Мы подымались по ступеням башни, а следом поднимался стражник, один-единственный стражник, гремящий длинным копьем о гранитные стены. Он должен был присутствовать при жертвоприношении на тот случай, если жертва вздумала бы сопротивляться и цепляться за свою жизнь. Главная башня святилища Лоухи очень высока. Мы поднимались долго, очень долго... Люди, собравшиеся в ожидании увлекательного зрелища, уже стали переминаться с ноги на ногу и тихо роптать. Громко возмущаться пугливое простонародье не смело...

Люди, скопившиеся во дворе святилища Лоухи, мерзли, скучали и недовольно жестикулировали. Великая Жрица хмурилась, то и дело поглядывая на пустую вершину башни, постукивала нетерпеливо тяжелым посохом о гранитный постамент, на котором по-прежнему стояла, словно величественная черная статуя... Наконец по толпе пронесся вздох облегчения. На верхней площадке башни появился жрец со своей пленницей. По-видимому, у смешливой дочери Ванахейма, в конце концов, сдали нервы, и она потеряла сознание, — потому что жрец нес ее на руках. В развевающихся под ветром одеждах из грубой шерсти ноша его казалась тяжелой и громоздкой. Голова ее была плотно замотана краем ее же плаща, возможно, чтобы криком своим жертва не смущала ледяной покой Лоухи.

Подойдя к краю площадки, жрец вытянул вперед руки, и тело девушки рухнуло в холодную пропасть распахнутого рта богини. По толпе пронеслись крики радости. Великая Жрица удовлетворенно расправила сведенные брови, и уголки ее губ приподнялись в скупой улыбке.

Спустя недолгое время, молодой жрец вышел из дверей башни. Следом за ним шел стражник в низко надвинутом на лоб кожаном шлеме. Длинное копье в его руке звенело, задевая за ледяные наросты на земле.

— Сэтлл была моей судьбой, а я — ее, — продолжала рассказывать Иглл. Глаза ее напряженно горели: ни следа былой ледяной насмешки. — Я понял это сразу, лишь только взглянул на нее в первый раз. Такие вещи всегда понимаешь в единый миг. Слов не нужно, объяснения излишни... Сэтлл тоже поняла сразу. Но поскольку она была женщиной, ей оказались нужны еще и слова. Мы сказали их друг другу, пока поднимались в полутьме винтовой лестницы, сказали шепотом, чтобы не мог расслышать поднимающийся следом стражник... Митра свидетель — мне жаль было того стражника, ничего не заподозрившего простофилю, которого не насторожили наши странные перешептывания. Мне было очень жаль, когда я поразил его в горло его же копьем — от неожиданности бедняга даже не успел защититься, — и затем, когда бросал бездыханное тело в одеждах ванахеймской пленницы в ледяную пасть-пропасть... Но то была его Судьба. Моя же Судьба отныне заключалась лишь в том, чтобы не разлучаться больше с найденной моей половинкой. Ни на день. Ни на миг.

...Молодой жрец и ванахеймская пленница пробрались в обитель жреца — небольшую комнату в левом крыле крепости, где прямо на каменном полу валялись старинные книги в деревянных и бронзовых переплетах, магические кристаллы, пожелтевшие от старости берцовые кости и черепа с драгоценными камнями в глазницах, стеклянные колбы всевозможных форм и размеров. Девушка стянула с головы кожаный шлем, и веселые яркие волосы осветили угрюмую каморку отшельника. Они были почти одного роста, жрец и пленница...

— Отчего же они медлят?.. — хрипло спросил киммериец, вглядываясь в запотевший от его дыхания шар. — Чего они ждут? Им ведь надо как можно скорее...

— Да-да, мы знали, что нужно бежать как можно скорее. Но днем пробраться за ворота крепости было невозможно. Приходилось дожидаться ночи. Мы хотели переодеться и изменить внешность до неузнаваемости. Она собиралась даже пожертвовать своими прекрасными волосами... Украсть пару коней не представляло особых трудностей. Гораздо сложнее было пройти мимо охранявших ворота стражников. Но я готов был на самые страшные преступления — на убийство, на предательство, на подлог и измену — лишь бы сохранить ей жизнь и добыть нам обоим свободу. Я ведь уже встал на путь преступлений, убив своего ни в чем не повинного сородича. Мы серьезно и хладнокровно готовились к побегу. Мы предусмотрели все... Все, кроме мстительного нрава Ледяной Лоухи. Хотя мне следовало бы подумать об этом прежде всего! Поскольку в этот раз в ее голодное брюхо бросили не живую прекрасную девушку, но бездыханное тело стражника, богиня сочла себя оскорбленной.

Не успел еще собравшийся во дворе крепости народ разойтись по своим убогим земляным хижинам, как разыгралась буря. Поднялся ветер, завыла вьюга, злой острый снег закружился, забивая глаза и ноздри. В это время года в Гиперборее стоят обычно спокойные, ясные морозы, и ветра почти не бывает. Внезапная снежная буря не могла не насторожить Великую Жрицу. Она догадалась, что богиня, в ярости, оттого что ей принесли недостойную ее жертву. А может быть, даже не догадалась, но почувствовала. Ведь для многих, и меня в том числе, не было секретом, что Великая Жрица и ледяная гигантская статуя связаны между собой непостижимым образом. И жертвы, падавшие в ледяное нутро, на самом деле восполняли жизненные силы великой колдуньи, главы Белой Руки. Не мешкая, Великая Жрица отдала приказ обыскать всю крепость. Спрятаться мы не успели, да и разве можно укрыться от всепроникающих ее чар! Стражники выбили ногами дверь в мою каморку и схватили нас.

...Великая Жрица не казалась ни разгневанной, ни возмущенной, когда к ней привели жреца-изменника, ее верного помощника, ее правую руку, и девчонку из Ванахейма, пленницу, рабыню, ради которой он совершил свое непонятное предательство. Одно только удивление, но очень слабое, еле заметное удивление слегка искривило ее безжизненные черты.

Великая Жрица удивилась еще больше, когда, услышав о каре, которую она избрала для них, жрец-изменник не упал на колени, умоляя о прощении, но вздохнул с облегчением и непритворной радостью.

