— Почему от Ваньки? Я беременна от Левы. Ты знаешь Леву?
— Леву? Знаю… Как минимум, троих.
— Неважно. Все — один другого стоят… Короче, я обожаю Ваньку. Ванька сказал, что устроит меня на работу. Он женился. Кстати, ты знаком с этой бабой? Ей, говорят, лет двести.
— Рашель, извини, на два года моложе тебя.
— Ну, значит, сто. Какая разница?.. Мне Лева говорит — рожай. Его жене недавно вырезали почку. Деньги кончились. Контракт со мной не продлевают. Ванька обещал работу. Ты моя последняя надежда.
— В смысле?
— Я должна переодеться. Дай мне свой халат или пижаму.
— У меня нет халата и пижамы. Я, как ты, вероятно, помнишь, сплю голый.
— Какая мерзость! — слышу. — Ладно, завернусь в простыню. А ты пока купил бы мне зубную щетку. У тебя есть деньги?
— На зубную щетку хватит…
В холле я увидел знаменитого прозаика Самсонова. Они с женой Рашелью направлялись в бар. Могу добавить — с беззаботным видом.
А теперь вообразите ситуацию. Я — анкермен, ведущий. Прилетел в командировку. Остановился в приличной гостинице. Скучаю по жене и детям. И вдруг, буквально за одну минуту — такое нагромождение абсурда. На моем диване, завернувшись в простыню, сидит беременная женщина. Причем беременная черт знает от кого. Сидит и обожает Ваньку. А он направляется в бар с красивой женой. А я несу в кулаке зубную щетку для этой фантастической женщины. И конца беспокойству не видно.
Захожу в свой номер. Тася спрашивает:
— Ну что?
Протягиваю ей зубную щетку.
— Так я и знала. Ты купил, что подешевле.
— Я купил то, что было. Неужели даже зубные щетки бывают плохие или хорошие?
— Еще бы. Я предпочитаю датские.
— Не ехать же, — говорю, — специально в Копенгаген.
Тася машет рукой:
— Ладно. Я тут кое-что заказала. Кстати, у тебя есть деньги?
— Смотря на что. Может, ты заказала ведро черной икры?
(Я знал, что говорю.)
— Почему — ведро? Две порции. Ну, и шампанское. Ты любишь шампанское?
— Люблю.
— Кураб дазах.— Видимо, эти слова Мораддина были одним из тайных паролей, потому что лицо десятника, за спиной которого маячили еще четверо вооруженных туранцев, недоуменно вытянулось. Сделав паузу, полугном чуть поклонился офицеру, и сказал:
— В молодости ты пил ужасную гадость.
— Бывало…
— Мое имя… Сах-ад-Дин, капитан хэрда Аграпура.— Он ткнул рукой в стоявшего рядом Конана, добавив: — Этот человек со мной. У нас свободный проход через посты.
Появился официант, толкая изящный столик на колесах. Тася с ним кокетничала, завернувшись в простыню. И, кстати, подпоясавшись моим французским галстуком.
Десятник помолчал, оглядывая подозрительных субъектов, а потом медленно и тяжело произнес:
— Пароль изменен шесть дней назад. Капитан хэрда его величества не может не знать об этом… Говори правду, недомерок, кто ты такой и почему используешь чужое имя?
Потом мы выпили. Потом звонили в Кливленд неведомому Леве. Тася говорила:
— Я в Лос-Анджелесе… С кем? Что значит — с кем? Одна… Допустим, у подруги. Ты ее не знаешь, она известная писательница.
Офицер едва заметным движением руки дал понять своим, что задержаны необычные и вызывающие сомнения люди. Стражники, выступив из полумрака переулка и обнажив оружие, встали по сторонам, закрывая Конану и Мораддину путь к отступлению. Киммериец еще раз убедился в незаменимости нового напарника. Конан едва успел выхватить меч из ножен за спиной и пронзить солдата, имевшего неосторожность приблизиться к варвару на расстояние удара — а Мораддин за это время голыми руками уложил двоих стражников, а затем и офицера.
И затем, повернувшись ко мне:
— Джессика, хани, сэй гуд найт ту май френд.
