— На флаг, смирно!
Демобилизованный с Северного флота, бывший боцман Сашко любил морской порядок.
Водолазы без лишней суеты, с ловкой сноровкой затащили на плот тяжелый компрессор. Его огромное колесо с ручками напоминало колодезный ворот. Бочки сразу осели, зарываясь в воду.
Раскатистый голос бригадира водолазов промчался по реке и затерялся где-то в лесной гари. Викторенко еще глубже вжал голову в плечи. Напрасно тешил себя надеждой, что начнется спад воды и откроется труба. Видно, в верхнем течении реки дождь продолжал хлестать, размывая землю потоками воды.
Все ждали, когда кончит варить Николай Монетов. Пот он устало выпрямился. Отбросил назад забрало щитка и, разминая ноги, медленно обошел сваренный ящик, похлопывая его рукавицей.
Два трактора, вспарывая мокрый песок стальными гусеницами, стащили ящик в воду.
Поддавшись порыву, Егор Касаткин побежал к Сосьве, но вовремя остановился. До боли зажмурил глаза, представляя до конца предстоящую работу. Вода будет плескаться за бортами стального ящика, а сварщик начнет вырезать разорванный кусок трубы. Потом ящик передвинут на другой край трубы, и работа повторится. Вварят новый кусок катушки, и газопровод восстановлен.
Набычив голову, Егор Касаткин круто развернулся и направился в магазин. С тех пор как Надежда встала за прилавок, любил он покуражиться на зависть приятелям. Хозяином заходил за прилавок и выдергивал бутылку водки. «Надюха, подсыпь шоколадных конфет на закусь!» Сейчас чувствовал: ни одна бутылка не заглушит обиду.
— Сволочь, хохол! — крикнул он и, повернувшись к реке, погрозил кулаком.
А в это время на берег реки с бугра скатился бортовой грузовик. Из окна кабины выглядывала Надежда, размахивая шелковой косынкой. Шофер не успел толком разогнать машину, как оказался перед глубокой канавой. Он резко затормозил, и в кузове зазвенели в ящиках бутылки.
— Недоделанный, — услышал визг Надежды Егор. «Стерва, сюда прикатила!» — подумал он со злостью и пошел в поселок. А Надежда ударила шофера по руке: — Стой, если не умеешь ездить! — Выскочила из машины и с удивлением уставилась на водолаза в мичманке.
— Где Викторенко?
— Двинул к палатке. Торопись, пока не упал. Заснет, пушками не разбудишь!
Продавщица, прыгая по-воробьиному, добежала до большой палатки. Со всей силой хлопнула ладонью по тугому брезенту.
— Кто здесь живой?
Викторенко вышел.
— Здравствуйте, Иван Спиридонович. Получила вашу записку и сюда! Колбасы привезла. Два ящика водки.
— Две бутылки могли передать с шофером. Водка нужна как лекарство.
Надежда не уходила.
— Иван Спиридонович, все хочу спросить вас, почему вы не выдали Егора участковому? — Надежда не понимала поведения Викторенко. В его отступлении от обычных правил крылась какая-то хитрость. И она хотела понять ее.
— А надо было выдать? — спросил Викторенко.
— Да вы что? Это же он вас с дружками молотил!
— Да? — не узнавая своего голоса, жестко произнес Викторенко.
Надежда оторопела и, зло сверкнув глазами, пошла к машине.
Ветер переменил направление, и снова с пожарища потянуло запахом угля и пепла. Горе снова навалилось на Викторенко. Спасаясь от преследовавшего запаха, он шагнул в остроносую лодку, оттолкнулся. Размашисто стал грести, преодолевая течение, словно хотел, убежать от самого себя и страшной действительности.
Весла терли ладони, но он не думал их перехватывать.
Лодка ткнулась в стальную стенку кессона. Викторенко не ожидал удара и чуть не вылетел из лодки. Волны били в высокую стенку, раскачивали тяжелый ящик.
На дне работал Сашко. Пламя освещало склоненную фигуру.
— Как дела? — перегнувшись вниз, крикнул Викторенко, чтобы успокоить самого себя. Голос ударился о стальные листы и вернулся к нему, усиленный стенками, как динамиком. — Помощь не нужна?
— Все идет путем! — отрывая лицо от щитка, бросил бригадир. — А тебе не терпится взглянуть?
— Оператор здесь сгорела! — сказал, не скрывая боли, Викторенко. По лестнице спустился в ящик. Вода била в стенку, и от каждого нового удара ящик рассерженно гудел.
Сашко продолжал прерванную работу. Острое копье пламени резало металл, и с круглого, заиленного бока отрывались расплавленные капли стали.
На берегу Викторенко поджидали два сварщика. Выдергивая лодку на песок, Монетов сказал:
— А ты ловко обхитрил нас, Иван. Нам спать, а сам резать трубу.
— Какое там резать. Дед Черномор из рук не выпускает резак.
Викторенко ушел, а на плоту сцепились Черномор с Монетовым. Бригадир ссылался на большой опыт, а молодой сварщик давил смекалкой.
А спор возник, когда выяснилось, что разрыв трубы намного длиннее самого кессона. Никто не мог предположить, что это пятнадцать метров. Как ни соображай, одним кессоном не обойтись. А если ящик передвигать по трубе, то первый отрезанный кусок окажется в воде.
— Мерекай не мерекай, Николай, — сказал напористо Черномор, — а надо резать посудину и растягивать ее.
— При всем старании за день не управиться, — возразил Николай.
— Какой же выход?
— Надо мерекать, как ты сказал! — Николай недовольно смотрел на реку. Неожиданно вспомнил, как однажды варил лестницу для перехода через шлейфы. Два стояка вверх и ступенька. Может, и теперь надо варить переходное колено? Первый конец вырвется из воды. Потом они передвинут ящик и сварят второй стояк. А сама труба окажется сверху воды.
Монетов быстро пересказал свою задумку бригадиру водолазов.