— Великая Жрица повелела принести в жертву оскорбленной и разгневанной Ледяной Лоухи нас обоих, и прямо сейчас, немедленно. Это была большая удача. Это было лучшее, что могла подарить мне старая ведьма за годы преданной службы. Я поблагодарил ее со слезами на глазах. И еще — возрадовался в душе, что всегда был любознателен сверх меры и кроме обязательных магических познаний, зарывшись в древние книги, добыл много иных интересных сведений. Они очень пригодились мне сейчас...

Жрец-изменник и светловолосая пленница вновь поднимались по винтовой лестнице башни. На этот раз их сопровождали два стражника с длинными копьями, ни на миг не спускавшие с них бдительных глаз. Руки приговоренных были стянуты за спиной веревками, отчего девушка порой спотыкалась, теряла равновесие, и жрец, поднимавшийся следом, поддерживал ее, упираясь костлявыми плечами в сырые стены.

— ...У нас было очень мало времени. Я не имел возможности объяснить ей все толком. Я успел шепнуть только несколько слов, пока мы поднимались. Я сказал ей, что надо смотреть друг другу в глаза. Все время смотреть друг другу в глаза, что бы ни происходило вокруг нас и с нами, как бы ни было страшно и больно. А еще — повторять в уме одну фразу, одну-единственную. Что это за фраза, я не вправе сказать тебе, Конан, ты уж прости. Когда мы вышли на круглую площадку наверху башни, Ледяная Лоухи — не будь дурочкой — сразу успокоилась, поняв что к чему. Она усмирила свой ветер, уняла бьющий в глаза снег. Иначе ведь мы могли промахнуться мимо ее жадного зева.

Вьюга утихла. Низкое зимнее солнце пробилось из-за сизых туч. Две высокие фигуры, почти вровень друг другу, застыли на вершине башни. Блестящий диск солнца был почти одного оттенка с вольно плещущимися волосами девушки. Жрец обернулся и что-то сказал стражникам, подталкивающим их к краю площадки. После недолгого колебания те развязали им руки и отступили назад, угрожающе стиснув в руках копья.

— Я сказал стражникам, что Ледяная Лоухи любит, когда жертвы прыгают добровольно, и они развязали нас. Затем я сказал ей, что прыгать нужно вниз головой, чтобы сразу разбиться. Чтобы не корчиться долгое время в агонии, с перебитыми костями, в просторном ледяном желудке. Еще я сказал, что нужно смеяться и радоваться. Смеяться, несмотря ни на что. Чувство, которое испытываешь в последний миг своей жизни, окрашивает потом всю последующую жизнь. Если мы будем кричать и бояться — страх и отчаяние растянутся на десятилетия следующего воплощения. Они будут виться над нами черным флагом судьбы, и наши предсмертные крики поселятся внутри нас, разрывая сердце. Мы обнялись, вернее, я прижал ее к себе, очень крепко. Так, что трудно было смотреть в глаза: зрачки были совсем рядом. Но мы смотрели.

Иглл замолчала. Картины в хрустальном шаре смешались, быстро и неотчетливо сменяя одна другую. Мелькнули белые зубы и золотистые волосы смеющейся пленницы... Напряженно-пристальные глаза жреца... Волокнистые ледяные глыбы... Что-то темное и теплое, наплывающее со всех сторон... Что-то пульсирующее и мерцающее...

— И что же было потом? — спросил Конан, когда шар перестал показывать и вновь обрел свое прозрачно-лазоревое сияние.

Иглл молчала, не сводя взгляда с лица сестры. Глаза Сэтлл были все так же закрыты, и все та же безмятежная улыбка покоилась на бледных губах. Но тонкие пальцы, держащие шар, чуть подрагивали.

— Потом?.. — переспросила Иглл, отчего-то вздохнув. — Потом было все, как и должно было быть. Поскольку мы смотрели только друг на друга и все время повторяли в уме фразу, окружавшую нас, словно невидимая сфера и отделяющую от всего остального мира, то мир не смог пробиться к нам. Разбившись о лед, мы попали, как и полагается, на Серые Равнины, но не задержались там. Мы проскочили стремительно эту унылую область, где стонущие и хнычущие тени толпятся годами и веками. Мы пронеслись мимо них, словно звезда, сорвавшаяся с неба. Двойная звезда... Мы обрушились вниз, в теплую и влажную тьму. Мы упали в нее, как зерна. И почти сразу же взошли, как зерна... Правда, теперь мы уже не сжимали друг друга в объятиях и не смотрели в глаза. Но мы были рядом. Свернувшись в два комочка, нежась в блаженной тьме, мы были совсем близко. Мы касались друг друга, мы ощущали друг друга. Мы знали, что на всем белом свете есть только нас двое... Так мы покоились в тепле, любви и блаженстве целых десять лун. А потом пришла пора покидать этот маленький рай и выбираться наружу. Выбираться на свет — резкий, злой, беспощадный. Но и на свету мы оставались вместе. Благодарение доброму и мудрому нашему отцу! — никто и ничто не разлучило нас... 

 Глава шестая

Вина было вдоволь — оно весело искрилось в высоких стеклянных сосудах, напоминающих алхимические колбы (и, по-видимому, ими и являющихся). К вину подавались хрустящие жареные фазаны, тающий во рту сыр, янтарные ломтики речной рыбы... За все дни, проведенные в доме звездочета, Конан впервые сидел за таким изысканным и изобильным столом. Близнецы постарались проводить его на славу.

— Пей, ешь, Конан, и не поминай нас недобрым словом! Даже если мы чем-то не угодили тебе! — щедро угощала его Иглл.

Сэтлл больше молчала, загадочно улыбаясь, и казалась не до конца вышедшей из своего транса. Глядя на нее, Конан невольно представлял рядом юную пленницу из Ванахейма и мысленно их сравнивал. Да, улыбки похожи, искры в глазах, манера жмуриться и встряхивать волосами...

Вот Иглл гораздо меньше напоминает мрачного жреца Лоухи. Пожалуй, только изредка бывает у нее схожий взгляд: пристальный, жесткий, выдающий незаурядную волю и холодное напряжение всех сил натуры...

— Пей, Конан, и не надо так внимательно нас рассматривать! — усмехнулась Иглл. — Ты и без того никогда не забудешь пережитое здесь, можешь не сомневаться! Но и для нас с сестрой ты кое-что значил, верно, Сэтлл? — Она повернулась к сестре, и та кивнула, не меняя нездешнего выражения лица. — Мы неплохо провели с тобой несколько дней и поэтому решили отблагодарить любезного гостя. Тебя ожидает приятный сюрприз, киммериец!

