— Пойдемте посмотрим, что за тело он нам принес, — сказал Рузвельт. — Вы его узнаете?

— Это Израэль Цукерман, главарь еврейской банды. — Офицер нахмурился. — По крайней мере, я так думаю.

— Вы не уверены?

— Мне помнится, Цукерман был смуглее, как если бы много времени провел под солнцем. Так выглядят жители средиземноморского побережья. А этот парень бледный, словно провел последние двадцать лет в тюрьме.

— Это Цукерман, — сказал Рузвельт. — Только не трогайте шарф на его шее, пока не внесете тело внутрь.

— Как прикажете, сэр.

К ним подошел второй офицер:

— Якобс мертв, сэр.

— У вас есть какое-нибудь объяснение случившемуся? — спросил Рузвельт.

Офицер отрицательно покачал головой:

— Это похоже на сюжеты дурацких книжек, которые сейчас все читают.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — сказал Рузвельт.

— Это что-то вроде серии триллеров, в которых странное существо убивает людей и выпивает их кровь.

— Я не читаю популярную литературу, — неприязненно заметил Рузвельт.

— Ну, если вы передумаете, сэр, — продолжил офицер, — то его зовут Дракулой.

— Я от кого-то слышал это имя — раз или два, — без всякого интереса сказал Рузвельт.

— Это о типе, которого ничем не возьмешь, по крайней мере ночью. Он пьет человеческую кровь и…

— Хватит! — крикнул третий офицер, который осматривал труп Цукермана. — Я хочу еще не раз поужинать, прежде чем погибну.

— Извините, — бросил второй офицер.

— Ладно, — заговорил Рузвельт. — Давайте занесем этих несчастных внутрь, пока не взошло солнце и они не привлекли внимания прохожих. Доставьте обоих в морг и выясните, от чего погиб Цукерман, хотя я уверен, что и так это знаю. Да, пусть кто-ни-будь свяжется с вдовой офицера Якобса.

— Сэр, разве это не обязанность?

— Обычно моя, но у нас убийца бродит на свободе, убийца, которого не останавливают пули. Я должен выяснить, что его остановить. — Он немного помолчал. — Наверное, надо бы организовать охрану О\'Брайена, хотя это вряд ли остановит того типа, а я не желаю больше терять офицеров, пока не выясню, как можно его победить.

Он вернулся в здание, поднялся по лестнице и забрал в кабинете свою шляпу и трость. Потом снова вышел наружу. Спустя несколько минут он уже шагал по Парк-авеню. Пройдя около мили, он свернул на Тридцать четвертую улицу, потом налево, к Лексингтону. Он осматривал город, размышлял над проблемой, перебирал в уме различные варианты действий и внезапно обнаружил, что уже наступил день.

Остановившись у киоска, Рузвельт взял газету и с удовольствием убедился, что ни об одном из убийств еще не написали, а потом обнаружил целую страницу с рекламой нового бестселлера «Дракула», той самой книжки, о которой говорили его офицеры. Он выждал, пока откроется ближайший книжный магазин, отыскал популярную новинку и просмотрел первые шестьдесят или семьдесят страниц.

Полет фантазии чистой воды. Хорошо написано, хотя автор не идет ни в какое сравнение с Остин или Бронте или с такими американцами, как Марк Твен или Уолт Уитмен. Но сходство между вымышленным Дракулой и вполне реальным Демосфеном было потрясающим, и Рузвельт вскоре положил книгу обратно на полку. Он решил дойти до библиотеки Астора и провести кое-какие исследования. Задача оказалась не из легких. Он обнаружил ссылки на Носферату, вампиров и других существ, но материалы казались настолько неправдоподобными, что он не видел в них пользы. И все же в них имелось кое-что, а больше он нигде не мог найти интересующих его сведений.

Он собрал на столе несколько книг и начал делать заметки, так же скрупулезно изучая легенды, как изучал труды по орнитологии или морской стратегии. Он начертил две колонки. В первую выписывал предположения, содержащиеся в трех или более источниках. Если трех упоминаний не находилось или они опровергались другим источником, сведения помещались во вторую колонку.

К вечеру в первой колонке осталось всего два пункта. По мере чтения все остальные «факты» и предположения вступали в противоречие с какой-то другой легендой или случаями, якобы имевшими место в жизни.

Для построения стратегии этого было немного, но Рузвельт понимал, что не может больше ждать. Демосфен не собирается прекращать убийства, а после того как он доставит труп О\'Брайена, на следующую встречу рассчитывать не приходится.

На приготовления требовалось около получаса, и солнце уже склонялось к горизонту, но Рузвельт не рассчитывал увидеть Демосфена раньше полуночи. Все три предыдущие встречи проходили между полночью и рассветом.

Он зашел домой и поужинал с Эдит. Затем закончил приготовления, сказал Эдит, что, возможно, проведет в кабинете всю ночь, пообещал не спать в кресле, а найти кушетку и наконец покинул дом, прихватив кожаный портфель с книгой для чтения и пачкой личных писем, требующих немедленного ответа.