— Молоток ты, Монетов, — бригадир похлопал зардевшегося парня по плечу. — Пойду доложу начальству.
Сашко подошел к палатке. Постоял, прислушиваясь к громкому храпу.
— Кого ищешь, царь Нептун? — спросил Пядышев.
— Ваш Викторенко назвал дедом, а ты царем, — заметил с усмешкой Сашко и объяснил, зачем ищет Викторенко.
— Царь отменяется. Будешь Дедом Черномором. Тоже хорошая личность, — сказал для начала Пядышев. — Будить начальство не будем. Ответственность беру на себя. Варите, — приказным тоном закончил Сергей.
Тяжелый гул тракторного мотора и громкие голоса людей разбудили Викторенко. Он оторопело смотрел на появившийся трактор, раскатанные катушки.
— Звери, что тут делается? Почему меня не разбудили?
— Иван Спиридонович, — сказал Пядышев. — А зачем каждую минуту дергать начальство?
— Сейчас у нас такой случай, когда начальству не положено спать. Докладывайте, Пядышев, обстановку.
— Завтра все будет путем, — ответил за Пядышева Черномор. — Все будет путем!
Викторенко вместе с Пядышевым пошли к месту работ, прикидывая сроки возможной задержки.
4
Закрутила Викторенко работа. Не заметил, как в полную силу вошла зима и прибавились новые заботы. Снег щедро выбелил тайгу и тундру. Сугробы завалили подходы к сосновому бору около реки, скрыв следы пожара и разыгравшейся трагедии. Но память все настойчивее возвращала Ивана к страшному воскресенью. «В воскресенье мы встретимся! Ты слышишь, в воскресенье!» — до сих пор он ловил срывающийся шепот Ларисы. Она становилась ему все дороже и любимее, и все острее чувствовал свое одиночество.
Лебедушкины давно уже обжили свой балок. «Теремок счастья» — так окрестили в поселке комсомольский подарок. Чаепития теперь устраивали не в столовой, а у молодоженов. Приходили с пакетами конфет или печенья, хотя знали, что у Юли Зимницы есть что подать к столу.
— Славик!
— Юрка!
— Николай! — радостно встречала хозяйка. Для каждого хлопца у Юли находилось приветливое слово и добрая улыбка. Молодая женщина оказалась на редкость мастерицей. Борщи варила с затолочкой старого сала, а особенно славилась пирогами. В последнее время на ее лице появилось что-то новое. Изменились заметно походка и движения. Губы припухли, и сама она заметно округлилась.
Касьян Лебедушкин сиял от радости, но тайну жены не выдавал.
В каждый приход к Лебедушкиным Викторенко убеждался, что у молодых все сладилось. Юля все больше привязывалась к мужу, словно открыла в нем что-то совершенно новое. И что бы она теперь ни делала, разговаривала ли со знакомыми, принимала ли гостей, накрывала на стол, изумление не сходило с ее лица. Стараясь выразить свою радость, она ловила пальцы мужа, заглядывала ему в глаза.
Вернувшись от Лебедушкиных, как всегда, поздно, Викторенко засел за чертежную доску. Высокий край ее упирался в стену балка. Подымая голову, он видел перед собой карточку Ларисы. Фотографу удалось поймать улыбку, которую девушка часто прятала. А теперь вот осталась от нее одна улыбка.
За стеной пела пурга. Балок раскачивало, и он тихо стонал. В завывании ветра слышались безысходная тоска и скорбь. От раскалившейся чугунной печки несло теплом, но Викторенко знобило. Он с трудом добрался сегодня до балка, торя сугробы унтами. А утром снова пробивать тропу по целине, и так каждый день, пока пурга не прекратится.
От дрожания чертежной доски ломались карандаши. Иван нетерпеливо затачивал их и продолжал работу. А успеха не было. Он смотрел на фотографию Ларисы, мысленно разговаривал с ней. «Проклятая тропа!» — твердил он теперь, ругая себя за мальчишество, ненужную романтику: хотел повторить первую встречу. А она не стала даже последней. Он не мог видеть обгоревшее тело любимой девушки. Не было и похорон. Гроб с телом Ларисы увезли родители.
Золя Железкина жалела Викторенко. Но верная памяти подруги, боялась оскорбить его проявлением заботы. А что в заботе он нуждался, Золя чувствовала. Но не знала, как вести себя.
Из-за снежных заносов вахтовые автобусы едва пробивались на комплекс, и смены меняли не вовремя, с опозданием. Викторенко не тянуло в пустой балок и он часто оставался ночевать у себя в кабинете. И сегодня вышел поутру встречать вахтовый автобус.
— Здравствуйте, Иван Спиридонович, — услышал голос Железкиной. — Вы снова раньше нас. Как это вам удается?
— Ночевал здесь! — неожиданно признался Викторенко.
— Зачем вы изматываете себя?
Золя Железкина была для Викторенко одним из трех операторов. Она же была и подругой Ларисы. Потому, наверное, он не обращал на нее внимания как на женщину. Но сейчас ему было приятно слышать в ее голосе участие, и заботливость.
— Любимая работа не в тягость, — не без иронии сказал Викторенко. — Так что все в порядке, товарищ оператор. — И тут он заметил, что глаза девушки наполнились слезами. — Золя, что с тобой? Ты обиделась на меня?
— Ничего, ничего, — торопливо ответила она. — Мне пора в диспетчерскую.
Позднее, обходя цеха, Викторенко заглянул в диспетчерскую. Железкина строго-деловито доложила обстановку и спокойно ответила на его вопросы. Ему пришлось еще раз убедиться, что он плохо знает своих помощников.
В кабинете на столе лежала ленинская работа «Развитие капитализма в России». Когда-то Калерия Сергеевна сказала, что это исторический курс по геологии.
Викторенко раскрыл книгу, отыскал на странице очерченную ногтем риску:
«В основе „организации труда“ на Урале недавно лежало крепостное право, которое и до сих пор, до самого конца 19-го века, дает о себе знать на весьма важных сторонах горнозаводского быта. Во времена оны крепостное право служило основой высшего процветания Урала и господства его не только в России, но отчасти и в Европе».