— О Кром! — вздохнул Конан. — Кажется, еще одного сюрприза я просто не вынесу!

— Вынесешь, не сомневайся! — рассмеялась Иглл. — Уже завтра утром ты оценишь по достоинству наш дар. К сожалению, он не вечный и действует лишь три года. Спустя этот срок сюрприз потеряет силу. Но и за три года можно очень удачно распорядиться им. Мы уверены: ты не растеряешься и извлечешь для себя немалую пользу из нашего дара.

Киммериец неопределенно пожал плечами.

— Может быть... Хотя от загадочных даров, особенно связанных с магией, мне хотелось бы отпихнуться обеими руками! Поэтому не спешу рассыпаться в благодарностях... Но со своей стороны обещаю вам, что если на моем пути встретятся мало-мальски приличные неженатые близнецы, я тут же буду направлять их в вашу сторону. Да и сам заверну как-нибудь, разок-другой, если дороги мои будут пролегать невдалеке отсюда!

— А вот этого, Конан, не надо! — замахала руками Иглл. — Ни того, ни другого.

Конан удивленно вскинул брови.

— Близнецов присылать не надо, поскольку мы никогда и ни за кого не выйдем замуж, — объяснила девушка. — Мы не ставим в известность об этом нашего бедного отца, чтобы не ранить его. Не разбивать окончательно его надежды на внуков, о которых он грезит днями и ночами, которым мечтает передать все свои магические и астрологические знания. Ведь женщина-астролог не внушает особого доверия. Он так хочет обучать мальчиков! Впрочем, мы с Сэтлл и рады бы выйти замуж, но только при условии, что через пару лун можно будет отпустить мужа на все четыре стороны. Больший срок с одним мужчиной выдержать для нас невозможно, не так ли, Сэтлл?

— Я бы отпустила его через одну луну, — ответила Сэтлл. — Скучно! Очень долго быть вместе с одним и тем же мужчиной, видеть его каждый день и каждую ночь, быть обязанной ему повиноваться и потакать — невыносимо скучно. Только разнообразие позволяет нам сохранять некоторый интерес к мужской половине человечества.

— Поэтому, Конан, — ты только пойми и не обижайся! — не стоит тебе навещать нас снова, даже если дороги твои пройдут рядом, — заключила Иглл. — Нам было с тобой нескучно эти несколько дней. Так пусть же останется об этом хорошая память у тебя и у нас. Встречаться через какое-то время снова — все равно что перечитывать книгу, которую и без того знаешь почти наизусть. Постарайся понять и не обидеться!

— Пей, Конан, пей! — добавила Сэтлл, придвинув к нему колбу с вином и ласково улыбнувшись. По-видимому, обильным и настойчивым угощением она стремилась загладить обиду, которой не мог не почувствовать киммериец. — Пей и не думай ни о чем тяжелом, ни о чем недобром!

Конан послушно осушил полный сосуд. Обида грызла ему сердце, но он постарался ничем не высказать ее. К чему? Для двух очаровательных бездельниц, для двух вертихвосток, целыми днями предающихся сомнительным играм, он является прочитанной и знакомой назубок книгой?.. Пусть! Они не дождутся, что он покажет, как это задевает его.

После второго выпитого кувшина настроение Конана и впрямь улучшилось, а обида растворилась почти без следа. Все вокруг, а близнецы особенно, — стало казаться искрящимся, приветливым, легким...

— Скажите-ка мне, — проговорил он слегка заплетающимся языком. — Если правда то, что вы показали мне в шаре, — а у меня есть сомнения, что это какие-то обычные магические штучки, — если это все-таки правда, то отчего вы не родились братом и сестрой?

— Брат и сестра, как бы ни были они похожи, близнецами быть не могут, — серьезно ответила Иглл. — Их судьбы разные. Как бы ни были они нежно привязаны друг к другу, им придется когда-нибудь разлучиться, разойтись по своим семьям, детям... К тому же при таком воплощении всегда остается опасность кровосмешения. А это — страшный грех, несмываемый позор.

— Ну, хорошо! — кивнул Конан, сильнее и размашистее, чем обычно. — Тогда почему вы не появились на свет в виде двух братьев?

— Об этом самом мы часто спорим между собой, киммериец! — рассмеялась Сэтлл. — И никак не можем прийти к одному мнению. Мне кажется, что это оттого, что моя любовь больше. То есть, любовь пленницы из Ванахейма была больше, — поправилась она, — и оттого сила ее пола перетянула.

— Вовсе необязательно! — возмутилась Иглл. — Просто женщинам опять-таки легче не разлучаться всю жизнь, ни на день — от зачатия и до последнего вздоха. Братьям же неизбежно пришлось бы иногда расставаться: войны, королевская служба, охота, политика и прочие мужские дела... Правда, нас угораздило родиться в такой стране, где даже сестер разлучали еще в детстве. Видимо, намерзлись на севере, захотелось тепла, моря, яркого солнца, изобилия фруктов — вот и сунулись в Аргос. Если бы не наш добрый и мудрый отец, наша жизнь обернулась бы сплошной тоской и отчаяньем.

— «Добрый и мудрый отец!» — хмыкнул Конан. — Отчего же, если он такой мудрый, он не помог несчастной дочке герцога? Что-нибудь одно: либо он не очень-то добр, либо не особенно мудр.

— Не говори о том, чего ты не понимаешь! — вспыхнула Иглл. — Отец сделал все, что только можно было сделать! Он не ел и не спал, пока составлял гороскоп. Он ясно указал способ, каким она может избежать своей злосчастной судьбы. Другое дело, что способ этот Зингелле не под силу.

— А ваши гороскопы он составлял, прекрасные сестрички? — развязно спросил киммериец, чтобы сменить грустную тему. Выпитое вино приятно горячило грудь и расцвечивало все вокруг яркими красками. Каждый предмет в комнате улыбался ему и ласково подмигивал. — Как насчет гороскопа собственных дочурок?.. Ведь должен же он увидеть, клянусь Кроном, что ни зятьев, ни многочисленных внуков ему не видать!

Иглл отчего-то нахмурилась и замолчала. Словно зеркало мгновенно отразило эти изменения — в лице притихшей сестры. Конан удивленно помотал головой, не в силах понять причин затянувшейся неловкой паузы.

