— А посему, — молвил Чилли, — следует размышлять, прежде чем действовать. Сейчас я обдумываю некое дело, сулящее немалую выгоду тем, кто за него возьмется. Увы, мой друг, я не могу предложить тебе в нем участвовать, ибо ты слаб, и, несмотря на свое лестное прозвище, не слишком умен…

– Вы хотите вывезти меня из страны?

– Под другим именем, с хорошими документами плюс половина доли. По-моему, это хорошая замена двадцати годам каторги.

— Нам хватит твоего ума! — горячо перебил его коротышка. — Хватит с избытком! Тебе все равно понадобится помощник, готовый в точности исполнить любое указание, и я сгожусь как нельзя лучше. Что же касается силы, тут т прав. Вот если бы наш юный киммериец, этот тигр отваги и скала мышц, присоединился к нам, как в прошлый раз…

– А где доказательства?

— Кстати, что ты о нем слышал? — заинтересовано спросил Чилли.

– Для вас будет лучше поверить мне на слово, старина. Самостоятельно вы вряд ли далеко уйдете.

— Да то же, что и все, — отвечал Шелам, — он спустил немало денег в шадизарских духанах, убил восемь человек, дюжины искалечил, а потом куда-то исчез. Болтают, подался зачем-то в Эр-Шуххру…

– В этом вы правы. О\'кей. Деньги в матросском сундучке на мебельном складе Прайса в Пимлико, на имя Генри Уокера.

— Это, кажется, паршивый городишко, что лежит между Шадизаром и Аренджуном?

Смит в изумлении поднял на него глаза:

— Гнилое место, — сплюнул Ловкач, — уж на что шадизарцы да аренджунцы продувные бестии, но столицей нашей страны воров я сделал бы Эр-Шуххру!

– Вы шутите!

В это время снизу раздался какой-то грохот. Не успел Чилли отправить служанку узнать, что там случилось, как дверь комнат отворилась, и над головами остолбеневших приятелей, отчаянно дрыгая руками и ногами, с ужасным воплем пролетел несчастный Ахбес. Он плюхнулся в дальний угол, вдребезги расколотив дорогую уттарскю вазу, поднялся на четвереньки и, жалобно подвывая, проворно побежал прятаться за шкаф.

– Почему? Они работают с клиентами, которые уходят в дальнее плавание. Я заплатил за пять лет вперед. Даже если его не возьмут вовремя, он в безопасности. Они обязаны держать его еще десять лет, прежде чем что-нибудь с ним сделают, – таков закон.

— Твой пес не хотел меня впускать! — раздался с порога трубный глас.

– А квитанция у вас есть?

Покрытый с головы до ног дорожной пылью, с торчащей из-за левого плеча рукоятью тяжелого аквилонского меча, яростно сверкая синими, как северные озера, глазами, в дверях стоял Конан-варвар собственной персоной.



– Без нее сундучка не получишь.



– Кому вы ее отдали?

3.

– Никому. Она лежит в доме моей матери в Кентише. Среди моих вещей есть старая Библия – из Армии спасения. Квитанция спрятана в корешке книги. Ясно?

Усевшись, киммериец первым делом потребовал вина. Ахбес был извлечен из-за шкафа и отправлен в подвалы: хозяин дома сам горячительного не употреблял, но для гостей держал и аренджунское, и пуантенское, и еще более экзотические напитки. Приказчик удалился, стеная, охая и злобно поглядывая на юного варвара.

– Возможно. Я передам эту информацию Барону.

— И захвати жаренного мяса, сын шакала! — бросил ему вслед киммериец.

— Ты зря его обижаешь, — мягко сказал Шейх Чилли, — он хороший слуга, хоть и приворовывает в лавке.

– А что будет со мной?

— И ты терпишь? — хмыкнул Конан.

– О вас позаботятся. Если все пойдет по плану, они приступят ко второй части операции. Но сначала Барон должен взглянуть на деньги.

— Честолюбивый имеет сотню преданных слуг, мудрый предпочитает одного хитрого. Пожалуй, это стоит записать. А ты, мой друг, не хочешь ли тем временем смыть с себя грязь? Поверь, омовение по утрам не только добрит тело, но и лишает душу груза забот.

– Кто такой Барон? Я его знаю?

В сопровождении служанок Конан удалился в купальню, а хозяин дома пополнил тем временем «Книгу песчинок» еще одним мудрым изречением.

– Этот вопрос вреден для здоровья, старина. – Смит пожал плечами и чуть улыбнулся – легкой, характерной улыбкой. – Может быть, вы случайно встретитесь с ним, а может быть, и нет. Честно говоря, я никогда не узнаю.

Киммериец вернулся в широком полосатой халате, бросил подле себя ножны с мечом и, развалясь на подушках, принялся уплетать за обе щеки жирный курдюк с фасолью, луком и черносливом, лагман с овощами и сладкий рис с шафраном, запивая все это добрыми глотками пальмового вина, несколько приторного, но достаточно крепкого.

Оставшаяся часть путешествия прошла в молчании. Двадцать минут спустя они добрались до перекрестка. Смит замедлил ход.

Щеки служанок пылали, девицы смотрели на юного варвара нескрываемым восхищением.

– Здесь мы расстаемся.

Дорога была видна добрую четверть мили в обе стороны: узкая пустынная лента асфальта, идущая через дикие холмы.

— Что привело тебя в мой дом в столь ранний час? — вежливо спросил Чилли, поддерживая трапезу маленькими горстками рисового зерде. Мяса он избегал.

Хоффа нахмурился:

— Нергал меня привел, — отвечал Конан с набитым ром, — чтобы съели желудочные черви кишки этому прохвосту…

– Что теперь?

— Нергалу? — не понял Чилли.

– Стойте у края дороги, как обычный хич-хайкер. Приблизительно минут через десять вас подберут, если, конечно, наш человек приедет вовремя.