На комплексе было тихо, и Викторенко углубился в чтение.
Обдумывая ленинскую мысль, Викторенко не без гордости восстанавливал в памяти славу Магнитогорска, который возродила Советская власть, такие гиганты, как «Уралмаш», без которых не выиграли бы войну с фашистами. А до этого? В течение двухсот лет Россия пахала, ковала, косила и рубила изделиями уральских заводов. Носила кресты из уральской меди, ездила на уральских осях, стреляла из ружей уральской стали, пекла блины на уральских сковородках, бренчала уральскими пятаками в кармане! А теперь за Уралом открыты нефть и газ. Размах огромнейший.
Часть третья
МЕДВЕЖЬИ ТРОПЫ
Глава первая
1
Телеграмму из окружкома вручили Луневу дома рано утром. Текст уместился на двух строчках: «В поселке Таз разорвало нитку газопровода тчк Просим обеспечить теплом». Начальник объединения не успел добриться и озабоченно тер колючий подбородок с пышными бакенбардами из мыльной пены. По скулам заходили тугие желваки. Беспощадный к себе, когда дело касалось работы, он требовал от подчиненных полной отдачи сил и не терпел рядом лодырей и разгильдяев. Зря он в свой недавний прилет поверил Семерикову, бригадир обещание не выполнил: трубу не подняли со дна озера.
Звонкий бой стенных часов напомнил, что через два часа лететь в Тюмень на партийную конференцию. В Таз надо посылать энергичного человека. Мысленно принялся перебирать начальников отделов и тут же по разным причинам отвергал одного за другим. Взгляд случайно наткнулся на шахматную доску. Фигуры расставлены для решения задачи. Память вернула в Таз. Спасаясь от полчищ комаров, он из темной комнаты диктовал Викторенко свои ходы. Викторенко тогда без стеснения заявил, что бригада схалтурила: вместо того чтобы обойти озеро, трубу через него перекинула. Неужели в этом причина разрыва? Впрочем, причин здесь хоть отбавляй.
Сейчас двадцатидюймовая труба от разведочной скважины к поселку Таз волновала Лунева больше, чем магистральный трубопровод на Урал. Лунев не забыл, с каким удивлением и восторгом ненцы рыбацкого поселка встретили голубой огонь. Как дети, они шумно выражали свой восторг, хлопали самозабвенно в ладоши. А Сэвтя протягивал ему навстречу своих малышей и говорил: «Никипор, Сэвтя рыбак, а мой Хосейка капитаном будет. Хосейка, однако, летчиком будет. К нам прилетит на вертолете». И так он говорил про каждого. А их у него пятеро! Лунев рывком снял телефонную трубку.
Трубка принесла далекий треск, свист ветра, пока наконец не раздался приглушенный голос:
— Слушаю, Викторенко!
— Здравствуй, Иван… Иван Спиридонович… Как слышишь?
— Трохи чую.
— Оставишь за себя Сулейманова. Собирай мигом варил и умельцев. В Тазе трубу снесло. На термометр смотрел?
— Бачил.
— Сорок пять мороза… Вылетать сегодня… Самолет высылаю!
По привычке Викторенко жадно вглядывался в землю. Под снегом озера и реки. Солнце очертило с поразительной точностью их русла и водоемы синими обводами теней, повторяя изгибы каждого берега, залива, омута и старицы. Острые заструги не задерживали снег, и, гонимый ветром, он струился тонкими косичками.
Отрываясь от окна, Викторенко натыкался глазами на Егора Касаткина. Рыжая борода его ослепительно горела. Викторенко до сих пор не мог решить, правильно ли он поступил, включив его в бригаду. Сыграло желание убедиться, что его воспитательный метод без наказания тюрьмой даст положительный результат. «Начальник, сам посмотришь, что стоит настоящий варило. Шестой разряд — это тебе не бантик с кисточкой! Поумнел Егор Касаткин после одной ночной драки. В грязь своей сковородкой не ударю!»
Взгляд Викторенко теплел, когда он смотрел на своих хлопцев. Николай, Монетов, Гордей Завалий и Славка Щербицкий не подведут. Заявит о своем мастерстве первоклассный сварщик, пригодится смекалка плотника, и найдется дело электрику.
Рядом с хлопцами сидел Сергей Пядышев. Уткнув голову в полу меховой куртки, сладко похрапывал после ночной смены.
Викторенко старался представить, где разорвало трубу. Осенью, когда прилетал с Луневым, прошагал по тундре до скважины все пятьдесят километров.
Из кабины вышел второй пилот и объявил:
— За бортом пятьдесят три градуса!
Сообщение не вызвало радости. Пятьдесят три градуса имеют разное измерение: в поселке или в открытой тундре! Каждый из летящих в самолете ощущал глухие удары ветра и судорожное дрожание расчалок между крыльями. Если трубу разорвало недалеко от поселка — это еще подарок. А если в тундре — беда! А если на дне озера?
Ан-2 подбрасывало вверх, потом швыряло вниз. Летчики с трудом удерживали машину. За окнами густела темнота, и снег медленно синел.
Викторенко несколько раз посматривал на часы. Летчики не укладывались в расчетное время. Невольно подумал: не сбились ли с курса? Хватит ли горючего до Таза? Наверное, радист рыбозавода уже отбил не одну тревожную телеграмму, сообщая о пропавшем Ан-2 с ремонтной бригадой. Иван пока никому не высказал свои сомнения, чтобы зря не волновать парней. Завидовал безмятежному сну Пядышева.
— Морозец будь-будь, — сказал глухим голосом Егор Касаткин, обращаясь к Викторенко. Ему хотелось расположить к себе начальника комплекса, но он не знал, как продолжить разговор, и хмурил лоб. С дружками проще. Можно болтать о закуске, показать, как зубами легко поднять стакан с водкой. Или начать ругать бормотуху. По привычке вытащил из пачки сигарету, поймав настороженный взгляд Викторенко, виновато улыбнулся. Размял сигарету в пальцах.