Первый беззвучно отлетел к стене купеческого дома, пораженный молниеносным ударом под ребра справа, второго Мораддин завалил на землю в прыжке, сломав ему шею странным приемом — локоть полугнома ударил туранцу в левый угол нижней челюсти, а вторая его рука в этот же момент коснулась правого виска стражника, в результате чего голова неестественно вывернулась и послышался короткий, но ясно различимый хруст позвонков. Мигом позже подошва сапога бывшего гвардейца Илдиза соприкоснулась с физиономией десятника. Конан искренно удивился, увидев, как офицер падает на мостовую, прижав обе руки к глазнице, из которой хлынула кровь вперемешку с содержимым глазного яблока. «Не забыть бы спросить, что за мастер его обучал,— мелькнуло в голове у киммерийца. Если этот парень где-то поблизости…»
Я пропищал:
— Эти твои,— отвлек его голос Мораддина, но Конану указания не требовались. Остолбеневшие при виде мгновенной гибели командира солдаты были не в силах даже поднять саблю, не то что оказать киммерийцу достойное сопротивление. Его меч беззвучно мелькнул в воздухе, задев двух оставшихся стражей в самые уязвимые места на шее, и те, захлебываясь своей кровью, рухнули на плиты, коими была вымощена улица.
— Гуд найт.
Тася говорила с Левой минут двадцать. Даже на кровать прилегла.
— Какая досада, что изменили пароль,— с искренним сожалением в голосе сказал Мораддин, мрачно оглядывая поле боя.— Если бы все оставалось как прежде, они ушли бы живыми. Хотя… хорошо уже и то, что о новом пароле не вспомнили те, кого мы встретили раньше, пока ехали сюда. А то неприятности начались бы куда раньше!
Потом в коридоре раздался шум. Возвращались откуда-то мои коллеги. Я узнал хриплый голос Юзовского:
— Русский язык, твою мать, наше единственное богатство!..
Конан нагнулся над десятником, уже не подававшим признаков жизни и, внимательно изучив в свете уличного фонаря странную рану на его лице, в недоумении повернулся к полугному.
Тася говорит:
— Я бы с удовольствием выкупалась.
— Слушай, а как ты это… Сапогом?
— Есть душ.
— Тут, в принципе, должно быть море.
— Неужели никогда не видел? — изумился Мораддин, и выставил вперед правую ногу.— Посмотри на носок.
— Точнее, океан.
Затем я услышал:
— Ну и дела,— выдохнул киммериец, выпрямившись после внимательного осмотра необычной обуви своего спутника. Из подошвы мягкого сапога Мораддина выглядывало меньше чем на ноготь острие темной стальной иглы. А когда тот по особенному стукнул каблуком о камень, игла вдруг выскочила почти на ладонь вперед и тут же вновь исчезла.
— А помнишь, как мы ездили в Солнечное?
— А внутри иголки — узкий канал с ядом,— как бы невзначай заметил коротышка.— Ладно, давай пока оттащим их вон к тому сарайчику.
Предложение было совершенно верным — не следовало оставлять следы своей бурной деятельности всего в двух шагах от возможного убежища. Дом Стейны, после того как Радбуш захватил там киммерийца, все еще оставался под подозрением.
* * *
Тася подошла ко мне в университетской библиотеке. Она была в кофточке с деревянными пуговицами. Знакомые поглядывали в нашу сторону.
Убедившись, что поблизости, кроме них, никого нет, варвар вместе с Мораддином мигом перетащили все пять трупов в переулок к огороженному невысоким и редким заборчиком сараю, и забросали их сеном, которого нашлось достаточно для воздвижения туранским воинам небольшого и недолговечного надгробного памятника в виде округлого стожка. Из главного входа в заведение Стейны высунулся вышибала, не столь давно избитый Конаном, и киммериец, сочтя за лучшее не попадаться лишний раз на глаза, увлек Мораддина в узенький проход меж домами, где находился задний вход для кухарок и торговцев. Неожиданно для Конана дверь оказалась запертой.
И вот она сказала:
— Поехали купаться.
— Сейчас?
— Как негостеприимно,— хмыкнул он, дергая за ручку.— А я ведь предупреждал, что приду.
— Вскрыть? — поинтересовался Мораддин, оценивающим взглядом окидывая замок.— Мне не сложно.
— Да ну…— отмахнулся Конан.— У нас в Киммерии делают вот как…
— Лучше завтра. Если будет хорошая погода.
Одного пинка оказалось достаточно, чтобы дверь, испуганно хрустнув, распахнулась, повиснув на одной петле, а вылетевший из пазов засов с глухим лязгом отлетел в коридор.
Я подумал — а сегодня? Чем ты занята сегодня?
— Хорошая страна Киммерия,— вздохнул Мораддин.— Только теперь дверь чинить придется.
И снова я целый вечер думал о Тасе. Я утешал себя мыслью: «Должна же она готовиться к зачетам. И потом — не могут люди видеться ежедневно…» При этом я был совершенно уверен, что видеться люди должны ежедневно, а к зачетам готовиться не обязательно.