— Отец не составлял на нас гороскоп, — ответила, наконец, Иглл. — Вернее, он начал его, как только мы родились, но не докончил. Он бросил его, едва начав прозревать некие страшные предопределения. Он не хотел знать ничего плохого о будущем своих любимых дочек. Груз тайнознания — если оно касается близких или тебя самого — не каждый способен вынести. Отец наш слаб и безволен, что видно по его внешности: у него даже нет подбородка. Он заклялся когда-нибудь заглядывать в наше будущее и честно постарался забыть все, что уже успел узнать. Когда мы с Сэтлл выросли, мы сделали себе гороскопы сами.

— Страшные предопределения? — переспросил Конан. На миг голова его чуть протрезвела и прояснилась. — Что же может случиться с вами такого страшного? Вы ведь такие умные, такие ловкие, такие сведущие во всяких магических штучках?..

— Тем не менее, это так, — сухо ответила Иглл. — Но, к счастью, все страшное суждено одной мне. Это касается обстоятельств моей смерти. Они будут еще мрачнее, чем у глупышки Зингеллы. Правда, это случится не в юности.

— Но... но почему? — опешил Конан. — И разве нельзя этого... избежать?

— Странно было бы ожидать иного, учитывая те вещи, что я творила, будучи гиперборейским жрецом, — ответила девушка с видимым усилием. — А избежать? Конечно же, можно. Как и Зингелле. Можно все, если очень сильно этого захочется. Но я не хочу. И хватит об этом! Хватит, хватит! Мы пригласили тебя на веселый прощальный ужин, так веселись же и пей, киммериец!..

— Да-да, пей! — подхватила Сэтлл. Она потянулась к очередному кувшину с вином, чтобы пододвинуть ее Конану, но в растерянности обнаружила, что все стеклянные сосуды уже пусты. — О! Неужто ты справился с ними так быстро?!

Конан горделиво кивнул и расхохотался. Он потянулся было над блюдами и сосудами, чтобы обнять и приласкать двух славных сестричек, особенно ту из них, которой сейчас взгрустнулось, оттого что высмотрела у себя в гороскопе нечто страшное... Но руки и тело отказались ему повиноваться, и, смахнув локтем на ковер пару самых высоких колб, киммериец тяжело рухнул набок. Тут же он, правда, попытался подняться, но безуспешно.

— Кажется, он готов! — воскликнула Сэтлл и захлопала, как девочка, в ладоши.

Конан хотел было возразить, но из губ его вырвались лишь невнятные булькающие звуки. Он действительно был готов. Учитывая, что тело его сейчас напоминало бурдюк, доверху наполненный озорным молодым вином, это было неудивительно.

— Ну что ж, пора наделить его нашим подарком! — заключила Иглл.

В хмельном полузабытьи Конан чувствовал, что девушки раздевают его, с усилием переворачивая с боку на бок. Он пытался помогать им, приподымая то голову, то колено... Он пытался заплетающимся языком высказать им свое сожаление, что не может принять активное участие в любовных безумствах, которым они, видимо, собирались предаться с ним напоследок...

Впрочем, сестры не обращали никакого внимания на его лепет. Раздев его, они принялись не то ласкать, не то массировать его грудь, плечи, шею и щеки. Впрочем, больше это напоминало втирание какой-то мази. Легкие и теплые пальцы девушек то и дело запинались о многочисленные рубцы от былых ран, густо покрывавшие тело варвара.

— Ты только посмотри, Иглл, — восхищенно шептала Сэтлл, — он изранен похлеще старого гладиатора или вожака волчьей стаи!..

— Он изранен ровно настолько, насколько полагается настоящему мужчине, — отозвалась сестра.

— Некоторые шрамы уже наползают друг на друга... Скоро не останется ни кусочка свободной кожи!

— Ничего, целых три года теперь эту кожу не будет протыкать вражеская сталь или бронза...

Мазь была горячей и чуть пощипывающей, словно разогретая на огне горчица. От запаха ее тянуло чихать, что Конан и проделал раза четыре. Готовясь чихнуть в пятый раз, он потерял и без того слабую нить сознания и провалился в глухое беспамятство. 

 Глава седьмая

Утром следующего дня та же самая служанка, некрасивая и неприветливая (похоже, у Майгуса других слуг вообще не было), разбудила Конана, принеся ему завтрак, и объявила, что сестры спят и просили их не беспокоить, поскольку все прощальные слова были сказаны накануне. Хозяин же дома, почтенный Майгус, также просил к нему не входить, так как после окончания своей работы он обычно чувствует потребность в полном одиночестве. Таким образом, Конану недвусмысленно давали понять, что ему следует как можно скорее покинуть гостеприимный дом звездочета, не тревожа хозяев объятиями и слезами прощания.

Завтрак был обильный и сытный. Расставляя тарелки и скороговоркой передавая распоряжения своих хозяев, служанка косилась на киммерийца с явной опаской. Не понимая причины этого, Конан провел ладонями по лицу и одежде, но все было в порядке. Может быть, он устроил дебош вчера ночью? Крушил мебель, бил хрусталь?.. Возможно, сестренки чем-то рассердили его?.. Несмотря на обилие выпитого накануне, голова его была ясной: видимо, сестры угощали его самым отборным и чистым вином, что говорило об искреннем к нему расположении. Голова была прозрачной, как хрустальный шарик, но, тем не менее, имелись существенные провалы в памяти. Последнее, что помнил киммериец — не то массаж, не то начало любовной игры (интересно, довел ли он ее до конца, либо покрыл себя несмываемым позором?), и все это было связано со словом «сюрприз». Сюрприз! Конечно же, нечто таинственное, о чем говорилось в таких загадочных и многообещающих тонах...

Конан еще раз ощупал себя со всех сторон, а затем перебрал свои скудные дорожные пожитки. Кроме увесистого свертка с гороскопом Зингеллы ни в вещах его, ни на нем самом ничего не прибавилось. Кром! В чем же заключается этот самый сюрприз игривых сестричек?..

Быстро покончив с завтраком и собравшись, Конан оседлал вороного жеребца и пустился вскачь в направлении деревушки с таверной. Мысленно он желал себе, чтобы охранники, не покидавшие постоялый двор все эти дни, оказались нынешним утром в том состоянии, когда можно без труда усесться на лошадь и тронуться в обратный путь. Гарриго, верно, давным-давно сгорает от тревоги и нетерпения!