В кабинет он пришел около восьми часов пополудни и отдал приказ дежурным офицерам не пытаться задерживать Демосфена даже в том случае, если он принесет еще один труп. Полицейские посмотрели на него как на пьяного, но он был комиссаром полиции, так что им ничего не оставалось, кроме как согласиться.

Рузвельт прошел в свой кабинет, уселся за стол и немедленно уничтожил все копии своих фотографий в компании Лысого и Одноглазого. В конце концов, рассудил он, эти двое выполнили все, что требовалось, хоть никто из них не мог даже предположить, к чему это приведет. Он всегда с удовольствием писал письма и следующие три часа провел за приведением в порядок своей корреспонденции. Затем взял в руки экземпляр последних африканских мемуаров Ф. С. Селоуса и начал читать. Вскоре он так увлекся, что не заметил, как в комнате появился кто-то еще, пока не услышал глухой стук упавшего на пол тела.

— О\'Брайен, — объявил Демосфен, указывая на бледнокожий труп.

— Почему вы продолжаете приносить их мне? — спросил Рузвельт. — Ведь наше соглашение аннулировано.

— Мой моральный кодекс отличается от вашего.

— Ясно, — произнес Рузвельт, едва взглянув на тело. — Я хотел бы кое о чем у вас спросить.

— Попробуйте.

— Вы в самом деле убили Перикла и Софокла или это позднейшие измышления?

На лице высокого мужчины мелькнула холодная усмешка.

— А! Вы знаете. Конечно, как же иначе. Вы не похожи на других, мистер Рузвельт.

— Очень даже похож, — возразил Рузвельт. — Я человек. Это вы отличаетесь от других, Демосфен.

— Все они бараны.

— То есть скоты? — переспросил Рузвельт. — Некоторые ваши родичи довольствуются скотом. Вас это не устраивает?

Снова появилась улыбка.

— Вы хорошо подготовились, мистер Рузвельт.

— Не стану отрицать. Достаточно того, что я с трудом смог поверить, будто вы считаете единожды сбежавшего воина достойным прожить до следующей битвы.

— Ко мне это не относится, — пожимая плечами, бросил Демосфен. — Я не отступаю. Никогда.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Несмотря ни на что, хочу дать вам хороший совет, — продолжал Демосфен. — Как я догадываюсь, вы считаете, что узнали обо мне достаточно, чтобы вступить в борьбу. Не стоит верить всему, что обо мне говорят. К примеру, говорится, будто вампиры не могут пересекать водные пространства, и все же я пересек Атлантический океан ради новых просторов для охоты. Еще утверждают, что меня может убить солнечный свет, а я в полдень гуляю по Пятой авеню. Кое-кто уверен, что я не могу войти в здание без приглашения, но вам известно, что никто не приглашал меня сюда.

— Все это верно, — согласился Рузвельт. — И не относится к делу.

— Мистер Рузвельт, я вами восхищаюсь. Не делайте глупостей и не заставляйте меня причинять вам зло.

— Вы не сможете мне навредить, — сказал Рузвельт, поднявшись со своего места.

— Я предупреждаю вас… — не унимался Демосфен.

— Приберегите свои предостережения для тех, кто боится зверей, — прервал его Рузвельт. — Я уже говорил: я охотник.

— Мы оба охотники, каждый в своем роде, — сказал Демосфен. — Вы надеетесь лишить меня жизни при помощи своего хваленого винчестера? — добавил он, высокомерно усмехнувшись.

— Нет, — ответил Рузвельт, поднял свое оружие и занял позицию между Демосфеном и дверью. — Мы оба знаем, что пули на вас не действуют.

— А! — с улыбкой воскликнул Демосфен. — Вы рассчитываете забить меня до смерти своей прогулочной тростью?

— У меня есть девиз, — сказал Рузвельт. — До этого момента я делился им только с несколькими людьми, но когда-нибудь объявлю всем, поскольку он хорошо служил мне в прошлом и еще лучше послужит сегодня ночью. — После небольшой паузы он продолжил: — Говори негромко и носи с собой большую дубинку. — Он сдернул с прогулочной трости металлический наконечник и обнажил заостренный конец, отточенный накануне вечером. — моя большая дубинка.

— Так вам и это известно, — невозмутимо произнес Демосфен. — А никто из ваших учителей не говорил, как можно вонзить деревянный кол в сердце человека, в пятьдесят раз превосходящего вас по силе?

— Давайте выясним, — предложил Рузвельт и шагнул вперед.

Демосфен уверенно поднял правую руку и схватил кончик трости. В следующее мгновение он пронзительно вскрикнул от боли и отдернул руку с почерневшими и покрытыми пузырями пальцами.

— Сегодня днем я узнал не только про деревянный кол, — сказал Рузвельт. — По пути сюда я взял на себя смелость окунуть трость в святую воду.

Демосфен яростно закричал и рванулся вперед.