— Морозец будь-будь!
— Злой мороз!
— Не то сравнение, — в разговор вмешался Николай Монетов. — Дурной мороз!
— В тундре даст нам чертей, — Гордей Завалий зябко поежился.
Ан-2 зашел на посадку в кромешной темноте. Снежный наст как зеркало отражал сверкающие созвездия. Звезды накрыли землю рыболовной сетью, и каждая ярко горела, как вбитая навечно круглая шляпка большого гвоздя.
Горящие костры помогли летчикам определить землю.
Ремонтников встречал директор рыбозавода. Он был простужен и то и дело шмыгал синим носом.
— Заждались мы вас. Не поселок, а госпиталь. Все расхворались. Завод остановили.
— Когда разорвало трубу? — спросил нетерпеливо Викторенко.
— Три дня, однако, — сказал, протискиваясь, Сэвтя. Он начал обходить прилетевших рабочих и здоровался. — Ань-дорова-те! Однако, прилетели. А где мой приятель Никипор? Башка-мужик! — Обрадовался, когда узнал Викторенко. — Иван, ты? Сегодня, однако, чаи гонять не будем. Газ убежал!
— Директор, а мороз будь-будь! — Егор Касаткин решил обратить на себя внимание. — В такой мороз вы любой день сактируете, а нам придется работать. Без горючего долго не выдюжим!
— Не беспокойтесь, распорядился. Уходил — повариха пельмени лепила.
— Порядок, — обрадовался Егор, сбивая с бороды сосульки. — Всосем по стакану водки и поиграемся с пельмешками. А разобраться, при таком закусе и двух стаканов мало!
— Где трубу разорвало? — Викторенко плечом отодвинул сварщика, мысленно обругав себя: Касаткина, видно, могила исправит. — Придется перекрыть скважину. На чем добираться?
— Трактор есть, но, боюсь, его не завести. С осени стоит. Тракторист улетел на Большую землю. Оленей дадим. Две мерки надо пробежать!
— Две мерки? — удивился Монетов. — Это что же — сорок километров?
— Когда сорок, а в другой раз — пятьдесят. Сэвтя с вами поедет за каюра. Он у нас специалист по газу.
Аварийную бригаду разместили в клубе. Около круглой бочки из-под солярки лежали нарубленные покрышки. Ими топили, как березовыми поленьями. Пахло резиной. В воздухе хлопьями летала сажа.
Сдвигая лавки к стене, Сергей Пядышев заметил:
— Печка есть, ну чем не санаторий, и спать ляжем но отбою!
Наступило утро, но света за окнами не прибавилось. Небо было затянуто тучами, снег не слинял, оставался по-прежнему синим.
Сбивая с кисов снег, вошел Сэвтя.
— Ань-дорова-те, мужики! Однако, газ ловить пора!
— Не ловить, а загонять в трубу, — поправил Викторенко. — Сэвтя, а ты здорово подрос. Был маленький-маленький, а сейчас вон как вымахал. Выше меня стал!
— Загонять, — захохотал рыбак. — Пусть загонять. Однако, надо ехать, олешки стынут!
Уселся Викторенко на нарты. Сэвтя взмахнул хореем. Понесли олени. В центре хор с ветвистыми рогами, а по сторонам впряжены важенки. Не узнал Викторенко знакомый поселок. Не узнал и знакомую тундру. Осенью все здесь выглядело по-другому. Дома казались выше, собранные из крепких бревен, а тундра тогда поразила его своими щедрыми цветами и позолотой листьев на березках и ивках.
Сейчас дома по крыши утопали в сугробах, похожие на огромные кочаны капусты. Над трубами, завиваясь кольцами, вились черные дымы. На снег летела липкая сажа.
В серых сумерках Викторенко не заметил, когда кончился день и наступила ночь. Сэвтя останавливал нарты. Олени кормились и снова мчались вперед, взвихривая снег. Несколько раз Викторенко засыпал и снова просыпался. Сначала он обо всем спрашивал каюра, а потом замолчал: у него смерзлись губы. Не помнил, когда добрались до скважины и им удалось закрыть заслонку.
В клуб Викторенко ввалился под утро. Валенки стучали, как железные. При каждом шаге с меховой куртки, шапки и бровей срывались искрящиеся снежинки. Говорить не мог, только мычал.
Из-за спины Викторенко выглядывал Сэвтя. Малица и черные волосы в снегу. Иней от тепла начал таять, и волосы заблестели.
— Однако, сегодня мороз кусался! — сказал Сэвтя, осторожно оттаивая налипший иней с ресниц. — Однако, трубу закрыли! — Начал стучать кисами, стараясь согреть замерзшие ноги.
— Иван, ней скорее чай! — Со всех сторон потянулись к Викторенко кружки с черной горячей заваркой.
— Сэвтя, и ты грейся. Держи кружку!
Викторенко выпил подряд, не отрываясь, три кружки.
Начал немного согреваться. Лицо покраснело, над верхней губой заблестели капельки пота.
— Промерзли до костей. Хорошо, Сэвтя помог закрутить заслонку, а то бы один не справился. Трубу порвало как раз на озере. Новую нитку надо тянуть! — сказал Викторенко.
— А трубы где? — спросил Гордей Завалий.
— Сэвтя обещал показать.
— Сэвтя сам трубы возил. Место Сэвтя найдет! — с достоинством сказал ненец.
— А разве нельзя вварить кусок? — спросил Монетов, вспомнив случай на Сосьве.
— Новую нитку надо тянуть. Весной вспучит лед, и снова будет обрыв, — заключил Викторенко. Посмотрел на красную, раскаленную печку. Подвинулся ближе.
— Начальник, в виде авансика надо бы всосать, — заискивающе произнес Касаткин.
