилий уже чуть не валились с ног, попробовал и от восхищения зацокал языком, на манер кочевников. Тот, кто сработал этот топор, был величайшим мастером своего дела. Длинное боевое топорище из незнакомого отполированного дерева так и ласкало ладони варвара. Конан высоко поднял оружие над головой и, словно играя, взмахнул им несколько раз.
— Слава Сиявашу! Слава герою! — взорвалась площадь неистовым криком толпы, подхватив шей на руки киммерийца.
Так, на руках, под рев собрания, ликующий народ вернул его в дом Дастана. После обильного завтрака Конан нашел Бахмана и прижал поэта к стене.
— Ну, что опять я сделал не так? — по привычке заскулил тот.
— Ты еще спрашиваешь меня об этом? — приступил к нему варвар. — Гнусный, грязный обманщик, ты заставил соврать и меня!
— Ладно, ладно. Я виноват, — залепетал не на шутку перепугавшийся бродяга. — Но мне показалось, что ты именно тот человек, кто способен спасти долину. Неужели ты веришь в эту сказку о Сияваше?! Да никогда его и не было!
— Может, и Гива никакого нет? — Конан с трудом сдерживал себя.
— Я вижу, ты уже многое знаешь. Гив, к сожалению, есть, и Тахамтур, наверное тоже, — с горечью ответил поэт. — Все, что касается зла, в легенде верно, как и то, что над нами сейчас светит солнце. А Сияваш… Иногда забредали в долину великие воины… Подумай сам, почему никто из героев не знал, зачем он здесь и как его тут зовут.
Конан отпустил поэта, доводы последнего показались ему убедительными.
— Как ты об этом догадался? — спросил варвар.
— Я же поэт. Ходил из деревни в деревню, расспрашивал стариков. Вот из всего и получилась такая картина, — не без гордости ответил Бахман.
— Хорошо, — задумчиво произнес Конан. — Главное — Гив смертен. Убить его, и конец обману.
— Не просто убить, надо у него еще ключ забрать и запереть вход в подземелье Тахамтура.
— Какой еще ключ? — нахмурился варвар.
— Откуда мне знать? Но, говорят, что Гив проглатывает его и носит в своем брюхе.
— А как он выглядит, этот ваш Гив?
— Рассказывают, он похож на громадного отвратительного паука, и повадки у него такие же. Никто не видел его из ныне живущих — боятся люди. Да потерпи до завтра, сам поглядишь.
— Порой твои шутки перестают меня забавлять, — Конан щелкнул поэта по лбу, отчего бедняга даже присел. — Я хочу видеть место жертвоприношений.
— Чего проще, — заохал поэт, потирая ушибленный лоб. — На южной окраине города стоят развалины древнего храма. Из деревни туда лишь одна дорога, не заблудишься.
Дорогу Конан нашел без труда. Старый, мощеный известняковыми плитами тракт шел вдоль восточного склона долины, змеясь среди садов и виноградников. Видно было, что эта дорога не в чести у селян: плиты растрескались и выкрошились местами, острые грани дыбились в разные стороны, и дорога напоминала застывший в камне бурный поток реки, низвергнутый с гор. Трава пробивалась на стыках, довершая печальную картину разрушения. Сады одичали, а буйные виноградные лозы из последних сил цеплялись за скалистые склоны, откуда потоками теплых вод уже давно вымылась вся земля, с таким упорством и трудом принесенная туда крестьянами.
Конан прыгал с камня на камень, с грустью смотрел по сторонам и задумчиво покусывал губу. Дорога нырнула в ложбину, и киммериец увидел развалины Хаджира. Невысокая крепостная стена превратилась в каменный вал, за которым еще угадывались правильные линии улиц, с фундаментами домов вдоль узких тротуаров. Улицы вели к заваленным каменной крошкой и мусором площадям, напоминающим высохшие озера, — а ведь когда-то здесь шумели базары и громкие голоса зазывал собирали у богатых прилавков сотни покупателей и зевак. Резвящийся ветер озорно гонял по улицам клубящиеся вихри кирпичной пыли и пожухлой листвы, которые, словно призраки, носились по улицам мертвого города.