— Кром! — рявкнул варвар, бросая обглоданную баранью кость на устилавший пол иранистанский ковер. — Я говорю о том юнце, который подсунул мне сущих бестий в образе коня и трех собак!

– Куда он едет?

— Юнце?

– Не имею ни малейшего представления. Он спросит вас: «Куда бы вы хотели, чтобы я вас отвез»? Вы должны ответить: «В Вавилон».

— Ну да, о смазливом мальчишке с усиками. Клянусь единственным глазом Бела, следовало их выщипать! В наших землях мужчины скоблят лицо, пока не убьют первую дюжину врагов. А этот змееныш отпустил волосы на губе, с которой еще не стер материнское молоко!

– Что всё это значит, ради всего святого? – заорал Хоффа. – Это что, игра?

— Послушай, — сказал Чилли вкрадчиво, — успокойся и расскажи все по порядку. Наш друг Шелам уже потешил меня своей историей, дума, твоя окажется не менее забавной.

– Зависит от того, как посмотреть, – верно, старина? Он скажет вам, что Вавилон – это для него слишком далеко, но он может немного вас подвезти.

— Забавной?! — Конан сжал кулаки. — Она забавна как танец повешенного! Много я слышал про обманщиков из Эр-Шуххры, но чтобы меня провел мальчишка!..

– А что потом?

Хозяин дома с трудом сдержал улыбку. Варвару едва минуло шестнадцать зим от роду ни один волос не украшал его смуглое лицо, но киммериец уже давно считал себя взрослым мужчиной. Не без оснований, впрочем. Те, кто имел неосторожность выразить сомнения по этому поводу, поплатились здоровьем, а многим и жизнью.

– Не знаю. – Он наклонился и открыл дверцу машины. – Вперед, приятель, и удачи вам!

— Ты говорил что-то о коне и собаках, — осторожно напомнил Шейх Чилли, наблюдая за своим гостей из-под полуприкрытых век.

Минуту спустя Хоффа стоял на обочине дороги, встревоженный и хмурый, и смотрел вслед стремительно удалявшемуся «зодиаку».

Конан отхлебнул вина, вытер губы тыльной стороной ладони, несколько успокоившись после сытной трапезы, поведал следующее.

Все спокойно... Лишь ветер шепчет что-то высокой траве, и внезапно становится темнее от набежавшего на солнце облака. Хоффе было холодно, его пробирала дрожь. Во всех события этого дня был отчаянный оттенок нереальности – что-то напоминающее ночной кошмар.

После того, как они поделили деньги ювелира, он славно погулял в Шадизаре, окруженный преданными друзьями и готовыми на все женщинами, которые, словно пчелы на мед, слетелись на звон его золота. Духанщик Абулетес, равно как и иные содержатели питейных заведений, могли быть довольны: монеты старого скряги с Алмазной улицы вскоре перекочевали в их крепкие сундуки. Впрочем, довольны были и собутыльники, и игроки в кости, и даже жрецы храма Митры, которым варвар пожертвовал с похмелья увесистый мешочек, о чем сейчас весьма сожалел.

Он посмотрел на часы, которые Смит дал ему в вертолете. С момента нападения у «лендровера» прошел час и десять минут. Теперь может случиться все, что угодно. Ветер был холодный, но у него на лбу выступил пот, и он вытер его тыльной стороной ладони. А если какой-нибудь добропорядочный фермер поедет мимо и захочет подвезти его? Что он ему скажет?

— Один жрец стал увещевать меня заходить почаще, — рассказывал Конан, прихлебывая пальмовый настой, — я же всегда считал, что Митре золото вообще ни к чему. Так ему и сказал. Он стал гундосить то-то о благочестии и осторожности, о будущем… Блажен, говорит, тот, кто преумножает богатство на благо себе и богам. Насчет приумножения я согласился и стал думать, как бы распорядиться остатком денег. Тут и послал ко мне Нергал Кривого Ахбара. Вы знаете Кривого Ахбара?

В отдалении послышался шум мотора, а когда он обернулся, машина уже перевалила через гребень холма. Когда она приблизилась, он увидел, что это большая, шестиколесная цистерна, выкрашенная в ярко-красный цвет. Цистерна подкатилась к нему и остановилась. Водитель высунулся из кабины и глянул вниз. Человек с морщинистым лицом, лет шестидесяти, в старой летной куртке и в кепке из твида, седая щетина на подбородке. Он помолчал немного, а потом спросил с явным шотландским акцентом:

— Никогда о нем не слышал, — сказал Чилли.

— А я слышал, но знать его не хочу, сказал Ши Шелам.

– Куда бы вы хотели, чтобы я вас отвез?

— Правильно, — согласился киммериец, — ублюдок этот Ахбар. Нергал по нему плачет. Пили мы с ним у Абулетеса, Кривой мне и расскажи, что появился в Эр-Шуххре некий продавец боевых собак. Собаки эти носят утыканную шипами броню, как немедийские твари, и обучены разным штукам. Хозяина в бою защищают или с другими такими же на майдане дерутся. В Туране такие бои почаще петушиных устраивают. Победитель хорошие деньги получает.

– В Вавилон, – выдохнул Хоффа с облегчением.

— А сам Ахбар откуда прознал о тех животных? — спросил Чилли.

– Ну, это, пожалуй, слишком далеко для меня; Но я м-огу немного подвезти вас.

— Говорил так, словно своими глазами видел, — хмыкнул Конан. — Стало мне интересно, я и отправился в Эр-Шуххру, чтоб ей пусто было. Людей поспрашивал. Отвели меня к продавцу, гляжу — сидит этакое чудо, персик кушает. Щеки румяные, ресницы длинные, как у девицы, тюрбан на голове с перышком и зеленым камнем. На пальцах перстни. Пальцами усы поглаживает. Потолковали. Отец, говори, помер и собак этих ему оставил, а он и знать не знает, что с ними делать, потому продает.