— Брось! — поморщился Конан, затаскивая спутника в полутемный коридор.— Сейчас наверх, на второй этаж. Познакомлю тебя с хозяюшкой.
Наутро я первым делом распахнул окно. Небо было ясное и голубое.
Мораддин покорно прошел за варваром по узкой лесенке, затем по скрытому от гостей проходу для прислуги, и, наконец, бесшабашная парочка оказалась возле покоев Стейны. Конан приложил ухо к двери, после недолгого раздумья решил, что хозяйка сейчас не занята и помешать обслуживанию какого-нибудь важного и степенного гостя они никак не смогут. Толкнув створки, варвар вошел в роскошные апартаменты.
Я натянул брюки и теннисную рубашку. Кинул в чемоданчик темные очки, полотенце и сборник рассказов Бабеля. Потом заменил Бабеля Честертоном и отправился на вокзал.
— Привет! — воскликнул он, узрев хозяйку, разлегшуюся на кровати и листавшую бумаги, видимо, деловые.— Принимай гостей, красавица!
Тася уже стояла возле газетного киоска. Ее сарафан казался пестрым даже на фоне журнальных обложек.
Мы купили билеты в автоматической кассе. Зашли в пригородную электричку. Сели у окна.
Стейна, оторвавшись от кипы векселей и счетов, воззрилась на улыбавшегося во весь рот варвара, затем перевела взгляд на низкорослого незнакомца и наконец поднялась с ложа.
Было жарко, и я пошел за мороженым. А когда вернулся, Тася сказала:
— Ну? — коротко спросила она.— Добыл?
— Еще четыре минуты.
Мы помолчали. Вообще гораздо легче молчать, когда поезд тронется. Тем более, что разговаривать и одновременно есть — довольно сложная наука. Владеют ею, я заметил, только престарелые кавказцы.
— Увы,— развел руками Конан.— Не вышло. Меня опередили, а твой самый лучший клиент, боюсь, покинул тебя навсегда.
Тася поправляла волосы. Видно, думала, что я слежу за ней. А впрочем, так оно и было.
Стейна помолчала, не спрашивая разъяснений, и снова смерила глазами старшего надсмотрщика. Конан еще раз оценил ее проницательность, услышав:
Жара становилась невыносимой. Я дернул металлические зажимы и растворил окно. Тасины волосы разлетелись, пушистые и легкие.
— Это вы э-э… Морадан?
— С вашего позволения, Мораддин,— любезно поклонился тот.— Нельзя ли у вас переночевать? Если это необходимо, то я оплачу все услуги.
Напротив расположился мужчина с гончим псом. Он успокаивал собаку, что-то говорил ей.
За моей спиной шептались девушки. Одна из них громко спрашивала: «Да, Лида?» И они начинали смеяться.
Под окнами вагона бродили сизые голуби.
Народу становилось все больше. Я не хотел уступать своего места. Но затем вошел лейтенант с ребенком, и я поднялся. Девушка тоже встала. Мы протиснулись в тамбур. По дороге я взял у Таси липкий бумажный стаканчик от мороженого. Выбросил его на шпалы.
В тамбуре было прохладнее. Кто-то умудрился втащить сюда коляску от мотоцикла. Рядом на полу устроились юноши с гитарой. Один, притворяясь вором-рецидивистом, напевал:
Эх, утону ль я в Северной Двине,
А может, сгину как-нибудь иначе,
Страна не зарыдает обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут…
Мы прошли в угол. Тася достала пачку американских сигарет. Я отрицательно покачал головой. Этого требовал мой принцип сдержанности. Она закурила, и я почувствовал себя так, будто женщина выполняет нелегкую работу. А я стою рядом без дела.
Потом вспоминали университетских знакомых. Тася сказала, что многие из них — эгоистичные, завистливые люди. Особенно те, которые пишут стихи.
Я сказал:
— Может, злятся, что их не печатают? Может, у них есть основания для злобы? Может быть, то, что называют эгоизмом, — всего лишь умение дорожить собой?
— Вы тоже пишете стихи?
В Тасином голосе прозвучало легкое недовольство. Очевидно, до сих пор я казался ей воплощением здоровья и наивности. Первая же моя осмысленная тирада вызвала ее раздражение. Как будто актер позабыл свою роль. Тася даже отвернулась.
Мы пересекли границу курортной зоны. Теперь можно было выйти на любой станции. Везде можно было найти хороший пляж и чистую столовую.