Немногим лучше городских окраин сохранилась центральная часть Хаджира с дворцом правителя и особняками знати. Это место напоминало киммерийцу могильник, куда степняки сбрасывают павший от моров и старости скот. Величественные некогда колоннады и остовы зданий, выбеленные ветрами и солнцем, торчали в небо, будто кости гигантских животных, нашедших здесь свою гибель. И веяло от них чем-то тленным, заставляющим сильнее биться сердце в груди суеверного варвара, потревожившего тысячелетний сон мертвого города.
Руины храма находились чуть в стороне. Широкий круг из шестнадцати колонн черного необработанного мрамора на несколько ступеней поднятый над землей. Гладкий пол из столь плотно пригнанных друг к Другу плит, что даже всесокрушающее время не смогло их разлучить. Обломки рухнувшего свода и серый монолит гранита посреди площади — вот все, что увидел Конан. Однако, исследовав место, киммериец заметил, что плиты вокруг жертвенника испещрены неглубокими ямками.
«Вот эти со следами сколов, наверняка оставлены лапами Гива, а эти… — размышлял варвар, — будто прожженные в камне… Может быть, яд?»
Не слишком довольный своими наблюдениями, он решил, что пора возвращаться.
Сегодня Конан был умерен в еде и ужинал лишь в обществе Дастана. Завтра в полдень он пойдет в мертвый Хаджир, взяв с собой только мальчика, сына Азады, и сразится с ужасным Ги-вом — не допусти Кром продления его черного рода! Но киммериец не хотел рисковать жизнью ребенка. Найдя певца во дворе праздно храпящим в тени ветвистой яблони, он пнул поэта в бок и присел рядом.
— Я решил завтра взять тебя с собой, — просто сказал киммериец, с ледяным спокойствием глядя в вытаращенные от ужаса глаза певца.
— Ну, уж нет! — запротестовал тот, когда к нему вернулась способность говорить. — Герой ты, а не я! И не уговаривай, лучше сразу убей!
— Возможно, я так и сделаю, — невозмутимо продолжал Конан. — Стыдись, неужели ты способен отдать мальчишку в лапы чудовища? Пусть ты не воин, но все-таки мужчина.
— Не хочу, не хочу! — Поэт залился горькими слезами. — Будь проклят день, когда я встретил тебя!
— Что ж, попытаюсь быть с тобой честным, — нетерпеливо вздохнул киммериец. — Вот тебе выбор: либо ты сам идешь, либо я приведу тебя силой? Что тебе больше по душе?
— Поистине, варварская щедрость и справедливость, — шмыгнул носом поэт, размазывая слезы по щекам. — Видно, мне суждено умереть! И виной всему упрямый киммериец, невзлюбивший несчастного поэта!
— Скорей наоборот — тебе бы следовало благодарить меня, — Конан ободряюще улыбнулся. — Прекрасный случай сложить песню и прославить себя в веках.
Бахман надолго задумался, скребя небритый подбородок.
— Тебе бы, Конан, заклинателем змей быть, — наконец сказал он.
— Это еще почему? — удивился варвар, никогда не питавший приязни к ползучим тварям.
— Умеешь убеждать!
Киммериец громко рассмеялся и дружески хлопнул поэта по плечу.
Утром селяне собрались во дворе, придя проводить своего героя. Но когда они узнали о добровольном намерении Бахмана принести себя в жертву вместо маленького сынишки Азады, толпа пришла в неистовый восторг — женщины плакали в голос и не стеснялись благодарных слез.
Имя поэта звучало чаще, чем богоравного Сияваша. Каждый человек мечтал хотя бы дотронуться до оборванной полы его халата, чтобы потом, спустя многие годы, рассказывать детям и внукам об этом неслыханном случае.
И кто бы мог только подумать, что у какого-то бродяги бьется в груди благородное львиное сердце? Бахман приободрился и выпятил грудь колесом, но храбрости ему хватило лишь до окраины села, откуда их уже никто не рискнул провожать. Певец совсем спал с лица и шел, как на плаху, нарочно замедляя шаг. Конан с тревогой поглядывал на солнце, которое сегодня словно взбесилось, стремительно взбираясь к зениту, но поэта не подгонял, понимая его чувства.
— Хочешь, я дам тебе кинжал? — участливо спросил его киммериец.
— Может, еще и топор свой предложишь? — огрызнулся Бахман. — Мне претит один вид оружия.