Он открыл дверь кабины и ступил на лестницу, которая вела к горловине цистерны. С одной стороны была стальная квадратная пластина, на которой черной краской было написано: «Опасно! Обращаться с осторожностью. Хлорная кислота». Он дотронулся до потайной защелки у основания пластины, и она открылась.

— Не иначе мор на отцов пошел… — пробормотал Чилли себе под нос. Варвар пропустил его слова мимо ушей и продолжал:

Хоффа вскарабкался и заглянул внутрь. Там было помещение примерно метра два с половиной в длину и метр в ширину, с матрасом. Он кивнул и спросил:

– Как долго?

— Повел меня собак глядеть, они в загоне при гостинице были. Здоровые псы, клыки желтые, на мордах железные маски, а в глазах сметь таится. Свистнул юнец, они лапами землю порыли и ну друг на друга кидаться, только броня зазвенела. Свистнул другим манером — построились в ряд и стали на загородку прыгать. Слуги, что с нами были, в штаны наделали и прочь из сарая. И то сказать, немало я зверья всякого повидал, но таких злобных тварей впервые встретил. Как же, продавца спрашиваю, с ними справляться? А это, говорит, проще простого: они к коню приучены, и тот, кто в седле, – для них хозяин, они за него кого хочешь в клочья разорвут. Пальцами щелкнул, курлыкнул как-то по-особенному, и является тут конь…

– Шесть часов, – ответил водитель. – Света нет, и, боюсь, ты не сможешь курить. Но в термосе есть кофе и сандвичи в коробке из-под печенья. Все, что я смог.

– Можно спросить, куда мы едем?

— Откуда? — испуганно прошептал Ловкач, завороженный рассказом приятеля.

Водитель бесстрастно помотал головой:

— Из тьмы кромешной! — Конан страшно пошевелил растопыренными пальцами. — Ладно, не дрожи, крысеныш, лошадка вышла из соседней загородки. Умный зверь: пока хозяин не кликнул, стоял тихо, таился, как не видел, что псы выделывают. Приучен, стало быть. Мне коняга сразу глянулась: в холке локте шесть будет, грудь широкая, шея крутая, голова маленькая, ноги сухие, на левой задней была отметина, а на огромных копытах когти…

– Это не записано в контракте.

— Что-что? — изумился Шейх Чилли. — Когти? У лошади?!

– Ладно, – сказал Хоффа, – поехали!

— Железные когти, — кивнул Конан, довольный тем, что смог удивить своего знакомого-грамотея. — Никогда о таких не слышал? Я тоже не знал, пока сам не увидел. На бабках железные браслеты надеты, а от них вниз и немного вперед — словно птичьи лапы… Скакать не мешают, а если конь на дыбы встанет да ударит ногой — кольчугу запросто разорвет, и броня рыцарская, пожалуй, не устоит. А как он обучен наносить удары, я сам видел.

Он пролез в люк головой вперед, и когда обернулся, чтобы посмотреть на свет, крышка скользнула на место, погрузив его во тьму. Его охватила паника, в горле пересохло, но тут цистерна тронулась, и ему стало легче. Он лег на матрас, руки под голову. Через некоторое время глаза его закрылись и он заснул.

И киммериец рассказал, что он видел. В сопровождении слуг они отправились за город, и там варвар вдосталь погонял коня по степи. Животное легко слушалось поводьев; собаки неотступно держались рядом. Потом слуга повесил на сук довольно толстого дерева медный щит, а юноша-продавец показал, как следует поднимать коня на дыбы. Удар был так силен, что щит раскололся, а дерево затрещало и рухнуло на землю.

В этот самый момент человек, который назвал себя Смитом, затормозил на главной улице первой попавшейся ему деревушки, вошел в телефонную будку и набрал лондонский номер.

Ему ответила женщина. Голос ее звучал холодно и безразлично:

Настала очередь собак. Слуга метнул копье, один из псов поймал его на лету и легко перекусил зубами. Затем юноша предложил покупателю слегка помахать мечом. Псы окружили киммерийца, и сколько он ни старался достать их клинком, усилия его оказались тщетны: собаки легко отскакивали в сторону, не размыкая при этом круга, и отбежали только по свистку хозяина.

– Всемирная экспортная компания.

Когда стемнело, юнец отвел собак в придорожные кусты, снял с них шипастую броню и приказал лежать. Вскоре на тракте раздался скрип тележных осей и заунывное пение погонщика: пар волов тянула тяжелую повозку с колесами в рост человека.

– Говорит Саймон Воган с Запада.

Черные тени беззвучно метнулись из кустов, раздался негромкий треск, и повозка встала. Погонщик заругался и принялся стегать волов кнутом, но животные только перебирали ногами, не в силах сдвинутся с места. Они фыркали и тревожно мотали головами, чуя собак, которых так и не увидел возница.

Голос не изменился.

Юноша только посмеивался. Дав Конану убедиться, что его псы крепко держат телегу за заднюю ось, он свистнул, повозка вновь покатила по дороге. Ее владелец так никогда и не узнал о причине таинственной остановки, приписав все проделкам мелкой нечисти.

– Рада вас слышать. Как там идут дела?

— Если бы он увидел, кто держал его телегу, тут же окочурился бы со страху, — заключил варвар. — Эти бестии будут пострашнее них демонов.

– Лучше не бывает. Наш клиент в пути. Было что-нибудь в новостях?

— И ты их купил, — сказал Чилли.

– Ни звука.

— А ты бы что сделал на моем месте?

– Затишье перед бурей. Товар найдете в матросском сундучке на хранении в Прайсовском мебельном складе в Пимлико, на имя Генри Уокера. Квитанция в корешке старой Библии Армии спасения среди его вещей в доме матери в Кентише. Не думаю, что милой социальной служащей будет трудно получить ее.

— Держался бы подальше. — Ну да, слышал: следует избегать переправ и не забираться в горы. А по мне так лучше свернуть шею в скалах, ем подавиться сливовой косточкой. Я купил собак и коня.

– Я займусь этим сама.