— Я не собираюсь погибать в одиночестве! — выкрикнул он в тот момент, когда заостренный конец трости глубоко вонзился ему в грудь.

Демосфен отчаянно пытался дотянуться руками до шеи своего убийцы.

— В одиночестве и никем не оплаканный, — не дрогнув, пообещал ему Рузвельт.



Минутой позже существо, называемое Демосфеном, прекратило свое существование.

Места, освободившиеся после устранения Паскаля, Цукермана и О\'Брайена, недолго оставались пустыми и вскоре были заняты новыми фигурами. Но после Демосфена эта проблема не казалась такой неразрешимой, как еще месяц назад.

Комиссар полиции с нетерпением предвкушал новый вызов.

П. Д. Касек

Зеркала и дым

ночном воздухе чувствовалось дыхание осени — нет, не легкое дуновение, а уверенный выдох: от него краснели носы, он забирался в рукава и за воротники, навевая мысли о теплом очаге, жареных каштанах и зимних пальто, которые скоро придется доставать из шкафов.

Еще одно лето подошло к концу, и он радовался этому. Лето всегда было ее самым любимым временем года.

Поеживаясь в черном, в тон приближающейся ночи и настроению, флисовом пальто, он шагнул в сторону, чтобы избежать столкновения с двумя молоденькими модницами — разрумянившиеся от холода, они хихикали по любому пустяку, — и споткнулся о незаметную трещину на тротуаре. Стараясь удержаться на ногах, он нечаянно толкнул плечом мужчину в спортивном твидовом пиджаке.

— Эй, парень, смотри, куда идешь.

Поскольку такое обращение из уст состоятельного жителя Верхнего Вест-Сайда можно было считать обычным делом, он не придал ему значения. Он уже давно понял, что обитатели Нью-Йорка гордятся своим хамоватым поведением и не упускают случая его продемонстрировать. Если учитывать, что сам он жил на Сто тринадцатой улице и, следовательно, тоже мог считать себя ньюйоркцем, то имел полное право ответить в том же духе, но секунду спустя мужчина в твидовом пиджаке его узнал и преисполнился громкого, восторженного почтения.

— Ну надо же! Мистер Гудини… Прошу прощения, сэр… Я так виноват. Простите, ради бога.

Гудини кивнул, проглотил слова, которые собирались слететь с его губ, и хотел двинуться дальше; вокруг него успела воцариться внезапная тишина — следствие превращения людей, еще минуту назад никак не связанных ни с ним, ни друг с другом, людей, спешащих с наступлением вечера домой, в толпу.

— Это он! — взлетел и закружился яркой птицей над толпой юный женский голос. — Это действительно он!

— Я смотрел ваше прошлогоднее представление, сэр. Чудесно, просто чудес…

— А я думал, что он выше ростом!

— Покажите фокус!

— Да, да! Покажите нам фокус!

Фокус… Они считали, это все, на что он способен. В их глазах он был еще одним фокусником на сцене — возможно, чуть более известным, но вполне под стать шарлатану на углу улицы, который научился прятать в кулаке горошину и передвигать ореховые скорлупки.

— А ну-ка, кто-нибудь, возьмите его за руки! — выкрикнул голос, и кто-то с готовностью выполнил команду. Стиснул ему руки и поднял одну из них над толпой, крича:

— Вот так! Я занимался греблей в Принстоне, и хватка у меня крепкая, уж поверьте. Посмотрим, как вы из нее вывернетесь!

Толпа взревела от восторга, но каким-то чудом он услышал в реве и другой голос — тот бахвалился, что если великий Гудини сумел выбраться из наручников, то обычная хватка его не остановит.

Гудини глубоко вздохнул и уставился на держащего его мужчину. Того самого, в спортивном пиджаке; мужчина смотрел на него во все глаза и ухмылялся. Пальцы на его руке сжимались все сильнее, и Гудини чувствовал, как трещат в запястье кости.

— Давайте, — подначивал мужчина, — Выворачивайтесь.

Так он и сделал.

Вывернул из суставов кости, сложил кисти, выскользнул из хватки и отступил на шаг, как раз когда один из бравых нью-йоркских полицейских начал при помощи не слишком ласковых наставлений разгонять толпу.

Спортивный пиджак с раскрытым ртом смотрел то на Гудини, то на свои все еще поднятые кулаки, которые теперь сжимали воздух.

— Боже мой… у него получилось!

Толпа почти разошлась, но полицейский дождался, пока утихнут аплодисменты оставшихся зевак, прежде чем извиниться за их поведение.

— Прошу прощения, мистер Гудини. Если желаете, сэр, я могу вас проводить.

Гудини отрицательно покачал головой и натянул шляпу на глаза.

— Не нужно, офицер. Мне осталось дойти всего лишь до конца улицы, но все равно спасибо. За все.

— Не стоит благодарности, сэр. И если позволите, я водил семью посмотреть ваше последнее представление, и, что я могу сказать, сэр, оно было просто чудесным. Всего вам хорошего, сэр.