Дальше шли молча, и каждый думал о чем-то своем, но когда впереди показались развалины храма, поэт неожиданно для варвара спросил:
— Что я должен делать?
— Садись на камень и жди. Я спрячусь здесь рядом, за колонной.
— Давай лучше я спрячусь, а ты за меня посидишь, — с надеждой предложил Бахман, мысленно уже простившись с жизнью.
— Не бойся. Как ступит Гив на ступени — беги, — Конан показал рукой, куда именно следовало бежать. — Этому тебя учить не надо. Постарайся, чтобы чудовище повернулось ко мне спиной.
Пробурчав что-то неразборчивое в ответ, поэт устроился на камне. Конан еще вчера приглядел себе подходящие укрытие, откуда он был бы незаметен со стороны мертвого города. Он выглянул из-за колонны и выругался в полголоса — певец сидел с закрытыми глазами и читал молитвы.
— Эй, Бахман, глаза открой — чудовище прозеваешь! — рассерженно крикнул варвар.
Певец вздрогнул от его голоса, словно от ледяного прикосновения Гива, и ошалело заозирался по сторонам.
Потянулось томительное ожидание. Солнце вскарабкалось на шпиль небосвода, а Гива все не было. Впрочем, Конан не беспокоился, его терпению мог бы позавидовать камень, истачиваемый тонкой струйкой воды. Поэт, после грозного окрика киммерийца, был начеку, стараясь лишний раз не сердить варвара. Он первым и заметил чудовище, вытянув вперед непослушную руку. Конан посмотрел в указанном направлении и содрогнулся.
Над развалинами Хаджира, словно черная грозовая туча, плыло невыразимо громадное мохнатое тело Гива. Металлический цокот когтей о камни мостовой был уже слышен, когда самих ног еще не было видно. Мерзкое бесформенное тело монстра словно раскачивалось между землей и небом на невидимых нитях. Несоразмерно маленькая голова чудовища пряталась в густой шерсти под брюхом, прямо у основания тонких, но необычайно сильных ног. Там сверкали крохотные бусинки красных глаз, и еще двигалось что-то непонятное, производя на свет ужасные стрекочущие звуки. Капли пенящейся зеленоватой жидкости обильно сочились из глаз паука, и там, где они падали на землю, камень начинал дымиться и таять, словно воск свечи.
«Свет! Солнечный свет жжет ему глаза!» — догадался киммериец.
Но Конан видел, что даже с его исполинским ростом до головы монстра никак не достать. Да и была ли она уязвимым местом чудовища? Гив двигался боком — так бегают земляные крабы — и шел уверенно, как если бы ходил этой дорогой сотни раз. Каждая его лапа заканчивалась острым, в костяных шишках наконечником длиной в локоть и прочностью не уступающим стали. Таким оружием он мог играючи пронзить сразу несколько человек, а так как ног у него было восемь, то впечатление это восьмикратно усиливалось.
«Если сражаться с ним на ступенях храма — шансов у меня никаких, а на земле — еще посмотрим…» — принял решение киммериец.
В это время очнулся Бахман и с громким воплем бросился бежать. Гив замер на месте с поднятой вверх передней парой ног, затем устремился в погоню за беглецом с завидной для такой громадины скоростью. Когда он поравнялся с киммерийцем, Конан выскочил из своего укрытия и от души рубанул по одной из лап. Лезвие прошло сквозь плоть, почти не встретив сопротивления. От неожиданности, охромевший Гив грузно завалился на бок, чуть не придавив варвара, и на Конана посыпались отвратительные на вид паразиты, гнездившиеся в шкуре чудовища.
Но в следующий миг монстр был уже на ногах, резко разворачиваясь в сторону своего обидчика. Варвар одним прыжком перемахнул через храмовые степени, ускользая от смертоносных лап чудовища, и оказался на земле. Рядом с ним что-то жирно чавкнуло, и, бросив быстрый взгляд в сторону, он увидел, как на земле, прямо у него на глазах, растет черная выжженная яма, над которой поднимался отвратительный трупный смрад.
От следующего ядовитого плевка киммериец едва увернулся, а потом ему пришлось бежать, петляя вокруг кустов и останков строений, так как Гив ринулся в атаку. Варвар не ошибся: ноги чудовища увязали в мягкой, податливой почве, и это лишало его преимущества. Конан сумел забежать ему в бок и прежде, чем монстр напал, обрубил ему еще одну ногу.