Викторенко сделал вид, что не слышал. А Сэвтя тихо сказал:
— Пьяный рыбак плохо, пьяный ясовей — плохо. Однако, газ давай. Бабам совсем плохо. Однако, ребятишкам беда!
— Касаткин, слышал, что сказал Сэвтя? — озабоченно спросил Викторенко. Посмотрел на рыбака. Тот едва держался на ногах, пальцами рук раздирая слипшиеся глаза. — Сэвтя, спать. А вам, мужики, досыпать. Подыму на работу раньше, чем у нас в Андреевке пастух выгонял стадо!
2
Не меряны километры в тундре, а особенно в месяц Большого обмана. Сколько бы ясовей ни вглядывался в небо, ему не увидеть ни солнца, ни звезд. Даже объезжая свое стадо, оленевод может заблудиться. Безмолвна снежная пустыня. Тяжелые облака придавили землю, концами зарываясь в снег.
Второй день мела пурга. Злой ветер гнал перед собой облака снега, сбивал людей с ног, но они упрямо двигались вперед. Сэвтя несколько раз предлагал Викторенко зарыться в снег и вместе с оленями в куропачьем чуме переждать погоду. Но напрасно он для убедительности цокал языком. Викторенко настойчиво шагал вперед. А за ним с тем же упорством все остальные. В серой мгле и снежной коловерти давно было утрачено представление о времени. Нитка старых труб служила направлением и не давала возможности заблудиться. В одном месте она лежала сверху наста, в другом ее приходилось откапывать из снега.
Олени трех упряжек загнанно дышали, часто падали. Люди подымали животных и сами тащили нарты. Каждый в группе без команды знал, что ему делать.
Егор Касаткин шагал рядом со вторыми нартами. На них баллон с кислородом и бак с ацетиленом. Сварщик уже несколько раз хоронил себя, с жалостью думал, что пропадут его три сберегательные книжки. От Надьки он скрыл, сколько успел накопить денег, хотя жена, жадная, как хорек, настойчиво допытывалась. Во время знакомства он сулил ей золотые горы. Обещал слетать в Гагру, покутить в ресторанах.
О море в Гагре!
О пальмы в Гагре!
Но, видно, придется по-дурацки замерзнуть в тундре. Не увидит он больше пальм в Гагре, не перебросится словом с Надюхой. Врезал бы он ей! Это она подбила его напроситься в аварийную бригаду! Юлил он перед Викторенко, умолял взять с собой. А к чему? Выпросил смерть! А Надька, зануда, греется сейчас в теплом балке на перине. Будь все проклято: снег, мороз. Жалея самого себя, Егор злился на Надьку, на Викторенко, на всех парней и коротконогого ненца Сэвтю. И все-таки в очередной раз сел в снег и постучал по трубе. Загораживая его от ветра, растянули оленью шкуру Викторенко с Пядышевым. Сварщик хмыкнул со злой усмешкой. Сидит работяга, а два придурка с высшим образованием стоят перед ним, как телеграфные столбы. Институт не научил их ни житейской мудрости, ни сообразительности. Лично он, Егор Касаткин, не сунулся бы в пургу. И за собой никого не потащил бы. Какое ему дело до рыбацкого поселка. Жили ненцы без газа и проживут еще!
— Егор, ты заснул, что ли? — хриплым голосом спросил Викторенко. Он с трудом раздирал обмороженные губы.
— Дай малость оклематься, инженер.
Хохотнул про себя Егор Касаткин. Пусть инженеры постоят, а он чуть отдышится в затишке. Ловко он устроился. Все его образование шесть классов и ПТУ. Из ПТУ за прогулы хотели вытурить, но директор боролся за стопроцентную успеваемость и оставил в училище. Шесть месяцев — и специалист. Гуляй, Егор Касаткин! Удивляй мир своими талантами!
Ветер стал еще злее и сек ледяной крупой. Доставалось стоящим Викторенко и Пядышеву. Мелкая дробь скребла по смерзшейся шкуре тысячами напильников. Шр-шр-шр!
— Хватит дурить! — Николай Монетов ударил рукавицей по шкуре. — Я свою плеть давно сварил. А ты спать собрался?
Егор Касаткин сбросил шкуру.
— Ах ты, сеголеток!
Монетов не ответил и пристроился около трубы. Негнущимися пальцами ломал спички. Несколько раз высекал огонь, но его тут же сбивало. Наконец изловчился, и из узкого носа пистолета выбросило пламя. Он сдвинул плотнее концы трубы и провел горелкой. Надо было отвернуться от плавящего стального прутка, но сварщик жадно всматривался в шов. Слезы дробью застывали на щеках. Под огнем вытаивала земля с жухлой травой и хрупким ягелем.
— Всей работы на минуту, — Николай постучал потушенной горелкой по трубе.
Викторенко поднял оленью шкуру и потащил ее за собой, упрямо размахивая свободной рукой.
Сэвтя подогнал оленей к вытаенной прогалине. Животные, уходя в сторону от трубы, копытили ногами просевший снег.
Ненец смотрел на пучки прошлогодней травы. Хотел бы он сейчас встречать весну — с ней в тундру приходит тепло. С моря полетят утки и гуси, а в реки и озера пойдет рыба зимовальных ям. Подумав об удачных заметах сети, рыбак почувствовал голод.
Сэвте не удавалось оторвать оленей от ягеля. И он пропустил одну, потом другую упряжку. Когда двинулись его олени, забил в нос большую понюшку нюхательного табака и оглушительно чихнул. Ему показалось, что глаза стали острее. Впереди Иван… Рядом ковыляет сварщик.
Сэвтя, закрыв глаза от бьющего снега, двигался вслепую, прислушивался к вою ветра, который несколько раз менял направление. Когда ветер обжег правую щеку, он удивленно открыл глаза. Раньше ветер дул в левую щеку. Ничего не мог рассмотреть. Торопливо зарядил новую порцию нюхательного табака. Чихнул. Никого из мужиков не увидел.