Я взял Тасю за руку и шагнул на платформу. Электричка отъехала, быстро набирая скорость. Толпа двигалась по главной улице к заливу.
Вдоль дороги располагались санатории и пионерские лагеря. Навстречу шли дачники, одетые в пригородном стиле. Проезжали велосипеды, сверкая никелированными ободами. Хорошо было идти твердой грунтовой дорогой, пересеченной корнями сосен.
Мы перешли шоссе, оставляя следы на горячем асфальте. Дальше начинался сероватый песок.
Окружающий пейзаж напоминал довоенный любительский фотоснимок. Все было обесцвечено морем, солнцем и песком. Даже конфетные бумажки потускнели от солнечных лучей.
Перешагивая через распростертые тела, мы направились к воде. Песок здесь был холодный и твердый.
Глава шестнадцатая
Мне захотелось уйти подальше от людей. Не сомневаюсь, что мое желание уединиться Тася восприняла как любовный призыв. Как хороший партнер на ринге, девушка ответила мне целой серией испытующих взглядов. В голосе ее зазвучали строгие девичьи нотки. И наконец она решила заранее переодеться в специальной кабине. Наподобие ширм, эти раздевалки стояли в десяти метрах от воды.
Под фанерными стенками, не достигавшими земли, видны были щиколотки женщин. Я безошибочно узнал в этой сутолоке Тасины желтоватые пятки. Она переступала через нечто легкое и розовое.
Стейна, уперев кулаки в бока, бесцеремонно разглядывала Мораддина. Бывший капитан хэрда даже смутился; наверняка при дворе Илдиза ему пришлось повидать всякого, и было довольно странно видеть, как лицо его залилось пунцовой краской, а взгляд переместился с дородного стана хозяйки «Врат» на пол. Мораддин внимательно изучал замысловатые узоры на ковре, устилавшем комнату Стейны и, если бы Конан не подтолкнул его, то начальник охраны медных копей, так и остался бы стоять, уподобясь статуе из драгоценного красного мрамора.
Я чувствовал себя неловко, разгуливая в темных брюках среди полуголых людей. Затем подошел к воде, стал изучать далекие очертания Кронштадта. Песок опять стал твердым и холодным.
— Оплатить услуги? — чуть насмешливо переспросила хозяйка.— Значит, ты в них нуждаешься? — Она улыбнулась одной из своих самых обольстительных улыбочек, коими потчевала высокопоставленных гостей, и Конан подумал, что храбрый Мораддин сейчас рассыплется в пыль, хотя после недавнего потрясающего прорыва из дворца Радбуша, горы трупов и моря крови, киммериец никак не ожидал от него такого юношеского смущения.
— Ну, ладно, мальчики,— сказала Стейна, решив, что достаточно помучила неожиданного гостя.— Вы тут отдыхайте, ешьте-пейте, а мне работать пора — у нас сегодня полно посетителей, а за девочками, сами знаете, глаз да глаз…
В дверях она обернулась, собираясь сказать что-нибудь эдакое напоследок, и вдруг уши Конана и Мораддина пронзил оглушительный визг:
— А-а! Мышь! Мамочка!!!
Мораддин посмотрел на свое плечо и увидел, что белый зверек выполз из капюшона и смотрит, не мигая, круглыми красными глазками на женщину, затем перевел недоуменный взгляд на Стейну, поражаясь, как такое безобидное, крохотное создание способно вызвать столь панический ужас.
— Не бойся, она не кусается,— спокойно сказал Мораддин, прикрывая мышь ладонью. Но та не пожелала прятаться, когда вокруг происходит столько интересного, выбралась из-под его руки и, распустив крылья, взлетела к потолку.
— Убери! Выкинь немедленно эту гадость! — верещала Стейна, отмахиваясь руками, хотя мышь кружила достаточно высоко, чтобы задеть ее.
— Спрячь животину, а? — попросил Конан.— Побереги мои уши, если свои не жаль.
Усмехнувшись, Мораддин издал почти неслышный свист, летучая мышь тут же спланировала на ладонь хозяина и обиженно встряхнулась — испортили такую забаву! Мораддин сунул ее под плащ, где мышка долго еще возилась, возмущенно попискивая.
— Ха, смотри-ка, послушная,— хмыкнул Конан.— Видишь, Стейна, а ты боялась!
Тася подошла ко мне сзади. Она была в модном купальнике и резиновых туфлях. В ней чувствовалась завершенность хорошо отрегулированного механизма.
— Два полудурка! — гневно бросила Стейна и вышла, громко хлопнув дверью.