Гудини смотрел вслед полицейскому, пока тот не пропал в мутных осенних сумерках, и только потом повернулся к элегантному особняку через два дома вверх по улице.

Почти целый год прошел после публикации в «Сайнтифик Америкэн» его памфлета о Маржери, в котором он разоблачил знаменитую чикагскую женщину-медиума как шарлатанку… и потерял, как ему казалось навсегда, дорогого друга.

Почти год. Еще один год.

Мамэ.[12] Еще один год, после ее смерти их прошло уже одиннадцать.

Гудини сделал глубокий вздох и прогнал незваную мысль прочь. Сегодня он не мог позволить себе выглядеть уязвимым… только не сегодня. И ни в коем случае не перед тем человеком, который хотел его увидеть.

Утром пришло письмо, написанное на плотной веленевой бумаге с золотой каймой, адрес на конверте выведен уверенной мужской рукой. Сама записка отличалась лаконичностью:


Гудини,
У меня есть доказательство, которое даже Вы не сможете опровергнуть. Ожидаю Вас сегодня вечером в семь часов.



АКД — Артур Конан Дойл. Сэр Артур, чью дружбу он считал потерянной навсегда. Умнейший, практичный человек, и тем не менее он все еще продолжал верить в то, что мертвые могут общаться с живыми.

— Будто такое возможно, — прошептал Гудини, только чтобы лишний раз напомнить себе о нелепости подобного предположения. Ведь если бы мертвые могли вернуться из-за завесы небытия, давно бы уже это сделала.

Ветер поменял направление и трепал его пальто. Гудини расправил плечи, вынул из кармана конверт и сверил адрес с блестящей медной табличкой особняка, перед которым стоял. В окнах фасада сиял свет, он просачивался сквозь кружевные занавески и оплетал золотистой паутиной двух львов, что стерегли крыльцо. Поднимаясь по ступенькам, Гудини потрепал одного из них по голове. Когда он потянулся за дверным молотком в виде бараньей головы, свет хрустальной лампы на крыльце высветил на миг тонкое золотое кольцо на его мизинце. Оно принадлежало его матери и было единственным, что от нее осталось.

Несмотря на мнимое англичанина.

Открывший ему дворецкий поприветствовал Гудини наклоном головы, взял у него пальто и шляпу и немедленно проводил в отделанную темным деревом гостиную, где его ожидал, глядя на угасающий в камине огонь, тот человек, которого он когда-то считал добрым другом. Только отблески огня двигались по комнате, человек же казался высеченным из мрамора. Отлично вышколенный дворецкий прочистил горло, прежде чем объявить:

— К вам мистер Гудини, милорд.

Гудини провел пальцем по губам, чтобы скрыть улыбку. Насколько же в духе этого человека придерживаться аристократических церемоний, даже обитая в снятом на время доме.

— Гарри! Как я рад вас видеть!

С помощью отделанной серебром трости пожилой мужчина в бордовом домашнем костюме из парчи поднялся на ноги. Они не виделись всего несколько лет, но за это время возраст подобрался к англичанину, подобно ползучей лозе.

«Интересно, насколько старым выгляжу в его глазах я?» — подумал Гудини, когда их руки встретились в крепком пожатии.

Секундой позже взгляд сэра Артура упал на порванный нагрудный карман пиджака Гудини, и его улыбка поблекла.

— Я вижу, вы еще в трауре.

Он не осуждал, просто отмечал увиденное. Гудини кивнул и разомкнул рукопожатие.

— Как и всегда, сэр Артур. Вы хорошо выглядите.

Светские любезности, вежливые и ни к чему не обязывающие, — как раз то, что нужно, чтобы проверить почву.

— В газетах ничего не писали о вашем приезде в город. Готовите новую книгу?

Англичанин с улыбкой покачал головой и указал на кресло напротив того, с которого только что поднялся.

— Готовлю кое-что, да, но не для книги. Нет, на сей раз я здесь ради вас, Гарри, чтобы предъявить вам неопровержимое, безоговорочное доказательство существования спиритуалистического мира.

— Вы упоминали об этом в записке. — Гудини присел, стараясь держать себя в руках, но он чувствовал, как пульсирует под воротником вена. — Неопровержимое? Безоговорочное? Несомненно, вы имели в виду доказательство, которое невозможно опровергнуть, не так ли, сэр Артур? Я считал, что после всего случившегося мы похоронили эту тему навсегда.

— Чудесная игра слов, — хмыкнул за его спиной сэр Артур. Он наклонился над небольшим круглым столиком, наливая в два высоких бокала херес. — Вам следовало стать писателем, Гарри.

— Я и так писатель.

Сэр Артур протянул Гудини бокал и осушил собственный перед тем, как снова опуститься в кресло.

— Ах, ну как же, те… статьи для «Сайнтифик Америкэн». Я прекрасно понимаю причины, которые побудили вас их опубликовать, но по-прежнему придерживаюсь мнения, что та бедная леди настолько переживала и старалась произвести на вас впечатление, что…

Гудини отпил глоток вина, чтобы удержать при себе мнение. Уже в который раз.