– Не стоит терять времени. Сейчас почти пять часов. Мебельный склад, вероятно, закрывается в шесть. Можно позвонить им, чтобы убедиться, что они будут открыты к вашему приезду.

— И куда же они делись?

– Доверьтесь мне. Вы все сделали хорошо. Он будет доволен.

— В задницу Нергала они делись! Говорю, меня надули. Этот прохвост с усиками хоть и говорил, что приезжий, а я так думаю — вся его родня из Эр-Шуххры. Выложив деньги, я предложил обмыть сделку. Юнец сказал, что вина не пьет, но компанию поддержит. Мы отправились в духан при гостинице, где я и оставил последние монеты. Многие уже прознали о покупке и старались вовсю, расхваливая мою мудрость и отвагу. Какой-то ублюдок договорился даже до того, что с моими бронированными друзьями можно смело идти в Немедию завоевывать трон Бельверуса. У меня же были другие планы: я собирался отправиться в Аграпур и заработать на собачьих боях побольше денег. Зря собирался.

– Всегда готов к услугам, старушка!

Змееныш сидел напротив и чокался со мной чашкой, в которую не наливал ничего крепче щербета. Мяса он тоже почти не ел, предпочитая фрукты. Впрочем, видел я его недолго: он вскоре откланялся и уехал со своими слугами. А меня потянуло в сон, и я отправился наверх, в свою комнату.

Воган повесил трубку и закурил сигарету, глядя куда-то вдаль. «Что бы мне хотелось сделать с тобой, лапочка!» – пробормотал он мягко, когда возвращался к машине. На губах его играла улыбка.

— Думаю, сон твой был крепок, — негромко молвил Чилли.

Хоффа просыпался медленно и тяжело. Глядя сквозь плотную тьму, пытался понять, где он. Потом вспомнил все и, повернувшись, оперся на локоть. Часы с светящимся циферблатом показывали уже четверть одиннадцатого. Значит, они были в дороге чуть больше пяти часов. Ждать осталось недолго. Он снова лег, подложив руки под голову, и задумался. Он думал о том, как начнет жить заново: настоящая жизнь в местах, где всегда тепло, где светит солнце, а любая женщина – красотка.

— Нетрудно догадаться, — сказал варвар, — ублюдок подсыпал мне в кубок какой-то дряни. Но он слегка просчитался: ночью заслышав внизу шум, я сумел подняться и выйти во двор. Правда, поздно: стена сарая была разломана, рядом валялся слуга с окровавленной головой, кон и собаки исчезли. Перепуганный хозяин гостиницы рассказывал, что, пойдя на двор помочиться, услышал негромкий свист, а потом страшный треск рухнувшей стены. Когда же из пролома метнулись шипастые тени, а за ними – огромный конь, он просто лишился от страха чувств. Его слуга оказался храбрее: бросился ловить лошадь и поплатился за это жизнью. Я хотел было пуститься в погоню, но не мог даже сесть в седло: проклятая отрава все же подействовала.

Его мечтания прервались внезапно. Цистерна начала тормозить. Наконец она остановилась, хотя мотор все еще работал. Люк открылся, и в отверстии появилось лицо водителя – бледная маска на фоне ночного неба.

Конан умолк и снова потянулся за кубком. Ши сидел с открытым ртом, нервно икая. Было слышно, как Ахбес ругается с кем-то в лавке.

– Выходи!

— Да, — сказал наконец Шейх Чилли, — не зря говорят: тигра ловят капканом, рыб — сетью, а золото — кончиком языка…

Ночь была прекрасна. Звезды до самого горизонта, правда, вот луны не было. Хоффа стоял на краю дороги, потягиваясь, пытаясь размять затекшие мышцы, а водитель опустил крышку люка на место.

— Это ты о чем? — насторожился варвар.

– Что теперь? – спросил Хоффа.

— Просто поговорка И не совсем верная: к языку надобно кое-что еще. Об имени ловкого юноши я не спрашиваю, оно, конечно, выдуманное.

– С другой стороны шоссе есть дорога, ведущая на гору. Жди там. За тобой приедут.

— Да я его и не спрашивал, — буркнул киммериец, — он показал товар, я отдал деньги… Три тысячи подземных демонов! Змееныш дорого заплатит за обман, когда я его найду!

Прежде чем Хоффа смог что-либо ответить, водитель оказался в кабине. Раздалось шипение воздуха – шофер отпустил тормоза, – и цистерна укатила в темноту. Хоффа проследил, как хвостовые огни исчезли во тьме, поднял свой рюкзак и двинулся через шоссе. Дорогу он нашел сразу и стоял там, уставившись в темноту, думая о том, что ждет его дальше. Неожиданно раздался голос, который заставил его вздрогнуть:

— Надеешься найти? — вкрадчиво спросил хозяин дома.

– Куда бы вы хотели, чтобы я отвезла вас? – Голос был женский, с йоркширским акцентом.

— Достану с Серых Равнин! Я кое о чем порасспросил Ахбара. Кривой клялся Белом, что юнец дал ему десять золотых за то, чтобы найти покупателя, но больше он ничего не знает. Думаю, врал. Улизнул от мен ублюдок, а то, глядишь, порассказал бы еще чего. Абулетес, у которого повсюду глаза и уши, тоже не слышал ни о псах в рыцарских доспехах, ни о конях, которые прошибают копытом стену. Правда, он сказал, что в округе померли недавно два небесных отца семейств: судья Раббас в шадизарском предместье, но у него никогда не было боевых собак, и еще какой-то землевладелец Аддемекар, но у того осталась только дочь…

Он попытался разглядеть ее, прежде чем ответил:

– В Вавилон.

— Думаю, ты не там ищешь, — перебил Чилли варвара. — Твой юноша наверняка не здешний и сейчас уже далеко вместе со своими животными и твоим золотом.

– Это для меня слишком далеко, но я могу немного подвезти вас.