Поймав мой взгляд, Тася смущенно отвернулась. Она зашагала вдоль берега, а я двинулся следом.
Некоторое время Конан и Мораддин неподвижно стояли, глядя на дверь и вдыхая легкий аромат духов, оставшийся в комнате. Наконец, киммериец медленно проговорил:
Я любовался Тасей. Догадывался, что она не случайно идет впереди. То есть предоставляет мне возможность разглядывать себя.
— Нет, ну какая женщина!.. А, Мораддин?
У нее были сильные, обозначавшиеся при ходьбе икры. Талию стягивал плотный купальник. Между лопатками пролегал крутой желобок.
— Да,— коротко ответил тот и отошел к столику с фруктами и вином.
Я еще подумал — вот иду за ней как телохранитель.
— А разве тебе не понравилась? — Конан расплылся в благодушной улыбке и удивленно поднял брови.— Это ты зря. Ну, как может не понравиться Стейна?
— Да хороша, хороша. Трусиха, как и все бабы,— раздраженно проворчал Мораддин, прислушиваясь к доносящимся из находившегося поблизости зала звукам фривольной музыки, пьяным голосам гостей и женскому повизгиванию.— Тут что, кроме фруктов, ничем не кормят? Если уж мне предстоит бурная ночь после не менее бурного дня, тот хотелось бы поесть основательно…
Я заметил, что на Тасю обращают внимание. Это импонировало мне, вызывая одновременно легкий протест. Несколько парней в сатиновых трусах даже отложили карты.
Конан, давно освоившийся в доме Стейны и почитавшийся прислугой едва ли не за хозяина, с деловым видом дернул шелковый шнур, где-то вдалеке отозвался колокольчик и почти сразу же в комнату постучались.
Начинается, — подумал я.
— Поесть. И побольше,— отрывисто приказал Конан служанке, которая, получив приказ от этого страшного, загадочного человека, дравшегося не так давно с целой армией прямо в заведении госпожи Стейны, мгновенно скрылась, успев при этом бросить любопытный взгляд на очередного незнакомца, сидевшего в покоях госпожи. От наблюдательных женских глаз не ускользнуло испачканное брызгами крови одеяние лысоватого коротышки, и девушка убежала на кухню с мыслью, что госпожа питает непонятное пристрастие ко всяким головорезам, и добром эта нехорошая тяга не кончится…
Один из них что-то сказал под дружный хохот. Они располагались достаточно широким полукругом, и мне хватило бы короткой серии на всех. Я представил себе, как они лежат — близнецы в жокейских шапочках. А карты валяются рядом.
В эту секунду Тася обернулась и говорит:
Конан, стянув с себя сапоги и с грохотом бросив их в угол, рухнул на постель и уставился на Мораддина, сидевшего у столика с видом бедного родственника, явившегося в зажиточный дом одолжить меру муки.
— Не реагируйте. Я привыкла.
— Слушай, Мораддин,— решительно начал Конан.— Давно хотел расспросить тебя, кто ты, собственно, такой? На рудниках много всякого болтали, хотелось бы и правду послушать.
Мы прошли вдоль залива. Оказались в тени. Еще через несколько минут пересекли ручей, который блестел среди зелени.
— Зачем тебе это? — недоуменно спросил Мораддин, глядя Конану в глаза.
Я не был уверен, что девушке здесь понравится. Возможно, ей хотелось быть там, где звучит эстрадная музыка. Где раздается напряженный стук волейбольного мяча. Где медленно, как леопарды в джунглях, бродят рыхлые юноши. Они втягивают животы, расставляют локти, короче, изнемогают под бременем физического совершенства.
— Интересно,— невозмутимо ответил Конан.— Честно скажу, таких, как ты, я вообще не встречал, а попадалось много разных интересных людей. И не совсем людей тоже.
После этих слов киммерийца Мораддин отвел взгляд.
Несколько секунд прошло в легком замешательстве. Видно, зря я дал Тасе понять, что хотел бы уединиться. Девушка могла подумать, что за ней охотятся. Это не для меня. Ведь я решил быть сдержанным и небрежным. Я даже гордился этим решением.
— Так ты гном?
Я скинул теннисную рубашку и брюки. Людей, далеких от бокса, мой вид способен разочаровать. Им кажется, что спортсмен должен быть наделен рельефной мускулатурой. Такие показатели, как объем грудной клетки, эти люди игнорируют. Зато непомерно развитые бицепсы внушают им священный трепет.