Сэвтя резко повернул оленей влево. Шел, подгоняемый вихрями снега, пока нарты не наскочили полозьями на трубу.
— Стой! — услышал отчаянный крик. — Давай в поселок.
— Однако, нельзя. Трубу тащу!
— Трубу пожалел! А человека не жалко?! — Егор оторвал ясовея от вожжей и прыгнул в нарты. Ногой сбил с нарт трубы.
Олени сразу почувствовали, что сброшен тяжелый, груз. Без грозного окрика понеслись по крепкому насту. Ветер гнал их вперед с облаками взвихренного, снега. Егор с трудом держался на прыгающих нартах, молил бога, чтобы не вылететь. Хвалил себя за сообразительность. Его Надька не останется вдовой. Он сам еще поваляется на мягкой перине. А может, в самом деле махнуть с ней в Гагру? Погреть пузо на горячей гальке?
Олени притащили нарты в поселок. Егор спрыгнул в снег, не чуя ног. Мокрые валенки задубели.
«Без ног не попляшешь, дурак!» — ругал он себя последними словами. — «Придется таскаться на коляске по поездам и плаксивым голосом выпрашивать: „Подайте копейку покорителю Ямала!“» С трудом доковылял до избы поселкового фельдшера. Вломился в комнату, распахивая дверь.
— Спасай, мужик, ноги! Зашлись! — бормотал Егор в полубредовом состоянии. — Денег не пожалею, озолочу, только спасай. На трех книжках наварены тысчонки. Спасай!
Старый фельдшер с морщинистым лицом, как мятая газета, выплюнул мундштук папиросы.
— Деньги держи при себе. Я деньгами чувал не набиваю. Это тебе деньги в диковинку, припер за ними на Север. А я двадцать лет прожил на берегу губы, денег не копил, и уезжать не хочется. Меня здесь Родильный Дед зовут. А почему? Всю ребятню в поселке принимал. У меня уж и внуки есть. Последний раз считал — вышло сорок пять внуков!
— Сказками ты меня не корми, а спасай! — зло закричал Касаткин.
— Не учи, знаю и без тебя, что делать! — Фельдшер разрезал валенки, стащил с ног. Колол ступни острой иглой от шприца.
— Будешь отрезать?
— Уймись, — раздраженно огрызнулся фельдшер. — Выматывай на улицу и бегай по снегу, пока не позову. Орать будешь от боли, все равно бегай.
— Ты с ума сошел!
— Беги, мужик, если хочешь остаться с ногами. Я шутить не люблю. Бегом!
Проваливаясь в снег, Егор Касаткин ничего не ощущал. Босые ноги не брал холод. Но скоро они начали гореть. Сварщику показалось, что он влез в костер и под нитками угли. Страшная боль сжала сердце, и он заорал дурным голосом:
— Помогите!
— Жми в избу, мужик! — дожевывая хлеб, позвал фельдшер с порога. — Подошло твое время. Ложись! — ткнул в грудь сварщика. Налил спирт в ладонь и принялся растирать ноги. — Голову не отворачивай, а нюхни. Такое добро на тебя перевожу!
Егор Касаткин старался не кричать, кусал губы. Лоб покрылся потом.
— Ноги горят!
— Так и должно быть! — Фельдшер плескал спирт в ладонь и снова растирал ноги.
— Хватит добро переводить! — прохрипел Егор Касаткин и, схватив бутылку, опрокинул в рот. Ему показалось, что рухнул на него белый потолок в мохнатом инее, и он куда-то провалился. А через минуту захрапел. Во сне громко кричал. Грозился убить Надьку, а за одно с ней и хохла, который мешал ему жить!
3
Подсвеченные неярким солнцем, неторопливо падали снежинки. Мороз, сдавший с утра, снова набирал силу, покусывал щеки и нос. Время от времени из темного леса с выбеленными вершинами долетал сухой треск стрелявших деревьев.
Телеграмма вызывала двух руководителей Березовского объединения по добыче газа в Медвежье. Лунев досадовал, что из-за своей занятости ни он, ни Тонкачев не собрались побывать на новом месторождении, о котором много слышали.
По известиям, поступавшим в Березово из Тюмени, он знал, что после пуска первого комплекса месторождение в Медвежьем начало выдавать по сто миллионов кубических метров газа в сутки. И это был не предел.
Память невольно вернула его к молодости: тогда открыли Саратовское месторождение, где он начинал работать. Потом были первые шаги на Севере. Эти первые шаги на новой земле разведчики делали робко, как бы с оглядкой. Все тогда было в новинку: лютые морозы, метели и долгие полярные ночи с северными сияниями. Но приходил опыт, и все — от рабочего до инженера — прикипали к холодной земле.
Сейчас смешно вспоминать высказывания маловеров, а таких было много, что буровики зря тратят время и деньги на разведку — нефти и газа не будет. Западная Сибирь открыла первопроходцам свои месторождения. Пришли первые успехи, и первый нефтяной фонтан забил.
В последнее время до Лунева доходили слухи, что его собираются переводить в Тюмень. Может, и пора перебираться на новое место, да все ему в Березове и в «Венеции» дорого.
— Куда летим? — спросил командир вертолета Ми-8. По приобретенной в авиации привычке посмотрел на небо.
Тоскливые глаза летчика яснее ясного говорили о том, что надоело ему летать по одному и тому же маршруту Игрим — Березово — Игрим. Он мечтал о многочасовом полете, чтобы показать свое мастерство. Летчик как бы напоказ держал в руке свернутую гармошкой карту. Стоило ее развернуть, и мчись в любую точку Ямала.
— В Таз? — с прежней настойчивостью спросил летчик. Именно он доставил ремонтную бригаду в поселок рыбаков, которую месяц назад возглавлял Викторенко.
— Медвежье устраивает? — добродушно сказал Лунев. — Министр вызывает на совещание.
Пока Лунев разговаривал с летчиком, Тонкачев, по-прежнему худой, как подросток, обходил неторопливо вертолет. Ему хотелось курить, и он нетерпеливо разминал в кармане сигарету, принюхиваясь к крепкому запаху табака.