Из раны хлынула зеленая жидкость, забрызгав белое одеяние киммерийца. Одежда затлелась, а вслед за ней кожа вспухла волдырями, словно от сильных ожогов. Варвар стиснул зубы от жгучей боли и в ярости бросился на Гива. Чудовищные лапы монстра вонзались в землю рядом с киммерийцем, двигающимся со стремительностью атакующей кобры.
Ядовитая кровь чудовища заливала варвара, но он рубил и рубил, пока не лишил Гива всех ног с одной стороны брюха. Паук заскреб оставшимися лапами, неуклюже волоча громоздкое тело по земле. Он больше не хотел сражаться.1 Спрятаться бы, забиться в нору и подождать, когда отрастут его новые ноги… но враг не давал ему уползти. Топор человека безжалостно терзал его плоть, и хотя он не чувствовал боли, но знал, что из страшных ран вместе с кровью уходят последние силы. Глаза паука потускнели, Гив дернулся последний раз и инстинктивно подобрал под себя искалеченные обрубки лап.
Но опьяненный битвой Конан неистовствовал до тех пор, пока не добрался до отвратительной головы монстра и не размозжил ее одним ударом. Лишь тогда он со стоном повалился в нескольких шагах от поверженного чудовища, и неподвижно лежал, глядя в небо помутневшим от боли взглядом.
— О, боги, ты убил его! Ты действительно его убил! — Над варваром склонилось восторженное лицо Бахмана.
— Воды, — прохрипел киммериец
— Воды? Да, да, сейчас. Полежи здесь, я что-нибудь придумаю.
Он исчез, и Конан устало прикрыл глаза, но и это незначительное усилие принесло ему массу страданий. Сколь долго отсутствовал поэт, киммериец сказать не мог, но когда он пришел в себя, то сразу почувствовал облегчение во всем теле. Бахман сидел рядом с ним, поливая из кувшина многочисленные ожоги и прикладывая к ним какие-то листья, которые предварительно сам пережевывал.
— Тебе уже лучше? — заботливо спросил он. — Это вода из храмового источника. Говорят, что она целебная.
Конан резко выпрямился, с удовольствием отмечая отсутствие боли, и с отвращением стряхнул с себя зеленую кашу.
— А это что за дрянь?
— Ага, значит с тобой все в порядке… — На всякий случай поэт отодвинулся в сторону. — Если ты в состоянии идти, то вот тебе ключ.
Идем и запрем подземелье Тахамтура.
Поэт перебросил варвару длинный кремневый стержень со следами грубых ударов камня.
— Откуда ты его взял? — удивился Конан.
— А ты на Гива погляди.
Киммериец повиновался. От громадного тела чудовища осталась лишь зловонная жижа — солнце уничтожило порождение мрака.
— Я всю лужу перепахал. Только это вот и
нашел, — рассказывал поэт.
— Ладно. — Конан легко поднялся на ноги, будто и не было поединка с пауком. — Идем. Чем скорее мы покончим с этим делом, тем скорее окажемся за праздничным столом.
— Впервые за все это время, ты говоришь разумные вещи. Но как ты его разделал! Словно родился мясником…
Они молча шли по улицам мертвого города. И не потому что им не о чем было поговорить, как раз наоборот, неугомонного Бахмана так и распирало почесать языком, но это заповедное место накладывало на них свой могильный отпечаток. От ветхих городских руин веяло тягостным духом бренности и томительного тысячелетнего одиночества. Ощущение того, что вот сейчас они соприкоснутся с легендой и сами станут частью ее, невольно пугало обоих.
Хаджир жил своей жизнью, непонятной и непривычной для смертного существа. То вдруг трава зашелестит, ветер закружит пожухлой листвой, то песок осыплется со стены, будто сорвавшись под чьей-то ногой, — жуткие звуки умершего города…
Огромный портал прохода в подземелье они увидели сразу. Один он и уцелел от царского дворца, в бурном потоке времени. Тяжеловесная каменная дверь была распахнута настежь, и вход зиял чернеющей пустотой, соединяя мир света с преисподней. Широкие мраморные ступени круто сбегали вниз и терялись где-то в непроницаемой тьме.