Проскакав бодрым галопом не слишком великое расстояние между обителью звездочета и деревушкой, Конан добрался туда еще до полудня и вытащил двух своих товарищей из-за широкого трактирного стола, заставленного закусками и бутылками. Поскольку Грумм и Хорхе начали веселиться недавно, они еще были вполне пригодны для немедленного обратного путешествия.

— Давайте поспешим, ребята! — торопил их киммериец. — Забирайте с собой бутыли, за которые вы уже заплатили, они нам пригодятся в дороге! Не съеденную дичь берите тоже. Поскорее укладывайтесь! Хозяин ваш, бедняга Гарриго, должно быть, сошел с ума от нетерпения!..

Охранники послушно седлали коней и упаковывали дорожные сумки. Что-то в их поведении настораживало киммерийца. Что?.. Не слышно было обычных грубоватых шуток, беззлобных перебранок друг с другом. Сотоварищи Конана все делали молча, то и дело посматривая на своего начальника со странным выражением: не то опаски, не то затаенного недовольства.

— В чем дело, Грумм? — спросил Конан старшего из них. — Вы что-то имеете против меня? Я чем-то обидел вас, разорви меня Кром!? Дал мало золотых, чтобы вы могли повеселиться здесь, пока я скучал в обители звездочета?.. Слишком рано вытащил вас из-за стола сегодня? Испортил настроение, напомнив о герцоге?.. Отвечайте же, дети Нергала!

— Что ты, Конан! — поспешно ответил Грумм в несвойственной ему подобострастной манере. — Конечно же, нет! Все в порядке. Мы очень благодарны тебе и за золото, и за несколько дней отличного отдыха!

— Тогда почему ты и Хорхе смотрите на меня так, словно я только что вылез из могилы? Словно я явился с того света, чтобы выпить вашу теплую кровь? Может быть, в моем лице что-то изменилось и пугает вас?..

— Ну что ты! — опять запротестовал Грумм, а Хорхе умильно закивал головой, подобострастно моргая. — Лицо как лицо. Правда, ты стал как будто немного смуглее, чем был. Должно быть, давно не мылся или не брился. Но в этом нет ничего страшного!

Конан прошел в распахнутую дверь таверны и вгляделся в отполированный бронзовый щит, висевший у входа и заменявший зеркало. Действительно, кожа его приняла несвойственный ей прежде пепельный оттенок. Он выглядел теперь так, словно в его чистую киммерийскую кровь влилась тоненькая струйка кушитской или стигийской крови. Плюнув себе на ладонь, он энергично растер щеки. Но пепельный оттенок не исчезал. Видимо, то была не грязь, а въевшиеся остатки той самой вонючей мази, которой — как он смутно помнил — натирали его ночью близнецы. Проклятие! Остается лишь надеяться, что цвет его глаз и черты лица не позволят принимать его отныне за грязного кушита либо коварного и угрюмого стигийца.

Выйдя из таверны, Конан увидел, что его спутники уже сидят верхом в позах чуткого ожидания дальнейших приказов. От такой картины ему захотелось сплюнуть и выругаться, но он сдержался. Вскочив на своего жеребца, Конан махнул рукой и сразу пустил его галопом. Наверное, он совершил ошибку, разрешив своим подопечным пьянствовать столько дней напролет, без перерыва. Должно быть, это было жестоко с его стороны, надо было хоть изредка давать им какие-либо поручения, а не отделываться пригоршнями золота. Видимо, местное вино, если употреблять его в непомерных количествах, размягчает мозги. Бедняга Грумм! Бедняга Хорхе! Остается только надеяться, что как только из них выветрится весь местный хмель, они обретут былое достоинство и отвагу...

Конан был так погружен в недовольные размышления, так нахлестывал своего и без того горячего коня, что на выезде из селения едва не столкнулся лоб в лоб с солдатами в медных доспехах, сопровождавшими богатый купеческий караван. Верблюды в ярких попонах с мерно покачивающимися горбами, апатичные мулы, груженные вьюками и сундуками, крикливые погонщики, надменные грузные купцы в богатых одеждах — все это великолепие, по-видимому, возвращалось из Кордавы в Стигию. Офицер, едущий впереди, с роскошным султаном на шлеме замахнулся было копьем, чтобы проучить наглеца, столкнуть с лошади мчащегося не разбирая дороги невежу, едва не смявшего торжественное шествие. Но в следующий же миг копье дрогнуло, занесенная рука опустилась, и офицер резко дернул поводья, отворачивая своего коня в сторону, чтобы дать проехать Конану и его спутникам. Следом за ним дорогу поспешно уступала и остальная охрана каравана, а затем стали шарахаться в сторону верблюды и мулы, понукаемые своими погонщиками. Было весьма странно, что человек двадцать прекрасно вооруженных охранников ни с того ни с сего испугались троих встречных незнакомцев. Один из верблюдов от слишком резкого поворота не удержался и грохнулся наземь. Рассыпались, разбежались резные фигурки из слоновой кости, бронзовые монеты, блестящие медальоны, флакончики с благовониями...

 Глава восьмая

— За что же ты благодаришь меня, разорви тебя Кром! — воскликнул Конан. — Ты разве не расслышал, что я сказал? Майгус не помог твоей дочери! Он подтвердил все самое худшее, но не сказал, каким образом может Зингелла избежать своей страшной судьбы. Совет, который он дал, звучит как издевательство! Честно говоря, я опасался, что ты вызовешь меня на поединок или запустишь в голову тяжелым креслом, едва услышишь эти слова!..

— Ну что ты, что ты! — кротко и болезненно воскликнул герцог. — Какое кресло? Какой поединок? Ты и представить себе не можешь, как я благодарен тебе, Конан!

За те несколько дней, что киммериец не видел его, герцог осунулся еще больше и казался совершенно больным и постаревшим. У него появилась привычка, которой прежде не было: теребить пальцами свои белоснежные манжеты. Разговаривая с Конаном, он не смотрел ему в глаза, отворачивался и постоянно то благодарил, то извинялся за причиненные хлопоты.

— Да за что, за что, ты можешь мне объяснить?! Поручение твое я не выполнил! Деньги, которые не взял за гороскоп Майгус, почти все потратил! Ребята, которых ты отправил со мной, Хорхе и Грумм, перепились со скуки до такой степени, что свихнулись! За что ты постоянно благодаришь меня?! — не выдержав, Конан бросился к приятелю и потряс его, словно стараясь пробудить от странного оцепенения и бестолковости, никогда прежде Гарриго не свойственных.