— Значит, я зря к тебе пришел, — сказал Конан. — Наслушался сплетен, что ты многим помог восстановить справедливость.

Она подошла ближе, ее лицо в темноте было просто светлым пятном. Женщина повернулась и, не говоря ни слова, пошла в гору. Хоффа последовал за ней, спотыкаясь о камни. Он выспался, но все же чувствовал себя усталым. Это был длинный и трудный день, а где-то впереди его ожидали пища и постель.

— Смотри на это дело как настоящий мудрей, — сказал Чилли, — боги послали тебе богатство, боги его и взяли. Стоит ли расстраиваться? Да и мало ли золота плавает вокруг — только протяни руку…

Они прошли примерно с полмили, все время поднимаясь. Хоффа видел холмы по обе стороны дороги и чувствовал холод ледяного ветра. Потом дорога повернула вниз, и он увидел в ложбине рядом с ручьем фермерский домик, в окне которого горел свет.

— Не темни, — сказал варвар, — выкладывай, что на этот раз задумал. Если боги захотят, они сведут меня с обидчиком, тогда я отомщу. А пока у меня есть время.

Собака глухо залаяла, когда его спутница открыла калитку и повела через вымощенный булыжником двор. Они уже подошли к входной двери, когда та внезапно открылась и на пороге, как в раме, освещенный светом лампы, появился мужчина с дробовиком в руках.

— Ты не мог решить лучше, — усмехнулся Чилли. — Дело же, которое я предлагаю, касается упомянутого тобой покойного Раббаса. Есть у меня клиент, которому судья кое-что задолжал. Справедливости ради я обещал вернуть долг за четверть всей суммы. Сделаем вот что…

– Значит, ты нашла его, Молли?

Впервые Хоффа смог разглядеть девушку. Он с удивлением обнаружил, что ей не больше девятнадцати лет, глаза беспокойные и вид такой, словно она уже очень давно не улыбалась.

И автор «Книги песчинок» изложил Конану и Ловкачу Ши свой план.

– Я еще буду вам нужна сегодня? – спросила она каким-то странным, невыразительным голосом.

Когда он кончил говорить, Ши сказал, что не любит кладбища.

– Нет, девочка, иди спать. Загляни к матери. Она спрашивала о тебе.

Киммериец заметил, что на кладбища ему плевать, но хотелось бы знать, велика ли будет его доля.

Шейх Чилли заверил, что доля будет достаточно велика.

Девушка скользнула в дом, а он прислонил дробовик к стене и пошел навстречу, протянув руку:

— Но для твоей затеи нужны четыре человека, — сказал Конан, — а нас только трое.

– Приятно познакомиться, мистер Хоффа. Я – Сэм Кроутер...

— Четвертым будет Ахбес, — сказал Шейх Чилли, — он все равно подслушивает под дверью.

– Значит, вы знаете, кто я?



– Весь вечер по радио только о вас и говорят.



– Есть ли шанс, что они узнают, где я?

4.

Кроутер хихикнул:

Дом судьи Раббаса был лучшим в северном шадизарском предместье. Два его этажа, построенные из белого камня, были украшены затейливой лепниной, кое-где отвалившейся, но все еще роскошной. Над входом висела жестяная вывеска с изображением весов, кривого меча и свитка, долженствующих олицетворять справедливость, кару и закон. Четыре стрельчатых окна выходили во двор, и под каждым стояло по гипсовой вазе. Посреди двора с пыльными кустами акаций печально журчал небольшой фонтан, что говорило о состоятельности владельца: чистая вода в Заморе стоила немалых денег.

– Вы в трех с половиной сотнях миль оттуда. Им и в голову не придет искать вас здесь, можете быть уверены.

Дом судьи был погружен в траур. Гирлянды черных бумажных цветов колыхались на фасаде, тяжелые шторы закрывали окна, а во дворе нанятые родственниками покойного плакальщицы добросовестно вырывали клочки волос из ритуальных париков и мазал лица кармином, изображавшим кровь. Горестные вопли неслись к вечереющему небу, распугивая ворон и галок.

– Уже кое-что, как я полагаю, – вздохнул Хоффа. – И что теперь? Начинаем вторую фазу?

Народ тянулся к парадному входу, спеша выразить соболезнования и в последний раз взглянуть на мертвое лицо, еще вчера наводившее трепет, ибо судья Раббас славился на всю округу своей неумолимостью к тяжущимся, извлекая для себя одинаковую выгоду как из стороны виновной, так и правой. «Ответчик платит за то, что не прав, а истец платит аза то, что не прав ответчик» — такова была любимая поговорка почтенного законника.

– Мне звонили из Лондона примерно час назад. Все идет как по маслу. Вам больше не о чем беспокоиться, мистер Хоффа. – Он обернулся и позвал через плечо: – Билли, где ты, Билли? Тебе пора!

Человек, появившийся в дверном проеме, был огромен. В нем было около двух метров роста, плечи и руки гориллы и огромное тощее лицо. Он бессмысленно улыбался, и в уголках губ скопилась слюна. Он неуклюже вышел во двор.

За глаза щуплого Раббаса называли Козлиным судьей. Прозвище это прилипло к нему с молодости, когда он только получил судейскую шапку из рук шадизарского наместника. Причиной тому были два кума, Кариб и Ассарх, поймавших ничейную животину где-то в поле. Козел был старый, весь в репьях и с обломанным рогом, но каждый из кумовьев счел долгом втайне от другого прийти к судье и дать ему двадцать монет, чтобы животное присудили ему. Когда они явились на суд со своей бородатой находкой, Раббас задал только один вопрос: сколько стоит их животина? «Сорок монет!» — не сговариваясь, воскликнули Кариб и Ассарх. «Тогда я не понимаю, о чем вам судиться, — сказал Раббас, — каждый из вас дал мне по двадцать золотых. Считайте, то вы уступили козла мне». Спорщики растеряно посмотрели друг на друга. Они ничего не поняли, но каждый втайне был рад, что животное не досталось другому. Это блестящее решение, достойное древних мудрецов, получило широкую огласку. Народ спрашивал кумовьев, куда девалась их находка, и, слыша неизменный ответ: «Козла съел судья», очень потешался.