— …она совершила ошибку. Я по-прежнему верю в ее способности, но я пригласил вас сегодня не ради Маржери.

Гудини опустил свой бокал.

— Если доказательство, о котором вы упоминали, имеет какое-то отношение к той леди, я надеюсь, вы простите меня, если…

Сэр Артур жестом попросил его опуститься в кресло.

— Нет, Гарри, оно не имеет отношения к Маржери, хотя вполне возможно, что когда-нибудь мы снова поговорим о ней. Мое доказательство убедит даже такого законченного скептика, как вы…

Бокал выскользнул из пальцев Гудини, выплеснув последние капли вина на толстый персидский ковер у его ног. Она всегда называла егоникто другой не звал его так, даже Бесс.

Мамэ.

— Как?

Но снова англичанин остановил его жестом.

— Вы подтверждаете имя, Гарри?

Гудини откинулся в кресле и сложил руки на коленях, чтобы скрыть дрожь.

— Да. Но узнать его не так уж и сложно, сэр Артур.

— А я и не думал, что убедить вас будет легко.

Нагнувшись вперед, сэр Артур опустил руку в нагрудный карман своего парчового домашнего пиджака и, медленно и осторожно, под стать любому заправскому иллюзионисту, вытащил оттуда вышитый шелковый платок.

Гудини закрыл глаза, но все равно видел крошечные голубые незабудки, что украшали один уголок над вышитыми сиреневой нитью инициалами: Ц. В.

Цецилия Вайсс.

— Этот платок принадлежал вашей матери?

Когда Гудини открыл глаза, комната вокруг него плыла, и он отстраненно смотрел, как его бледная, трясущаяся рука берет платок и подносит к лицу. Запах «Арлекинейда», любимых духов матери, защекотал ноздри. Он держал в руках ее платок — тот самый, что она вышила за год до смерти; тот самый, что он лично подложил ей под руки, когда ее положили в гроб. Это было последнее, что он успел сделать перед тем, как опустили крышку.

Каким образом кто-то сумел забрать его оттуда?

— Это ее платок, так ведь, Гарри?

— Ее. — Гудини погладил тонкую ткань. — Как он к вам попал?

Широкая улыбка встопорщила серебристые, похожие на моржовые усы сэра Артура, и он ткнул тростью в толстый ворс ковра. Звук получился пустым и гулким, как последние удары сердца умирающего.

— Тогда это правда… все правда! Платок вашей матери!

Гудини вскочил на ноги. Легкая материя скомкалась в кулаке, которым он тряс перед лицом все еще улыбающегося англичанина.

— Я спросил, как он к вам попал!

— От одного человека. От спиритуалиста.

— Вы хотите сказать, от грабителя могил!

— Гарри, прошу вас, сядьте и выслушайте меня.

Когда Гудини стало ясно, что, пока он не подчинится, продолжения не услышать, он сделал успокаивающий вздох и присел. Сэр Артур кивнул:

— Месяц назад в Лондоне, в доме лорда и леди Банкрофт, я видел, как человек, о котором я упомянул, вытащил этот платок из воздуха. Он сидел в кресле, в окружении дюжины людей, среди которых находился и я. Ни один из нас не приближался достаточно, чтобы дотронуться до него, и он не мог дотянуться до сидящих. Это было…

— Как по мановению волшебной палочки, — перебил Гудини, и на глазах сэра Артура платок в его руках исчез и появился снова. — Первый трюк, который выучивает любой фокусник, сэр Артур. И если ваше доказательство основывается на нем…

— Вовсе нет, и уж будьте так добры, отдайте мне должное. Я видел и ваши выступления, и достаточно других фокусников, чтобы заметить разницу. И то, что показывал он, ничуть на них не походило. Через миг после появления платка послышался голос — бестелесный, он как бы парил в воздухе вокруг нас, — женский голос. И он очень походил на голос вашей матери, каким я его помню.

— Боже правый! — Гудини даже не пытался подавить смех или скрыть сарказм в голосе. — Ловкость рук и записанный женский голос, который, возможно, мог принадлежать моей…

— Вашей матери. И этот голос передал сообщение для вас и называл вас Энрихом. Прошу прощения за мое произношение. — Сэр Артур прочистил горло, и на лице его наконец проглянуло смущенное раскаяние, — Сообщение такое: «Нит азой гих, майн зун». Боюсь, что не понимаю, что оно означает.

Гудини опустил глаза и осторожно разжал руку с платком.

— Оно означает: «Не надо так торопиться, сын». Последние слова матери перед тем, как я отплыл в Европу. Я побежал по сходням, чтобы поцеловать ее напоследок, и едва не поскользнулся. Она пожурила меня за это. Шепотом. Я думал, что ее никто не слышал. Что это за спиритуалист, сэр Артур?