Мораддин помолчал, потом тяжело вздохнул и еле слышно проговорил:
— Ну, хорошо. Я расскажу, кто я такой. Надеюсь, у тебя хватит ума держать язык за зубами.
Девушка между тем свободно расположилась на одеяле. Мне оставалось лишь сесть на горячий песок. Во избежание ненужной близости, которая противоречила моим спартанским установкам.
Наступило молчание. Затем Тася неуверенно выговорила:
— Можешь не беспокоиться. Не в моих привычках трепаться на каждом углу о чужих тайнах.
— Такой прекрасный день может закончиться грозой.
Мораддин повернул кресло так, чтобы сидеть лицом к слушателю, забрался на сиденье с ногами, не удосужившись сбросить сапоги, и, огладив короткую бородку, заговорил по началу так тихо, что Конану пришлось напрягать слух.
Я приподнялся, чтобы узнать, не собираются ли тучи. Туч не было, о чем я с радостью и возвестил.
И снова наступила тишина. Я молчал, потому что родился в бедном семействе. А значит, я буду небрежным и сдержанным. И прежде чем действовать, буду узнавать — во сколько мне это обойдется?
— Я… не совсем гном. Мой отец принадлежал к этому народу.
Тася вынула из сумочки маленький приемник без чехла. Раздались звуки джаза, и мы почувствовали себя естественнее. Как будто невидимая рука деликатно убавила свет.
Я встал и направился к морю. Думаю, Тася восприняла это как желание охладить свой пыл. Что, в общем-то, соответствовало действительности.
— Ну, и дальше? — Конан заинтересованно взглянул на него и, поерзав на широком ложе, устроился поудобнее, запихнув под голову несколько подушек. Мораддин, словно преодолевая самого себя, медленно продолжил рассказ, оказавшийся для киммерийца совершенной неожиданностью:
Сделав несколько шагов по усеянному камнями дну, я окунулся. Вскоре мне удалось достичь первого буйка. Алый раскаленный бок его покачивался над водой.
— Около тридцати лет назад в предгорной бритунийской деревне жила одинокая и нелюдимая девушка, рано потерявшая родителей. Звали ее Валона. Односельчане не любили ее, считая ведьмой — Валона унаследовала от матери знания о целебных травах, минералах, любовь ко всякой живности…
Я перешел на мерный брасс и вдруг ощутил, что задеваю коленями дно.
Я встал. Легкие волны катились по отмели. Ударяли меня ниже пояса. Признаться, я готов был дисквалифицировать весь Финский залив.
Возле ее дома, стоявшего у самого леса, жили дикие лесные звери, ничуть не боясь ее. Валона, закончив домашние дела, подолгу бродила по лесам, собирая травы и коренья, и иногда осмеливалась даже подниматься на склоны гор, за которыми лежала Гиперборея.
Можно лишь догадываться, как смешно я выглядел, покоряя эту грозную стихию. Стихию, расстилавшуюся на уровне моих довольно тощих бедер.
Я оглянулся. Было неясно, щурится Тася или смеется.
И вот однажды, возвращаясь после долгой прогулки в горах с ворохом целебных трав в переднике, Валона услышала отдаленный звук рога и лай собак. Она подумала, что благородные дворяне охотятся на оленя. Испугавшись, бедная девушка поспешила спрятаться в укромной пещерке, где обычно ночевала, если уходила из дома на несколько дней. Она сидела и разбирала свои травки, как вдруг услышала шорох и хриплые стоны. Осторожно выглянув наружу, Валона увидела, как по камням, спотыкаясь и припадая на ногу, бежал человек очень невысокого роста, с длинной всклокоченной бородой и кудрявыми волосами до плеч. Он заметил ее, остановился, ошалело оглянулся и прохрипел:
Я пошел вперед. Наконец уровень воды достиг подбородка. Песчаное дно круто устремилось вниз. Я поплыл, ориентируясь на четкие силуэты Кронштадта. С криком проносились чайки. На воде мелькали их дрожащие колеблющиеся тени.
Я заплывал все дальше, с радостью преодолевая усталость. На душе было спокойно и весело. Очертания рыболовных судов на горизонте казались плоскими. Приятно было разглядывать их с огромным вниманием.
— Помоги!..
Я заплыл далеко. Неожиданно ощутил под собой бесконечную толщу воды. Перевернулся на спину, выбрав ориентиром легкую розоватую тучку.
На берег я вышел с приятным чувством усталости и равнодушия. Тася помахала мне рукой. Ее купальник потемнел от воды. Значит, она выкупалась у берега.
Тасино лицо казалось немного взволнованным и гордым. Как будто муж пришел с войны, а жена дежурит у околицы.