Кроутер похлопал его по плечу:

С тех пор прошло немало зим. Прослышав о безвременной кончине Раббаса, Кариб и Ассарх поспешили в белокаменный дом, чтобы отдать последний долг столь мудрому и уважаемому человеку.

– Хороший парень, Билли. Пошли, надо сделать работу. – Он обернулся и улыбнулся: – Сюда, мистер Хоффа.

Внутри квадратного зала, посреди которого, засыпанный цветами и ветками жимолости, лежал на возвышении почтенный Раббас, толпилось множество народу. Были здесь осанистые торговцы со скорбными, блестящими потом лицами, домовладельцы в полосатых халатах и мягких туфлях, несколько менял, два сотника с подвязанными для выправки животами, четыре чиновника в черном, присланные шадизарским наместником, и народ более мелкий, включая и таких, кого одолевали блохи, и кто пришел не столько выразить соболезнования, сколько поживиться на дармовщинку горстями риса с изюмом из стоявших вдоль стен широких оловянных чаш.

Он пошел с ними через двор. Впереди – хозяин, Хоффа следом, Билли замыкал шествие. Кроутер открыл калитку и прошел в маленький внутренний дворик. Единственное, что в нем было, – это старый колодец, окруженный круглой кирпичной стеной примерно в метр высотой.

Хоффа шагнул вперед и спросил:

Все эти люди гуськом двигались по залу, стеная и всхлипывая, украдкой бросая взгляды на длинный раббасов нос, торчавший и цветов, словно горный пик из подножного леса. Потоки слез не иссякали: многие еще во дворе добросовестно натерли глаза луком.

– Что теперь?

Кариб и Ассарх шли среди прочих, негромко переговариваясь. Ассарх только что вернулся из Аренджуна, где был по торговым делам, и не знал еще, какие причины побудили судью отправиться на Серые Равнины раньше срока. Кариб шепотом передавал сплетни.

Ответом ему был оглушающий удар сзади, нанесенный с такой чудовищной силой, что его позвоночник переломился, как гнилая палка.

Седьмицу назад, рассказывал он, неподалеку от предместья охотился со своими соколами некий молодой вельможа, и одна ловчая птица сели на спину верблюда, принадлежавшего какому-то земледельцу. Вельможа, видимо, ради смеха, объявил верблюда своей охотничьей добычей. Земледелец шуток не понимал и пригрозил пожаловаться судье. Тогда юноша вспомнил о сословной гордости и действительно забрал животное. Земледелец пожаловался Раббасу. Раббас вынес решение в пользу высокородного господина, каковой господин ни в каких решениях вовсе не нуждался и на суд, естественно, не явился. Бывший владелец верблюда впал в гнев и публично пригрозил судье расправой. Ему дали плетей и отправили в родное селение. А пару дней назад кто-то прислал судье горшок бекмеза. Отведал ли Раббас угощенье, доподлинно не известно, только налился он черной желчью и быстро умер. Землевладелец уже схвачен и отправлен в подвалы светлейшего Эдарта, а все жители предместья скорбят и льют слезы.

Он лежал, корчась на земле. Кроутер пошевелил его носком сапога:

Однако горький плач — удел женщин, мужское же население предместья отдавало дань покойному судье и иным образом. В конце зала стоял широкий стол, крытый бархатной скатертью с золотыми позументами, и на нем громоздились штуки шелка и парчи, тонкого сукна и Вендийского патола, резные шкатулки из сандалового дерева для украшений и бетеля, серебряные чаши и кувшины с чеканными узорами и кожаные мешочки, полные монет. Люди победней клали на скатерть медные деньги, справедливо полагая их не слишком высокой платой за предстоящее угощение на завтрашних поминках.

– Туда его, Билли!

Приближаясь к столу, Кариб и Ассарх ревниво поглядывали друг на друга. Оказавшись возле груды даров, каждый полез за пазуху и извлек свои подношения. Это были две совершенно одинаковые фарфоровые чашки, купленные кумовьями в Шадизаре у лавочника Ши Шелама.

Хоффа был все еще жив, когда летел в колодец головой вниз. Пока он летел, его тело дважды ударилось о кирпичную кладку, но он не чувствовал боли. Как ни странно, его последней мыслью было то, что Хаген оказался прав. А потом холодные воды сомкнулись над ним и он провалился во тьму.

По обе стороны от стола на обитых золотом шелком пуфиках сидела два сына покойного. Старший, Бехмет, длинный и тощий, с отцовским носом на угрюмом лице, скорбно кивал головой, отвечая на соболезнования. Младший из братьев, которого звали Аюм, был румян и славился своей жадностью. Он то и дело поглядывал на подношения и теребил толстыми пальчиками несколько волосков на своем лоснящемся подбородке.

Когда кумовья, возложив дары и отвесив братьям поклоны, уже направлялись через зал к выходу, жрец, бубнивший что-то в изголовье покойного, громко возгласил о конце прощания. Это значило, что Козлиному судье предстояло теперь отправиться в последний путь на шамашан, где тело его с последними лучами солнца предадут огню.

Народ загомонил и хлынул на двор, где уже стоял огромный, украшенный черными цветами, задрапированный траурной кисеей паланкин. Многие побросали дары рядом с рисовыми чашами, опасаясь не оставить последнюю взятку покойному. Бехмет возложил на веки судьи круглые медальоны, залитые медом и воском — дабы мертвый не слишком пугался существ, ожидавших его душу на Серых Равнинах – потом воздел руки и принялся выкрикивать необходимые жалобы. Аюм полез было пересчитывать подношения, но, получив от старшего брата затрещину, присоединился к его стенаниям.

Глава 2

Четверо чиновников в черных кафтанах, отдавая последний долг городских властей, подняли носилки с телом и вынесли через парадные двери.