— Его зовут Йелдгрейв.[13]

— Самый нелепый сценический псевдоним из всех, что мне доводилось встречать, но очень подходящее имя для грабителя могил. — Приглушенно хмыкнув, Гудини сложил платок и спрятал его в жилетный карман. — Прошу меня извинить, сэр Артур, но если это и есть ваше доказательство, то его легко объяснить. Выкраденный платок, подслушанный разговор между матерью и сыном и актриса, готовая записать свой голос и выдать его за духа. Могу вас заверить, что моя кампания против подобных самозваных медиумов, которая так полюбилась прессе, принесла достаточно похожих вызовов, но я удивлен, что вы попались на такую жалкую приманку, сэр Артур. Тот человек всего лишь хорошо подготовился, вот и все.

Но англичанин упрямо качал головой после каждого приводимого Гудини довода.

— Нет. Это далеко не все, Гарри. Я был там, я видел, как платок появился, будто…

Гудини протянул пустую руку, чуть повернул запястье и через миг уже держал в пальцах бокал, упавший ранее на ковер.

— Будто по волшебству, сэр Артур. — Он протянул англичанину бокал и встал, опустив голову в поклоне. — Вы видели сценическое волшебство, больше ничего. Оно является не бблее веским доказательством спиритуалистического мира, чем ловкая ножка Маржери, которой та постукивала по «ящику духов» под моим стулом. Сэр Артур, вас провели, как босоногого мальчишку на первой в его жизни ярмарке. Этот Йелдгрейв не кто иной, как очередной салонный шарлатан, играющий на наивной доверчивости высшего света. Он самозванец.

Внезапный холодок пробежал по спине и шее Гудини.

— Я нахожу это прозвище обидным… сэр.

Глубокий голос звучал мягко, акцент выдавал человека культурного и образованного — прекрасное подражание коренному англичанину, благодаря которому он сумел убедить сэра Артура, что тот имеет дело с соотечественником. Но Гудини уловил хоть и едва заметные, но знакомые интонации под светским лоском и ответил, поворачиваясь:

— Meu a-si cere iertare, domnule.[14]

Вошедший мужчина стоял на самом пороге комнаты, его лицо терялось в пляшущих тенях, которые отбрасывали огонь в камине и закрытые абажурами лампы, но Гудини заметил, как бледные, с длинными пальцами руки на мгновение сжались в кулаки.

— Извинение принято, — ответил культурный голос.

— Вы… — Сэр Артур поднялся на ноги и направился мимо Гудини к мужчине, все еще сжимая в руке бокал из-под хереса. — Вы говорите…

— На румынском, — закончил мужчина и сделал шаг в комнату. — У меня дар к языкам, мистер Дойл, и я говорю на многих.

Остроумный, язвительный ответ умер на губах Гудини, когда Йелдгрейв ступил на свет. Перед ним стоял ходячий труп. Он был худ настолько, что выглядел изморенным голодом, а его кожа по цвету напоминала свернувшееся молоко; темно-синий бархатный халат только подчеркивал впадины вокруг угольно-черных глаз. Только губы сохранили цвет — красный, как цвет сырого мяса.

Когда мужчина протянул руку, Гудини непроизвольно подался назад. Он уже видел подобное ранее: сперва на родине, а потом в трущобах, где обитала его семья по приезде в Америку. Стоящий перед ним мужчина умирал от пристрастия к опиуму.

От прикосновения длинных холодных пальцев по руке Гудини поползли мурашки.

— Я — лорд Йелдгрейв, и наша встреча — это большая честь для меня, мистер Гудини, — с улыбкой поклонился мужчина. Очевидно, он слышал замечание Гудини по поводу своего имени. — Я в течение многих лет следил за вашей работой и поэтому осведомлен о проявившемся у вас недавно… таланте духовных дел разоблачителя. Для меня будет неописуемым удовольствием стать тем единственным огнем, что осветит ваш путь.

Гудини выдернул свою руку и поспешил к камину, чтобы ненароком не ударить Йелдгрейва. Пылающая в нем злость с лихвой могла возместить недостаток тепла от едва тлеющего очага.

— Каким образом? Ограбив еще несколько могил?

Едва заметный румянец расцвел на запавших щеках Йелдгрейва.

— Я никогда не грабил могил, Гудини. Когда я общался с вашей матерью, она передала мне этот платок, а также прошептала те слова…

— МОШЕННИК!

Гудини не помнил, как дернулся от камина или как ударил самозванца, но секунду спустя он стоял, расставив ноги и сжав кулаки, и смотрел вниз на улыбающееся лицо Йелдгрейва. Из-за небольшой бескровной ранки в левом углу его и без того широкий рот казался еще шире.

— Гарри! Что вы наделали! — Бормоча извинения, сэр Артур помог Йелдгрейву подняться на ноги. Он заметил, что все еще держит в руке бокал из-под хереса, и предложил медиуму что-нибудь покрепче.

— Спасибо, не нужно, сэр Артур. Я не общаюсь с духами из бутылок. — С вежливым кивком Йелдгрейв отмахнулся от попыток его утешить и повернулся к Гудини. — Я недооценил вас, Гудини, но будьте уверены, что второй раз я своей ошибки не повторю.