Но лишь только руки его коснулись герцога, как тот страшно побледнел. Казалось, вот-вот он упадет в обморок или умрет от разрыва сердца. Ошеломленный Конан силком усадил его в кресло, налил в бокал вина и заставил выпить.

— Да ты совсем заболел, пока меня не было, приятель! Позвать твоего славного старикана-доктора с его черненькими помощницами?

Герцог помотал головой. На белом, как известь, лбу его выступила испарина.

— О нет, не нужно, не стоит беспокоиться. Я вполне здоров. Благодарю вас, любезный Конан...

— Опять благодарю?!.. И с каких это пор мы на «вы»?

Конан хотел было выругаться, но, вглядевшись в лицо герцога попристальнее, прикусил язык. Не болезнь, не усталость, не отчаянье, но страх, да-да, страх, застыл в черных глазах, обычно таких гордых и огненных. Гарриго боялся его, боялся до обморока. Совсем как... Хорхе и Грумм... как те нелепые караванщики... как некрасивая служанка Майгуса...

Наконец-то до него дошло, что означали загадочные слова сестричек о приятном сюрпризе! Так вот он каков! Вот чему служит пепельный оттенок кожи на лбу и щеках... Проклятие! Впрямь ли испытывали к нему игривые близнецы при прощании добрые чувства? Пожалуй, он склонен засомневаться в этом.

Отойдя от несчастного герцога на три шага и встав так, чтобы лицо его было в тени и магический пепельный оттенок не бросался в глаза, он заговорил, стараясь, чтобы голос его был убедительным и проникновенным.

— Послушай, дружище, я все тебе объясню. У этого Майгуса есть две дочери, близнецы, изощренные, как и он, во всяких магических штучках. В последний вечер они напоили меня до беспамятства — вино, надо сказать, было отличное, поэтому я и хлебал его без остановки! — а затем обмазали с ног до головы какой-то едкой дрянью. Они называли это сюрпризом. Сюрприз этот — чтоб ему провалиться в глотку Нергала! — нагоняет страх на всякого, кто на меня взглянет, будь это женщина, воин, ребенок или собака. Клянусь Кромом, я и представить не мог, что они собираются мне подарить! Проклятые девчонки!.. Ты знаешь меня не первый год, Гарриго, ты знаешь, как я отношусь к колдовству и магии. И уж тем более ты понимаешь, что мне незачем прибегать к колдовским уловкам, чтобы испугать кого-нибудь! Ты веришь мне, Гарриго? Ты веришь, что это грязная магия, и не больше?.. Если да, подойди ко мне, хлопни по плечу, и мы с тобой забудем это маленькое недоразумение за бутылью вина из твоих знаменитых погребов!

Но Гарриго не двигался. Лицо его было по-прежнему бледным, а взгляд — ускользающим в сторону. Манжеты утратили свою белоснежность, оттого что он теребил их не переставая.

— Гарриго! — снова заговорил киммериец. — Помнишь, как мы сражались с тобой против пяти аргосских плавучих стервятников полгода назад? Я — на своем «Вестреле», ты на «Стриже». Помнишь, как прозвали тебя аргосцы, те, кому посчастливилось выскочить живым из той битвы? Кордавский Демон — прозвали они тебя! Вспомни, Гарриго. Ты один вступал в бой с восьмерыми! Каждый нищий в Кордаве расскажет с десяток легенд о твоей безумной храбрости. Подойди ко мне, друг, плюнь на магию! Мы обнимемся, раскупорим несколько бутылей и вместе подумаем, как можно помочь малютке Зингелле.

Гарриго чуть улыбнулся, но улыбка вышла кривой и жалкой. Он шагнул было в направлении киммерийца, но тут же отшатнулся назад. Глаза его были полны такой муки, что Конан не мог ему не посочувствовать.

— Ладно, — бросил киммериец, — Стой, где стоишь. Что-то захотелось мне закончить свой отпуск раньше времени и поскорее вернуться на свой «Вестрел»...

Внезапно в голову ему пришла неплохая мысль: раз уж он внушает всем вокруг беспричинный страх, почему бы не попробовать обратить этот страх на пользу и не поговорить с Зингеллой? Конечно, рекомендации Майгуса вызовут у нее буйный протест, но если он, Конан, повелит ей послушаться, вряд ли она сумеет ему возразить. Чудаковатый звездочет уверял, что это единственный способ сохранить ей жизнь и не стать добычей молнии. Конан не особенно склонен ему доверять (впрочем, как вообще кому бы то ни было), но вдруг?..

— Позволь мне поговорить с твоей дочерью! — сказал он, выходя из тени и приблизившись к герцогу.

— Конечно, конечно, Конан! — залепетал Гарриго, отшатнувшись назад. — Я сейчас же велю позвать Зингеллу. Для нее будет большой честью разговор с вами!

Он поспешно вышел из комнаты, с таким явным облегчением, что киммерийцу захотелось выругаться. И это тот самый Гарриго, Бешеный Герцог, Кордавский Демон и прочая, прочая, с которым столько раз они вместе смотрели в ледяные глаза смерти и хохотали над ней!..

Зная безмерную гордыню Зингеллы, Конан втайне надеялся, что хотя бы она, знатная аристократка, не будет смотреть на него взглядом забитой собаки и вздрагивать от малейшей перемены его интонации. И в первые мгновения их встречи он готов был возликовать: с таким достоинством держалась девушка.

На Зингелле было платье из пурпурного атласа. В черных, непокорно вьющихся волосах блестела бриллиантовая диадема, на смуглой шее каплями окаменевшего вина горели рубины. Правда, бледное, исхудалое и измученное лицо ее мало гармонировало с роскошным нарядом. Под глазами, лишившимися блеска, залегли синие тени. Потерявшие яркость и свежесть губы больше не напоминали бутон, они были сжаты горестно и презрительно.

Поздоровавшись, Конан долго рассматривал девушку, чья суть была из того же вещества, что и молния, и оттого должна была достаться небесному бичу. Несомненно, огня в ней значительно поубавилось, хотя он еще был. На назойливый взгляд киммерийца она ответила гневно-возмущенным сверканием глаз и нахмурилась. Как и у герцога, пальцы ее все время были в движении, но они не теребили, а рвали — надушенный кружевной платочек превратился в бесформенные лоскутки, становящиеся все мельче и мельче.