Полицейские и воры

Во дворе, тем временем, помимо плакальщиц и тех, кто вышел из дома, скопилось множество иного народа, охотчего до всяких зрелищ. Появление носилок было встречено горестными воплями и обнажением голов.

Прогудел гудок, и поток рабочих начал выливаться из здания «Лонсдейл металз». В кафе, расположенном напротив заводских ворот, Пол Шавасс встал и сложил газету. Он едва дождался этого момента и теперь быстро пересекал улицу.

— Как они убиваются, брат, — молвил Аюм на ступеньках крыльца.

Главный вход был блокирован шлагбаумом, который не пропускал ни одной машины, пока ее не проверит вооруженная охрана. Рабочие пользовались боковой калиткой и, толпясь, медленно протискивались в нее с непристойными замечаниями и добродушными шуточками.

— Нашего отца уважали, — отвечал Бехмет.

Одетый так же, как они, в коричневую спецовку и кепку из твида, Шавасс смешался с толпой, двигаясь против основной массы людей. Когда он протискивался мимо них, его несколько раз добродушно обругали, но мгновение-другое – и он был уже внутри двора. Бросил взгляд в окошко охраны, заметил троих за столом, кофе и сандвичи и овчарку в углу.

— Уважали и любили, — хихикнул Аюм, — попробуй, не залюби…

Рабочие все еще двигались к воротам, а Шавасс быстро прошел к главному корпусу и спустился в подземный гараж. Прошлую ночь он провел, склонившись над планом здания С-2, пока тот не запечатлелся в его сознании так, что он мог передвигаться совершенно уверенно.

— Молчи, дурак, — злобно шепнул старший, — лучше послушай этот плач и стоны: они идут от самого сердца. Вон тот человек просто катается по земле и рвет на себе волосы…

Несколько механиков еще болтались в гараже. Не обращая на них внимания, он поднялся по пандусу, миновал ряд машин, стоящих в грузовом дворе, и нажал кнопку служебного лифта. Минуту спустя он уже поднимался на третий этаж.

Действительно, возле фонтана кто-то столь самозабвенно предавался горю, что привел в изумление не только братьев, но и всех собравшихся. Катавшийся в пыли человек был хорошо одет, но вовсе мне жалел ни платья, ни своих редких волос, которые, в отличие от париков записных плакальщиц, были явно собственными. Рядом с ним на корточках сидел мужчина помоложе, стараясь ласковыми речами унять безумца.

— Я что-то не видел их в доме с подарками, — сказал алчный Аюм.

Он вошел. Было очень тихо, и Шавасс постоял, прислушиваясь, прежде чем двинуться дальше по коридору. Дверь в кассу была третьей от конца, на ней висела табличка: «Посторонним вход воспрещен». Он взглянул на нее мимоходом, повернул за угол и открыл дверь с надписью: «Пожарный выход». Бетонная лестница уходила в темный колодец, а слева у стены он нашел то, что искал, – распределительный щит.

Брат не успел ответить: молодой мужчина, словно заслышав эти слова, поднялся и, прижимая к груди небольшой сверток, направился к крыльцу. Его бородка была выкрашена в приятный желтый цвет и хорошо завита, а верхняя губа чисто выскоблена.

Коробки с пробками были аккуратно пронумерованы белой краской. Он повернул ручку коробки номер десять на выключение и вернулся в коридор. Постучал в дверь кассы. Это был опасный момент.

Приблизившись, он вежливо поклонился и сказал мягким голосом:

По его информации, служащие обычно уходили на обед между двенадцатью и часом. В кассе оставался лишь главный кассир.

— Примите мои искренние соболезнования, ты, достопочтенный Бехмет, и ты, не менее достопочтенный Аюм. Мы ехали издалека и опоздали возложить свои дары вместе со всеми. В знак нашего искреннего уважения примите это скромное подношение.

Но в этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Уж если он чему и научился за семь лет службы в Бюро – так это осторожности. Кто-нибудь всегда мог захватить сандвичи с собой. С парой человек он справится, но если их окажется больше – вот тут ему придется туго. Вообще-то это было не так важно. «В конце концов все будет как надо», – подумал он и криво усмехнулся.

Он развернул белую материю и подал Бехмету небольшую калебасу — сосуд из выдолбленной тыквы с деревянной крышечкой.

Глазок на двери открылся, и посетитель заметил, что на него смотрят.

Те, кто стояли поближе, удивленно вздохнули: столь ничтожный дар не осмелился бы поднести наследникам судьи и последний нищий.

– Мистер Крэбтри? – осведомился Шавасс. – Я из отдела технического обслуживания. На этаже частичное выключение электричества, и я проверяю все комнаты, чтобы найти причину неисправности. У вас все в порядке, сэр?

— Э-эта что же ты тут, э-та что же такое… — начал было Аюм. В его жидких глазках мелькнуло некое подобие гнева.

– Минутку. – Глазок закрылся, послышалось звяканье цепочки, дверь открылась, и оттуда выглянул маленький седой человек. – Похоже, света нет совсем. Входите!

Бехмет поднял крышечку и сунул в калебасу свой длинный нос. Серое лицо старшего из братьев вдруг порозовело, нос жадно зашевелился, губы зачмокали. Когда он вновь взглянул на дарителя, в зрачках его метались непонятные искры.

Шавасс вошел, отметив, что они в комнате одни. Крэбтри снова принялся запирать дверь и накидывать цепочку. Ему было под шестьдесят, и он носил очки в золотой оправе. Он обернулся, и когда увидел перед собой дуло пистолета 38-го калибра, в ужасе расширил глаза. Плечи его ссутулились, он съежился и, казалось, стал еще меньше.

Отдав тыкву слуге, Бехмет милостиво кивнул головой и, обращаясь к мужчине с желтой бородкой, важно изрек:

Шавасс подавил приступ раскаяния и легко похлопал кассира стволом по щеке:

— Каждый подарок, поднесенный от чистого сердца, — отрада в нашем горе. Как звать тебя, уважаемый, и кто тот человек на земли возле фонтана?