От желания снова ударить его у Гудини тряслись руки.

— Вы не получите такой возможности. Я видел достаточно, чтобы понять, что вы собой представляете.

— Нет, — усмехнулся медиум, — я так не думаю.

— О, я думаю…

— Хватит! — Ножка бокала треснула в руке сэра Артура. Он шагнул к спорящим. — Этот человек — мой гость, и вы должны обращаться к нему с приличествующим уважением или…

— Тихо.

Единственное слово было произнесено мягким тоном, но сэр Артур отпрянул, будто его ударили.

— Я умею постоять за себя, — сказал Йелдгрейв, но обращался он к Гудини, а не к хозяину. — Как я уже говорил, я наблюдал за вашей карьерой со скукой несколько меньшей, чем я обычно испытываю при взгляде на… население мира в целом. Вы превосходный артист, Гудини, но вы позволили этому единственному таланту разрастись в заносчивость и самонадеянность. А сейчас вы еще и натянули на себя мантию защитника людей от, как вы выразились, их собственной «наивной доверчивости»? Как правило, меня не беспокоят подобные пустяки — или люди, — но я решил поселиться в этом городе надолго… и даже мельчайшая заноза со временем начинает приносить немалое раздражение.

Йелдгрейв подался вперед настолько, что Гудини мог разглядеть в-черных глазах свое отражение.

— И вы, кудесник, вполне можете стать такой занозой. — Медиум шагнул назад и грациозно направился к камину. — Поэтому я считаю своим убедить вас не только в общении между живыми и мертвыми, но и в немалых талантах в этом отношении, коими я обладаю. И я не сомневаюсь, что, увидев их воочию, вы станете моим самым верным поклонником.

Гудини попытался заговорить, но у него внезапно перехватило горло. Он мог издавать только слабые звуки отвращения.

— Представьте себе, Гудини, после того как вы издадите очередной памфлет, где опишете все чудеса, которые я, и никто иной, сумел вам показать, ваша статья станет моим пригласительным билетом во все салоны, гостиные и закрытые клубы Нью-Йорка. Вы хотите что-то сказать?

Йелдгрейв улыбнулся, неторопливо моргнул своими пустыми черными глазами, и Гудини наконец-то смог с задыхающимся всхлипом втянуть воздух.

— Так докажите это! Сейчас же!

Йелдгрейв засмеялся, хлопая от восторга в ладоши; сэр Артур, моргая, будто только что проснулся от глубокого сна, прочистил горло.

— Нет, Гарри. Не сейчас… и не здесь.

Гудини с усмешкой кивнул:

— Ну конечно. Как необдуманно с моей стороны! Без сомнения, у вас еще не было возможности подготовить ваши иллюзии.

На щеках сэра Артура проступил румянец, но Йелдгрейв только рассмеялся:

— Никаких иллюзий, Гудини, никаких фокусов.

Они скорее по вашей части, а не по моей.

— Тогда почему бы вам не начать убеждать меня прямо сейчас?

— Потому что, — отозвался англичанин, переводя взгляд с Гудини на медиума и обратно, — ваше мнение не изменится, вы будете считать, что я подготовил этот вечер в качестве возмездия за ваши нападки на Маржери. Нет, Гарри, мы с лордом Иелдгрейвом хотим, чтобы у вас не осталось ни малейшего сомнения, вот почему мы желали бы провести сеанс у вас дома. В назначенные вами день и время.

— В моем доме?

Сэр Артур кивнул:

— Это единственный способ убедить вас. Пригласите гостей по своему усмотрению и выберите комнату. Так вы сможете быть уверены, что мы не заготовим никаких уловок. Мы с лордом Йелдгрейвом прибудем в назначенное время, и ни моментом раньше. Вы согласны на такие условия, Гарри?

Прежде чем кивнуть, Гудини обдумал предложение.

— Более чем согласен, сэр Артур. Как насчет завтрашнего вечера? Например, в восемь?

— Значит, завтра, — поклонился Йелдгрейв, — Обещаю, Гудини, вы надолго запомните завтрашний вечер.



Первое послание пришло на рассвете, второе — часом позже, а третье — всего за несколько секунд до того, как Гудини, завязывая пояс халата, спустился в малую гостиную к завтраку. Бесс дождалась, пока он выпьет чашку кофе, и передала ему записки. Они были написаны той же рукой и на такой же бумаге, что и полученное им вчера письмо.

— От сэра Артура, — заметил он в ответ на молчаливое, но тем не менее очевидное любопытство жены.

— О!

Гудини спрятал улыбку, положил записки рядом со своей тарелкой и потянулся за тостом. Но он считал про себя — медленно — и досчитал до шести, прежде чем Бесс кашлянула.

— Ты собираешься их прочитать? Первым письмом разбудили повара.

Становилось понятно, почему тост сегодня оказался подгоревшим.

С помощью ножа для масла Гудини вскрыл запечатанные конверты и прочитал все записки в порядке их получения.