Он припал на колени, подполз к пещере и рухнул ничком. Совсем рядом послышался надрывный лай собак, конский топот и крики охотников. Недолго думая, девушка втащила незнакомца внутрь пещеры, выхватила из пучка трав какой-то пахучий корешок, быстро изломала его и разбросала куски у входа в пещеру. Забившись в дальний угол, Валона, замирая от ужаса, слышала, как заскулили и зафыркали собаки, отпугнутые запахом корешка, всадники, потоптавшись у подножия скалы и, видимо, не рассмотрев вход в пещеру, поскакали прочь. Долго еще девушка сидела неподвижно, прижимая к себе голову раненого, и не осмеливалась выглянуть наружу. Из оцепенения ее вывел слабый голос незнакомца:
Я лег рядом, и Тася сказала:
— Какой вы холодный!..
— Спасибо тебе, дитя. Ты спасла меня от позорной смерти. Чем я могу отблагодарить тебя?
Ее лицо помолодело без косметики. Кожа стала розовой и блестящей.
— Правдивыми речами,— отвечала Валона.— Кто ты и почему за тобой охотились благородные нобили?
Мы пролежали без единого слова целую вечность. Наконец я достал часы из кармана брюк. Было около четырех.
Свернув одеяло, мы босиком направились к шоссе. Прохожие разглядывали мою девушку с бросающимся в глаза интересом. Заметив это, Тася, не снимая купальника, облачилась в платье. Оно сразу же потемнело на бедрах.
— Я все расскажу тебе, только дай мне воды и помоги перевязать рану,— он протянул руку к бедру, и Валона, тихо вскрикнув, увидела глубокую рваную рану, нанесенную зубами огромной собаки, с которыми нобили охотились на крупную дичь. Девушка подхватила глиняный кувшин (в пещере у нее было немного кухонной утвари) и побежала к роднику, пробивавшемуся из скалы неподалеку.
Потом мы зашли в открытое кафе. Тася выпила рислинга, достала сигареты. Я чувствовал себя отцом расшалившейся дочери.
Когда незнакомец был напоен, и рана его была смазана целебным бальзамом, а Валона, устроившись возле костерка, на котором побулькивал в горшочке травяной отвар, молча ждала, низкорослый человек заговорил:
Иногда я замечал упрек в Тасиных глазах. Я стал думать — что произошло? Чем я провинился? Могу же я просто смотреть на эту девушку? Просто лежать с ней рядом? Просто сидеть в открытом кафе? Разве я виноват, что полон сдержанности?..
— Ты спрашивала, кто я? Ты не испугаешься, если я скажу правду?
— Пора, — заявила Тася с обидой.
— Нет,— кротко ответила Валона, глядя в костер.
Мы сели в электричку. Девушка вынула из сумки книгу на английском языке и говорит:
— Это «Миф о Сизифе» Камю. Рассказ, вернее — эссе. Вы знаете, что такое эссе?
— Я — гном. И люди гнались за мной ради потехи… Как за диким зверем…— Голос незнакомца дрогнул, Валона подняла глаза и, встретив взгляд голубых глаз гнома, быстро опустила ресницы.
Я подумал, отчего ей так хочется считать меня невеждой? Затем сказал:
— Я даже знаю, что такое Камю. Не говоря о Сизифе.
— Как зовут тебя, спасительница? — с улыбкой спросил он, видя ее непонятное смущение.
В ответ прозвучало:
— Что вы, собственно, думаете о литературе?
— Валона. А твое имя?
(Вопрос был нормальный для той эпохи.)
— Меня прозывают Гроином, сыном Фарина.
— По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как в природе…
Тася насмешливо перебила:
Отвар был готов, Валона сняла горшочек с огня и, налив в кружку, подошла к гному. Он принял из ее рук целебное варево и, понюхав его, удивленно посмотрел на девушку.
— Я знаю, вы это у Моэма прочли.
— Что-то не так? — испуганно прошептала она.
Я не обиделся. Было ясно — девушке импонирует нечто грубое во мне. Проблески интеллекта вызывают ее раздражение.
— Откуда тебе ведомы тайные рецепты нашего племени? — в притворном гневе сдвинув брови, строго спросил Гроин.
Возможно, Тася претендовала на роль духовной опекунши. То есть ждала от меня полного идиотизма. А я невольно разрушал ее планы.
— От матери…— чуть слышно проговорила девушка. Гроин неожиданно рассмеялся и, выпив до дна, откинулся на ложе.