— Садитесь, — сказал летчик, приглашая в вертолет. Он давно изучил пассажиров. Суетливые, к которым он относил Тонкачева, старались бестолковыми движениями скрыть свой страх.
В салоне вертолета тянуло холодом. Лунев занял место у окна. На противоположной стороне устроился Тонкачев. Сдернул с руки перчатку и принялся процарапывать кружок во льду. Пока механик прогревал движки, главный инженер протер второй кружок. Потом провел длинную полосу. Обвел круг. В последний момент дорисовал нос. Вышла смешная рожица.
Лунев ухмыльнулся: он знал нелюбовь Тонкачева к воздушному транспорту и понимал, что тот просто отвлекает себя.
Лунев думал о предстоящем совещании. Проводить будет министр. Сабит Атаевич — человек горячий. Это известно всем. Может поднять любого начальника с места и задать вопрос, по существу, конечно. Лунев за собой вины не чувствовал, но вызов в Медвежье тревожил своей неожиданностью.
Вертолет быстро набрал высоту. Лунев прижался к; круглому стеклу. С запозданием начал протирать кружок. Полет всегда сулит самые неожиданные встречи. Летом на болотах и озерах стаи гусей и лебедей. Сверху это зрелище неописуемое. А бывало, что вертолет налетал на дикие стада оленей.
Зимой только по темным обводам можно угадывать померзшие озера и причудливые изгибы рек.
Летчик заметил стаю полярных волков и развернул на них машину, теряя высоту.
Шесть огромных волков старались убежать от черной тени вертолета.
При развороте и Лунев увидел хищников. Его поразил широкогрудый вожак с черным ремнем на спине.
— Волки, Юрий. Видишь?
— Красиво бегут.
Стая волков осталась позади. Снова потянулась ровная тундра без ориентиров с торчащими застругами снега, похожими на щучьи зубы. В салон вышел второй пилот.
— За бортом тридцать пять градусов, — сказал он.
— Знатный морозец! — Тонкачев плотнее запахнул меховую куртку на груди.
— Евгений Никифорович, не хотите погреться чаем? У нас есть термосы.
— А мне не предлагаете чай? — спросил главный инженер.
— Так вы из термоса не любите. Вам самовар подавай.
— А самовар вы не можете приспособить?
— Приспособить можно. Купить трудно.
— Ладно вам разговаривать. Чай давайте пить, — сказал Лунев. — Насчет самовара Юрий Иванович пошутил. А пяток больших термосов иметь стоит. Везете вахту с работы, в самый раз угостить рабочих горячим чайком.
— Сидевич, если Евгению Никифоровичу идея понравилась, считайте, что у вас будут термосы, — сказал с улыбкой Тонкачев. — Мы с Евгением Никифоровичем водохлебы. Нет ничего лучше горячего чая!
При посадке игримцев опередил вертолет Ми-8 из Уренгоя.
Прибывающих встречал начальник областного управления по добыче газа Малоземов. Он недолго поговорил с Шибякиным, торопливо поздоровался с Луневым и Тонкачевым. Все его мысли были сосредоточены на прилете министра.
Подлетели еще два вертолета, взвихривая винтами снег, и лесная просека стала похожа на аэродром.
Сдвинувшиеся стрелки на наручных часах напугали Малоземова. Он торопливо комкал в руке платок, вытирал катившийся по лицу пот.
Очередной вертолет находился еще за высокими кедрачами и мог появиться через несколько минут, но тяжелый гул движков уже обрушился откуда-то сверху.
Шоферы зеленых «газиков» суетливо задергали свои машины, демонстрируя особое рвение. Малоземов, не обнаружив свою машину на прежнем месте, побежал навстречу заходящему на посадку вертолету Ми-8.
Министр, щурясь от снега, легко сошел по лестнице. Следом спустились прилетевшие с ним товарищи.
Загнанно дыша, Малоземов прерывающимся голосом произнес:
— Здравствуйте, Сабит Атаевич!
— Здравствуй, спортсмен. Все толстеешь? С меня пример не бери. Худеть нам с тобой надо. Врачи так советуют. По утрам непременно делать физзарядку.
— Точно, так советуют!
— Чем порадуешь?
— Сабит Атаевич, все приглашенные по вызову слетелись.
— Прямо высыпка гусей. Только бы сейчас охотиться! — И, пряча улыбку в складках около рта, спросил: — Ты кого высматриваешь? Не взял я областное начальство. Будешь встречать в Медвежьем.
А мы едем туда машинами. Просьбу мою о машинах передали?
— Передали, Сабит Атаевич, но на вертолете быстрее бы.
— По коням, — жестко сказал министр с кавказским акцентом. Прожег черными глазами начальника областного управления. — Привыкли летать без дела. А рабочие на вахтовках пылят летом, а зимой тычутся по сугробам. Хочу с дорогой познакомиться. По сводкам, и прошлом году одели ее бетонными плитами.
«Газики» выстраивались в колонну.
Лунев с Тонкачевым в последний момент успели вскочить в первую подвернувшуюся машину.
— Не потесним?
— Уместимся, — ответил широкоплечий мужчина с крупным лицом. Чтобы не упираться меховой шапкой в брезент, он сидел, опустив голову.
«Надо бы представиться, — подумал Лунев, осторожно разглядывая незнакомых людей. — Ввалились с Тонкачевым и сидим, как сычи!» Машина соскользнула с бетонных плит и запрыгала, как необъезженный конь, по колдобинам. Высоко подлетела вверх и, ударившись колесами, отлетела в сторону.
— Дает шофер! — вскрикнул мужчина в пыжиковой шапке.
— Шофер здесь ни при чем, товарищ журналист, — сказал басом широкоплечий и, не успев опустить голову, ударился в тугой брезент. За первым ударом последовал второй, третий.
— Василий Тихонович, не просади башкой брезент! — засмеялся мужчина в пыжиковой шапке и при очередном подскоке чуть не прикусил язык.