Мне очень важно поговорить с Вами. Пожалуйста, свяжитесь со мной при первой же возможности. Не пользуйтесь телефоном.




Гудини, мне нужно поговорить с Вами. В высшей степени срочно.




Гарри,
Если не ради себя самого, то ради всего святого, отмените сегодняшнюю встречу. Не позволяйте Йелдгрейву ступить в Ваш дом. Я понимаю, что это звучит странно, но у него нет никакого доказательства, нет ничего, что Вам нужно знать. Простите меня, Гарри.



Гудини бережно вложил последнюю записку обратно в конверт и со смешком убрал все три в карман халата.

Бесс, все еще изображая безразличие, бросила на него поверх чашки с чаем равнодушный взгляд.

— Сэр Артур прислал забавную шутку?

— Скорее наживку, дорогая, — ответил Гудини и начал накладывать на тарелку яйца. Он не имел ни малейшего намерения попадаться в такую очевидную ловушку. — Он пытается сыграть на моей любви к драматическим поворотам. Кстати, я бы хотел устроить небольшой прием после ужина, если ты не возражаешь.

Ее улыбка за завтраком и позже, когда она помогала навести порядок в столовой, послужила достаточным ответом.

Бесс даже бровью не повела, когда он рассказал о цели «приема», а спокойно продолжала расставлять под его руководством стулья: вдоль стен, лицом к креслу с плетеной спинкой, которое Гудини поместил под хрустальной люстрой в середине комнаты.

— Сегодня здесь не будет никаких фокусов, — подмигнул он жене с приходом первого гостя. — Никаких.

Сперва он хотел наблюдать за представлением в одиночестве, но, поскольку в глубине души уже предвкушал очередной памфлет, разоблачающий Йелдгрейва как шарлатана, каковым он и являлся, Гудини посчитал, что лучше позвать нескольких наблюдателей. И лучше всего тех, чьи свидетельства не вызовут сомнений, так что он тщательно выбирал гостей из многочисленных друзей семьи. Получившийся гостевой лист включал его личного доктора с женой, раввина, комиссара полиции, помощника мэра и видного журналиста, который, помимо прочих заслуг, являлся одним из его рьяных почитателей.

Гудини даже не пытался скрыть улыбку. Как сказал Йелдгрейв, этот вечер запомнится надолго.

Через полчаса после начала приема только три стула — для Бесс, самого Гудини и сэра Артура, а также почетное место в середине комнаты оставались незанятыми.

Через несколько минут прозвучал звонок, и Гудини жестом остановил жену:

— Садись, дорогая, я сам открою.

Гудини произнес свою приветственную речь, как только открыл дверь, будто начал хорошо отрепетированную роль. Он вежливо поклонился пришедшим, что стояли на крыльце в свете лампы. Но стоило ему выпрямиться, как улыбка пропала с его лица.

Обычно крепкий, с румянцем на щеках, англичанин тяжело опирался на трость, и казалось, что дышать ему удается с трудом. Бледный и дрожащий, он выглядел… усохшим. Больным. Йелдгрейв, с другой стороны, расцвел за одну ночь. Его лицо округлилось и светилось здоровьем. Только губы сохранили неестественно яркий цвет.

— Сэр Артур, вы выглядите… Вы хорошо себя чувствуете?

Гудини отступил в сторону, чтобы дать пройти ковыляющему англичанину; его охватил стыд, что он не потрудился ответить на утренние послания. Теперь он понимал, что те не были ни уловкой, ни драматическим эффектом, — сэр Артур был явно болен.

— Что? Ах да, да… просто… Всего лишь простудился, вот и все. Могу вас заверить, что ничего серьезного.

Неубедительное заверение, особенно учитывая, что англичанин отказался снять белый шелковый шарф.

— Нет, — заявил он, поднеся руку к шее, когда Гудини потянулся взять шарф. — Лучше его не трогать.

Взгляд англичанина говорил о чем-то большем, чем обычная болезнь.

— Как пожелаете. Мы ждем вас в столовой, сэр Артур. Пожалуйста, проходите. И попросите Бесс налить вам стакан портвейна — на улице холодно.

Англичанин механически кивнул, потом снова кивнул и пробормотал что-то похожее на благодарность, но тем не менее продолжал стоять, тяжело опираясь на трость, и оглядываться на входную дверь.

Только тогда Гудини осознал, что Йелдгрейв все еще стоит на крыльце.

 Глава 4.

— Я воспитывался в старых традициях, — сказал он. — Вы еще не пригласили меня войти, Гудини.

Тайна Хорота

Сэр Артур издал страдающий звук, когда Гудини в ответ распахнул пошире дверь.

— Конечно. Будьте добры, входите.

— Сдается мне, вам стоит на это взглянуть! — сказал Вашти, входя в круг света, отбрасываемый пышным костром.

— Гарри… — Йелдгрейв прошествовал в ярко освещенную прихожую, а Гудини встретился взглядом с англичанином. — Я…

— Куда взглянуть? — отозвался Хапри.