Конан как можно полнее передал ей слова Майгуса. Он подробно описал тот способ, единственный, как видно, способ, которым она может уберечь себя от страшной гибели в юном возрасте. Правда, кое-что в своем рассказе он опустил: не стал говорить о потере невинности, лохмотьях, а также о предназначенной ей в доме Майгуса роли служанки. Со всей доступной ему убедительностью он объяснил девушке, что как ни тяжелы и унизительны условия, поставленные ей звездочетом, но иначе, по-видимому, избежать небесной кары ей невозможно.

Зингелла выслушала все молча, не проронив ни звука, и только черные ее газа наполнились еще большим негодованием и презрением. Она сухо кивнула, давая понять, что приняла к сведению сказанное им, и собралась было выйти.

— Погоди-ка, — Конан остановил ее, не слишком галантно ухватив за плечо. Чтобы добиться своего, он решил вести себя более резко и властно. — Сейчас ты пойдешь к себе и переоденешься в платье одной из твоих служанок! Снимешь все драгоценности и оставишь прощальную записку отцу. Все длинные объяснения с ним я беру на себя. Затем я провожу тебя до городских ворот и объясню, как лучше всего добраться до звездочета. Ни денег, ни еды брать не нужно. Я жду! Надеюсь, переодевание не займет у тебя много времени.

Конан чувствовал, как под его рукой плечо девушки сжалось и заледенело. Она побледнела, совсем как герцог, и мелко-мелко дрожала. С горечью киммериец осознал, что Зингелла также боится его, боится смертельно, а все ее презрение в глазах и надменно нахмуренные брови — лишь притворство, маска, натягиваемая ею на себя из последних сил.

Его предположение подтвердилось тут же, так как девушка, не посмев ослушаться, очень быстро вернулась и встала в дверях, ожидая дальнейших распоряжений. Платье, которое на ней было теперь, назвать простым можно было очень условно: хотя и лишенное золотого шитья и кружев, оно было сшито из тонкой и дорогой ткани, — но Конан придираться не стал. Драгоценности она сняла, все, кроме маленького колечка с бриллиантом. Конан снял его сам, властно протянув руку и преодолев слабое сопротивление худых пальцев.

Вместе они вышли из особняка Гарриго. Домашние и слуги провожали их удивленными взглядами, но никто не осмелился ни о чем спросить. Герцог на пути им не встретился, видно, удалился на достаточное расстояние от внушающего безумный ужас недавнего приятеля.

Конан довел Зингеллу, как и обещал, до городских ворот и дал точные наставления, как следует ей идти, чтобы к исходу пятого или шестого дня достичь обители звездочета. Ему показалось, впрочем, что девушка не слышит или не понимает того, что он говорит, и лишь механически покачивает головой.

— Не унывай! — Он отечески похлопал ее по спине, напряженной и твердой, как дерево. — У звездочета есть две дочки, немного постарше тебя, так что скучать ты не будешь. Да, скучать ты не будешь, — повторил он, усмехнувшись, и лица Иглл и Сэтлл, одно холодное и насмешливое, другое смешливое и нежное, промелькнули перед его мысленным взором. — Они без устали играют и веселятся и то и дело выдумывают замечательные сюрпризы!..

* * *

Когда маленькая и напряженная фигурка девушки-молнии скрылась за поворотом дороги, Конан глубоко вздохнул и побрел обратно. Возвращаться в дом испуганного герцога ему не хотелось. Чтобы встряхнуться и разогнать смутные мысли, киммериец завернул в один из попавшихся ему на пути кабачков. Заказав несколько кружек пива и заставив ими половину приземистого стола, Конан огляделся вокруг и пригубил кружку, опустошив ее сразу наполовину.

Через два стола от него шумная и тесная компания сгрудилась возле матроса-шемита, голого до пояса богатыря, чьи мускулы больше напоминали обкатанные водой булыжники, чем человеческую плоть. Его красная от вина и возбуждения физиономия с толстыми приоткрытыми губами и нависшим над ними огромным носом поглядывала вокруг с нескрываемым торжеством и превосходством. Матрос призывал всех желающих помериться с ним силой рук. Похохатывая и поводя плечами, он обещал всякому, кто выдержит своей рукой напор его мощной ручищи не меньше, чем в течение трех вздохов, поставить бутыль вина. Побежденный, в свою очередь, обязывался выставить ему не меньшую бутыль. На столе перед ним громоздилось уже пять непочатых сосудов, что указывало на пятерых побежденных. Тесно сгрудившиеся зрители подначивали друг друга, но новые желающие проверить силу своих мускулов — если такие и были — пока колебались.

Осушив третью кружку, Конан поднялся со своего места и, потеснив плечами гомонящих хмельных мужчин, уселся на лавку напротив гиганта-шемита и молча грохнул о стол локтем правой руки. Шемит оживился и, довольно похохатывая, напомнил ему условия состязания: выдержавший его напор в течение трех вздохов получает полную бутыль, сдавшийся — расплачивается бутылью. Конан кивнул, не снисходя до слов. Шемит так же грохнул локтем о доски стола, и противники крепко сцепили ладони. Зрители разразились поощряющими криками.

Конан с удовольствием почувствовал противостоящую ему упругую мощь заросшей черными волосами лапы. Противник попался достойный! Блеснув зубами в улыбке, киммериец посмотрел шемиту в глаза с веселым и дружелюбным вызовом. Шемит ответил было таким же бравым и бесшабашным взглядом, но... мгновение спустя словно что-то дрогнуло в нем. Огонь в глазах погас, веки опустились, взгляд трусливо скользнул куда-то в сторону. И в тот же миг что-то сломалось и в крепких тисках, сжимавших ладонь Конана. Мускулы шемита подались, их каменная твердость размякла, рука упала на стол, загремев костяшками пальцев.

Конан готов был дать себе голову на отсечение, что полуголый матрос, человек-бык, сильнее его. Ввязываясь в состязание, он и не надеялся продержаться дольше трех вздохов и собирал всю свою силу, стягивал всю волю в комок... Обмякшая и упавшая с грохотом рука гиганта больше чем разочаровала его — она его оскорбила.