— Мужики, пора знакомиться, — сказал широкоплечий басом. — Шибякин Василий Тихонович, начальник Уренгойской экспедиции. Иван Петрович Рябцев — корреспондент из Москвы.
— Лунев Евгений Никифорович, начальник Березовского объединения. Главный инженер Тонкачев Юрий Иванович.
— Вот и познакомились, мужики, — заулыбался Шибякин. — Вроде роднее стали. — Очередной бросок оборвал его, а когда машина выскочила на твердый наст, продолжал, нахлобучив поглубже шапку: — Торопимся рапортовать об успехах. Не знаю, кто виноват, но я читал в газете о досрочном окончании бетонки. Ваш брат корреспондент так расписал, что завидки взяли. А дороги нет. Кто кого обманул? Подрядники? Или Малоземов? На плохих дорогах уничтожаем машины и гробим людей!
— А вы злой, Василий Тихонович, — сказал Рябцев.
— Станешь злым. — Шибякин не скрывал раздражения. — Слишком много у нас развелось чересчур добреньких и равнодушных. Ни во что не хотят вникать, видят безобразие — терпят. Убивают хулиганы человека, не придут на помощь. Плохая дорога устраивает. Строители отрапортовали — премиальные схватили. Снова берут повышенные обязательства. Кому какое дело, что из года в год обязательства не выполняются. Главное — вовремя объявить себя инициаторами. Брезент, если я прошибу головой, можно зашить, нашлась бы только иголка с дратвой. А вот запасные детали к машине достать труднее. И от первородной нашей лени заранее планируем себе трудности. Убеждаем молодежь, если не пожили в палатках, нет романтики. А романтики потом начинают болеть. Вместо трудностей, о которых мы заранее объявили как о великой милости, нам, руководителям, надо научиться строить добротные дома, клубы, детские сады. Плавательные бассейны и стадионы. Тогда молодые специалисты не побегут. Надо объявлять конкурс по профессиям: для слесарей, сварщиков, операторов, шоферов, пекарей, чтобы действительно выбирать лучших. Прилет к нам молодых специалистов обходится в копеечку. Хорошо, если работник прижился и проявил себя. А то помахал ручкой, поблагодарил за увлекательное путешествие на Север и укатил! Не от хорошей жизни возимся с бичами. Романтиков боюсь, а хорошим рабочим всегда рад. Куда только письма не пишу! Слезно убеждаю: приезжайте, не пожалеете!
Луневу все больше нравился Шибякин. Хотелось встретиться с ним глазами, но тот берег голову и прижимал ее к груди.
Недавно выстроенный комплекс открылся сразу из-за глухой стены кедрачей. На фоне темных облаков контрастно выделялись здания из алюминиевых плит и стекла. Над крышами, как кегли, стояли абсорберы. А сзади них, над тонкой трубой, полоскался на ветру флажком красный огонек.
Министр приказал остановиться. Шагнул в снег и упал. Поднялся и зло постучал каблуком по льду. Не отряхивая с кожаного пальто налипший снег, ждал, когда подъедут остальные машины.
— Отцы-командиры, любуйтесь заводом, — сказал министр с нескрываемым торжеством. Он мог бы рассказать, как отстаивал в Совете Министров проект Медвежьего, сколько приложил усилий, чтобы ускорить развитие открытого месторождения. — После Игрима осваиваем Медвежье. Дворец. — Потер ладонью полные щеки. — Знатный мороз. В Москве осень с дождями, а в моем Азербайджане еще лето. Ветки на деревьях ломаются от яблок и гранатов. А персики какие! — Щелкнул от восторга языком. — Мед, а не персики. Пройдет еще несколько лет, и мы обживем и эту холодную землю. Построим теплицы. Персики не обещаю, но зеленый лук и огурцы с томатами научимся выращивать. Вечная мерзлота дарит нам тепло. Надо его брать… А собрал я вас, дорогие мои, чтобы посмотрели французское оборудование. Обстановка потребовала закупки заводов, чтобы дать скорее стране газ! Медвежье Медвежьим, но пора уже всерьез думать об Уренгое. — Посмотрел на Лунева. — Евгений Никифорович, не обижайтесь. Игрим хорошо поработал, большое вам спасибо, но нужный прирост газа вам уже не обеспечить. Сейчас все силы будут брошены на развитие Медвежьего. Думаю, что Малоземов этого не понял. Дорога до промысла никуда не годится!
Тонкачев впервые видел министра. Поразила его манера разговаривать, подкупающая простота и удивительная зрительная память. Он ни разу не спутал фамилии и не ошибся в имени и отчестве.
— Малоземов, знакомьте с комплексом!
Лунев с Тонкачевым ожидали увидеть в цехе что-то необыкновенное, но оказалось, что все оборудование знакомо: те же абсорберы, фильтры, насосы и датчики. Только ярко раскрашены в разные цвета.
Начальник комплекса, молодой инженер в больших очках, растерянно искал, кого должен приветствовать. Принял Шибякина за старшего. Пересилив страх, назвал свою фамилию, но так тихо, что никто не расслышал. Откашлялся и отрекомендовал представителя фирмы инженера Мишеля Перра.
Высокий сухопарый француз в черном берете улыбнулся, услышав свою фамилию. Сказал что-то переводчице.
Молодая женщина в высокой лисьей шапке повернулась к министру. Она знала его еще по Москве. Начала переводить:
— Месье Мишель Перра считает для себя за большую честь познакомиться с господином министром. Он думал, что встреча состоится в Москве, но господин министр не испугался мороза и сам прилетел в Медвежье. По этому поступку я сужу о его храбрости, По возвращении во Францию Мишель Перра непременно расскажет главе фирмы об этой встрече. Во Франции не каждый инженер удостаивается такой чести — разговаривать с министром. Мишель Перра считает, что совместная работа французских специалистов с русскими рабочими во время пуска помогла установить настоящую дружбу.