— Что здесь раньше было? — спросил киммериец поэта, с опаской заглядывая в колодец.
— Не знаю, — шепотом ответил тот, — может узилище, а может, склеп. В других местах чудовища ведь не заводятся.
— Я хочу спуститься и посмотреть, — неожиданно заявил киммериец.
Его сжигал огонь любопытства и ненависть ко всем чудовищам мира.
«Если я смог справиться с Гивом, то почему бы не помериться силой с самим Тахамтуром?»— подумал он и эта мысль укрепила его решимость.
Поэт одарил варвара таким взглядом, что Конан невольно проверил, на месте ли у него голова.
— Ты что, и правда возомнил себя Сиявашем? — спросил Бахман.
— Нет, но Гива я все-таки победил.
— Гив — жалкий клоп в сравнении с Тахамтуром! — взорвался поэт и тут же в ужасе закрыл рот рукой. — Если хочешь идти — пожалуйста. Только ключ мне оставь.
— Ключ будет со мной… для надежности. — На этот раз Конан даже не улыбнулся. — Жди меня здесь.
Из рваных от ожогов пол своего одеяния он соорудил подобие факела и, махнув рукой на протесты поэта, уверенно шагнул в темноту. Но уже через несколько ступеней мрак вокруг него сгустился настолько, что даже залитый солнечным светом портал за спиной показался лишь бледным пятном. Конан остановился в замешательстве. Факел освещал пространство вокруг не больше чем на пару шагов, будто скапливающаяся здесь веками темнота слизывала языки пламени.
Варвар сбросил наваждение и упрямо пошел вперед, опускаясь все ниже и ниже. Спуск казался бесконечным.
Внутри его кто-то отчаянно протестовал против этой безумной затеи, но Конан боролся с собой за каждый шаг. Крупные капли пота заливали его лицо, слипшиеся волосы лезли в глаза, но он не останавливался, пока не достиг подножия лестницы.
Что-то хрустнуло под ногой, и, чтобы рассмотреть, что это было, ему пришлось опустить факел к самой земле. В крохотном пятачке света открылся пол, залитый кровью, в которой плавали и скалили зубы человеческие черепа, уставившиеся на варвара пустыми глазницами.
«Кром! — ужаснулся киммериец. — Но ведь я стою на чем-то твердом!»
Он потянулся рукой и… на ладони его заискрилось несколько небольших рубинов. Пока Конан, не веривший в чудеса, приходил в себя, что-то вздохнуло в глубинах земли, и все подземелье содрогнулось.
Факел мигнул и погас, хотя не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.
И тут мрак будто ожил вокруг киммерийца, потянувшись к нему холодными скользкими щупальцами. Что-то шевельнулось у него под ногами.
Но не это заставило его попятиться — из глубин подземелья, а может, из самой бездны на него надвигалось нечто безжалостное и неуязвимое. Он не видел, не слышал его, но всем существом своим чувствовал, как оно стремительно приближается, сковывая ужасом руки и ноги. И Конан не стал дожидаться прихода Тахамтура, чтобы испытать на себе силу гнева подземного божества.
Он развернулся и бросился бежать вверх по лестнице. Конан бежал, не оглядываясь, падал, царапая в кровь руки, вставал и снова бежал, зная, что стоит ему оглянуться и… Ужас подземелья гнался за ним по пятам, приближаясь с каждым мгновением. Что-то хватало его из темноты, цеплялось за одежду, ледяным дыханием прикасалось к лицу и рукам.
Земля уже стонала у него под ногами, когда впереди забрезжил спасительный свет. Титаническим усилием он преодолел последние ступени и вырвался из паутины мрака, чуть не сбив с ног полуживого Бахмана.
Не давая себе передышки, Конан бросился к каменной створке и приналег на дверь плечом. Мышцы вздулись буграми, но ему едва ли удалось бы стронуть с места дверь, не приди ему на помощь поэт. Вдвоем они заперли вход, и Конан достал из-за пояса кремневый стержень. Ключ, точно живой, выпрыгнул у него из рук и скользнул в неприметное отверстие на поверхности камня. Раздался грохот, будто свод подземелья рухнул, и в тот же миг дверь содрогнулась, отшвырнув Конан и поэта на несколько шагов. Удар повторился, но камень выдержал. И после этого настала тишина.