Затем мы снова направились в тамбур. Я видел, что с Тасей пытаются заговаривать двое гражданских летчиков. Меня это совершенно не обеспокоило. Я смотрел в окно.
— Ну, рассказывай, кто была твоя мать? Да не бойся ты, глупенькая!
Мы подъезжали к Ленинграду. Пейзаж за окном становился все более унылым. Потемневшие от дождей сараи, кривые заборы и выцветшая листва. Щегольские коттеджи, сосны, яхты — все это осталось позади. И только песок в сандалиях напоминал о море.
Мы вышли на платформу. Обогнали двух гражданских летчиков с фуражками в руках. Летчики явно ждали Тасю, которая равнодушно проследовала мимо.
Валона тоже робко засмеялась, и ее страх перед чужаком из племени, о котором она слышала мало чего хорошего, рассеялся, как дым. Она принялась рассказывать о себе, поверяя свою трудную, печальную жизнь внимательному слушателю, который не пытался перебить ее или посмеяться, как делали это те немногие, кого она хотела считать своими друзьями. Опомнилась она, когда начало темнеть.
Мы пересекли зал с огромными часами. Вышли на залитую солнцем улицу. Тася казалась обеспокоенной. Может быть, она чувствовала себя жертвой. Жертвой, чересчур опередившей своих преследователей.
— Мне пора,— со вздохом сказала Валона.— Завтра я приду к тебе и принесу еды. Только…— Она замялась, но, собравшись с духом, проговорила: — Только не уходи никуда, пожалуйста. Охотники могут вернуться, да и…
Она спросила:
— Каковы дальнейшие планы?
— Тебе понравилось со мной беседовать, — улыбнувшись, договорил за нее гном.
— Вечером, — отвечаю, — я должен быть на Зимнем стадионе. Готовим к спартакиаде одного тяжеловеса из «Буревестника».
Тася сказала:
Девушка ничего не ответила и скрылась в сгущающихся сумерках.
— Как я уважаю в людях развитое чувство долга!
Произнесено это было с досадой. Я же любовался собственным хладнокровием.
В последующие дни Валона, невзирая на большое расстояние от деревни до пещеры, где укрылся Гроин, носила ему пищу и целебные снадобья. По счастью, ее умения хватило на то, чтобы рана не загноилась, да и тот, обнаружив в девушке послушную и смышленую ученицу, рассказал ей про некоторые лечебные травы, о которых мог знать только гном, и научил некоторым простым заклинаниям — останавливать кровь, заговаривать гнойники, снимать горячку. Гроин быстро выздоравливал, намного быстрее, чем любой человек, ибо известно, что подгорное племя славится своей крепостью и завидным здоровьем. Когда Гроин снова смог ходить, они вместе бродили в окрестностях пещеры, и Валона зачарованно слушала его рассказы о жизни под землей, о непередаваемой красоте драгоценных камней, о гордом перезвоне молотов в тайных подгорных кузнях, о том, как льется золотой расплав в витые формы… Каждый вечер он провожал девушку до границы леса и долго смотрел ей вслед, а она не в силах была оглянуться.
И, наконец, настал тот день, когда Гроин, взяв девушку за руки, осторожно попросил ее остаться, и она не смогла отказать ему…
На стоянке такси было человек пятнадцать. Машины подходили ежесекундно. Наконец мы оказались первыми.
— Всего доброго, — говорю.
Мораддин замолчал, глядя перед собой. Конан не стал торопить его и ждал, когда он продолжит свою историю, больше напоминавшую красивую легенду — так что странно было слушать ее из уст безжалостного воина, каким виделся северянину бывший надсмотрщик. Осушив залпом бокал вина, Мораддин снова заговорил:
— Будьте здоровы. Желаю вам сегодня получить нокаут.
— Наступила осень, лес точно занялся пожаром, и как-то, пасмурным дождливым днем, Гроин сказал Валоне, что собирается покинуть свое убежище. Тоска по пещерам предков стала невыносима, и он должен вернуться к своим. Девушка горько заплакала, ибо трепетно полюбила на удивление красивого для своего рода гнома… Он ушел в родные горы и не вернулся… А через девять месяцев на свет появился мальчик. Валоне пришлось бежать в Туран, потому что соплеменники, уверенные, что дитя она прижила не иначе как от лесного духа, сожгли хижину девушки и пригрозили смертью, ей и сыну. Уже в Туране Валона дала ребенку имя. Так родился Мораддин сын Гроина сына Фарина…
— Должен вас разочаровать. С ассистентами это бывает крайне редко. Разве что люстра упадет им на голову.