– Делайте, что я вам скажу, и останетесь целы – понятно?

— Мое имя Дарбар, — отвечал незнакомец, — а человек на земле — мой отец Ахбес.

Крэбтри кивнул, а Шавасс достал из кармана спецовки наручники и указал ему на стул:

— Я вижу, горе его велико. Твой отец знавал нашего?

– Садитесь и держите руки сзади!

— Отлично знавал, почтеннейший, можно сказать, они были друзьями. Разве господин Раббас никогда не рассказывал вам об Ахбесе из Аренджуна?

Застегнул наручники, веревкой привязал лодыжки кассира к стулу и присел перед ним на корточки.

— Никогда, — встрял Аюм, подозрительно оглядывая желтобородого.

– Так удобно?

— Мы, действительно, ничего не слышали о твоем отце, — сказал Бехмет. — Но это не удивительно: судья имел много друзей и не всегда посвящал нас в свои дела.

— Увы! — горестно вскричал Дарбар. — Значит, вам ничего не известно о долге почтенного Раббаса моему родителю. Видно, такова воля богов, и ничего тут не поделаешь.

И, обернувшись в сторону все еще лежавшего в пыли родителя, громко крикнул:

— Пойдем, отец, не будем мешать людям!

— Погоди, — растеряно сказал Бехмет, хотя желтобородый и не думал никуда уходить. — О каком долге ты говоришь?

— Да, о каком это долге ты тут нам заливаешь? — вякнул и младший брат.

— Если вам ничего не известно, — печально сказал Дарбар, — я не стану докучать своим делом. Тем более, когда отец ваш готов отправиться в последний путь.

Чиновники уже уместили носилки с телом судьи в черном паланкине. Жрецы доставали из холщовых сумок длинные витые свечи, готовясь сопровождать покойного на шамашан.

— Это какой-то прохвост, — шепнул Аюм на ухо братцу, — пусть убирается.

Тот, похоже, уже пришел в себя и слабо улыбнулся:

— Ты забываешь, что я должен принять судейскую шапку по наследству, — тихо и раздраженно отвечал Бехмет, — что скажут люди, если я сейчас не решу это дело по справедливости?

— Люди ничего не скажут… — начал Аюм, но старший брат прервал его нетерпеливым жестом.

– Относительно.

— Пусть подойдет твой отец, — обратился он к желтобородому, — и все нам расскажет.

Шавасс оттаял.

Ахбес тут же вскочил с земли и, прихрамывая, побежал к крыльцу. Остановившись подле, он отвесил братьям глубокий поклон и, размазывая по грязным щекам обильные слезы, заговорил:

– Вы выплачиваете рабочим от сорока до пятидесяти тысяч фунтов – в зависимости от сверхурочных. Какова сумма на этой неделе?

— Горе, какое горе постигло всех нас, несчастных! Какого достойного человека мы потеряли! Я потерял лучшего друга, а вместе с ним много денег, почти все, что у меня было…

– Сорок пять тысяч, – ответил Крэбтри без малейших колебаний. – Или, если взглянуть по-другому, это больше полтонны веса. Я не думаю, что вы сможете далеко уйти.

— Не надо, отец, — скорбно вставил Дарбар.

Шавасс усмехнулся:

— Нет, я скажу, раз почтенный Бехмет желает меня выслушать. Мы с почтенным Раббасом торговали, поставляли ему специи, хлопок и зерно. Он когда заплатит, когда нет — все на доверии. Уважаемый человек, судья… Думали, после сочтемся. Не довелось! За ним накопился долг, большой долг, и вот теперь я и мой сын разорены, как есть разорены!

– Посмотрим, ладно?

И он снова залился слезами.

В этой комнате деньги были везде. Часть еще была в пачках, с банковской оберткой, остальные по большей части были уже разложены по конвертам, лежащим на деревянных подносах. Дверь сейфа была открыта настежь, внутри стояла тележка, а в ней – несколько денежных мешков, судя по весу, с серебром и медью. Он сбросил мешки, подкатил тележку к столу, смахнул туда пачки банкнотов и конверты с деньгами вперемешку. Крэбтри был прав – тяжесть получилась изрядная, хотя на то, чтобы ее собрать, он потратил всего три минуты.

Народ, толпившийся во дворе, слушал, затаив дыхание. Козлиный судья, как и многие государственные мужи, помимо основных обязанностей умножал богатства свои торговле, так что в речах неведомого Ахбеса не было ничего необычного.

Он толкнул тележку к двери. Крэбтри сказал:

Жрецы нетерпеливо поглядывали то на крыльцо, то на клонившееся к окаему солнце.

– Не знаю, известно ли это вам, но у нас много заказов от Королевских Воздушных Сил. Поэтому у нас солидная система безопасности.

— А велик ли долг? — спросил Бехмет, что-то обдумывая.

– Тем не менее я здесь, а?

— Не надо, отец, — снова сказал Дарбар.

– Но вам не уйти с полутонной банкнотов. И ни одна машина не выйдет из ворот, пока ее не проверят. Это задача, над которой вам следовало подумать заранее.

— Двести тысяч, — сказал Ахбес, всхлипывая, — и еще одна маленькая шкатулка…

– Жаль, у меня сейчас нет времени обсуждать все это, – сказал Шавасс. – Не забудьте купить вечернюю газету. Они обещали напечатать решение.

— Как же! — завопил тут Аюм, забыв о приличиях. — Двести тысяч! Может, тебе еще и верблюдов отдать?!

— Такие деньги должны быть записаны в книгах, — сказал старший брат, неприятно удивленный названной суммой.

Он достал большой кусок пластыря и заклеил кассиру рот, прежде чем тот смог ответить.

— Я же говорил: ничего не получится, — горестно пробормотал желтобородый.