Все так же пряча взгляд, шемит пододвинул одну из своих пяти бутылей Конану. Зрители возбужденно галдели и бесновались. Взяв за горлышко выигранную бутыль, киммериец неожиданно изо всех сил ахнул ею об угол стола. Багровые брызги вина и осколки стекла фейерверком осыпали всех поблизости. Повисло напряженное молчание. Шемит медленно и растерянно обтирал ладонью кровь с расцарапанного стеклом лица. Струйки крови смешивались с потеками вина и с прозрачными каплями пота. Конан переводил свои посветлевшие от бешенства глаза с одного лица на другое, словно приглашая каждого желающего помериться с ним силой, и уже не на жизнь, а на смерть. Но желающих не оказалось. Оскорбление было проглочено всеми присутствовавшими в полном и неестественном для такого скопления пьяных и грубых мужчин молчании...

* * *

Чем дальше, тем более смутно и тошно становилось у Конана на душе. Последними словами клял он навязанный ему близнецами подарок. Сюрприз, сделавший его прокаженным, от которого шарахается в ужасе каждый встречный! Неудовлетворенная ярость кипела в его грудной клетке, грозя разорвать ее своим невыносимым давлением, и требовала немедленного выхода. Если б сцепиться с кем-нибудь на узких портовых улочках Кордавы! Да не с одним, а с тремя-четырьмя!.. Тогда бы бурная кровь его успокоилась и вошла в русло. Но с кем? Кто осмелится вступить с ним в драку или в честный поединок на шпагах? Если даже матрос-шемит, больше похожий на буйвола, вставшего на задние копыта, чем на человека, проглотил его оскорбление, словно трусливая, забитая ногами собачонка?..

До позднего вечера бродил Конан по припортовым улочкам, выбирая самые темные и зловещие, но все, кто попадались ему на пути: и пьяные матросы, и буйно гуляющие на берегу пираты, и ночные стражники, и главари городского дна — все они уступали набычившемуся варвару дорогу, поспешно и почтительно, стоило лишь тому вперить во встречного свой угрюмый взгляд. Бурлящая кровь не находила успокоения. Неутоленная ярость грызла душу, словно изголодавшийся пес свои цепи.

В довершение всего, вернувшись к ночи в особняк герцога и рухнув на постель в отведенных ему покоях, первое, что услышал усталый и злой киммериец, — высокий и вибрирующий от бешенства голосок Зингеллы. Он был так пронзителен, что разносился по всему дому, не заглушаемый ни толстыми стенами, ни коврами вдоль стен. Дочь герцога распекала служанку, недостаточно ловко раздевавшую ее на ночь. Затем досталось комнатной собачонке, вздумавшей не вовремя вспрыгнуть ей на колени. После чего стены задрожали от обрушиваемой на них бронзы подсвечников и хрусталя цветочных ваз...

Как и следовало ожидать, горделивая и изнеженная Зингелла тотчас вернулась домой, лишь только рядом с ней перестала маячить фигура смертельно пугающего ее киммерийца. Теперь все и все вокруг расплачивались за перенесенные ею унижения.

Зингелла вернулась... Выходит, как ни страшна ранняя смерть от удара молнии, но потерять себя, лишиться сути своей и из гордой аристократки превратиться в бредущую по дороге одинокую босую нищенку — намного страшнее...

Зингелла вернулась, и таким образом, Конан зря совершил путешествие длиной в шестеро суток, зря прождал столько времени в доме чудаковатого старика, пока тот спрашивал совета у пыльных фолиантов и задирал подбородок к звездам. Нет, отчего же зря? Ведь сестрички осчастливили его великолепным подарком! Вот если бы только Митра или Нергал подсказали ему, как распорядиться этим чудесным даром? Пока что, кроме мутного осадка в душе и нарастающего раздражения, подарок этот не принес ему ничего...

Внезапно Конана осенила счастливая мысль. Если пепельный оттенок кожи делает все отношения его с друзьями, приятелями и незнакомцами такими неискренними и тошнотворными, то, возможно, это же самое будет не лишним при встрече с врагами! Заискивающие и покорные интонации в голосе старого друга нагоняют тоску, но в устах давнего и смертельного врага они же будут звучать сладостной музыкой...

Вот только на ком бы первом испробовать? Врагов у варвара с Севера хватало всегда, но тут нужен самый-самый... Пожалуй, лучше всего подойдет барон Ричендо. Во-первых, это злейший враг. Во-вторых, враг старый и закоренелый, успевший попортить Конану немало крови. В-третьих, поместье его находится недалеко отсюда, всего в половине дня пути от Кордавы.

Вымощенная гранитом и мрамором дорога барона Ричендо, одного из самых богатых зингарцев, чванящегося древностью своего рода, пересеклась с тропинкой Конана, нарисованной ветром на морской воде, около тринадцати лет назад. В то время Конан был вольным морским разбойником, нагонявшим страх и трепет на все западное побережье на пару с прекрасной и бешеной королевой пиратов Белит. У него было прозвище Амра — что значит «лев», которому он вполне соответствовал. Фелюга Ричендо — длинный пузатый тихоход с парусами цвета старой слоновой кости — была одной из многочисленных посудин, взятых ими на абордаж. Конан не был кровожадным злодеем и, как правило, отпускал на волю всех, кто бросал оружие, падал перед ним на колени и молил о пощаде. В их числе оказался и Ричендо, несмотря на свою зингарскую гордость и древние аристократические корни, ползавший перед киммерийцем по скользкой от крови палубе своего корабля. Конан отпустил его на все четыре стороны вместе с жалкими остатками экипажа (большинство подданных барона предпочли смерть в бою унижению) и даже выделил ему шлюпку и запас еды.

Надо сказать, Белит была против того, чтобы отпускать барона, и настаивала на его смерти. Вначале Конан склонен был приписывать ее настойчивость чрезмерной жестокости, но позднее увидел в этом проницательность любящего женского сердца.

Уже меньше чем через пол-луны Конану пришлось пожалеть о своем великодушии. Едва добравшись до зингарского берега, барон всенародно поклялся добиться того, чтобы варвара по кличке Амра вздернули на одной из виселиц на тюремном дворе Кордавы, называемом «танцевальный помост» (прежде чем умереть, висельники исполняют на своих веревках хорошую пляску для собравшейся публики), либо собственноручно вздернуть его на крепком суку берегового дерева, либо — в самом крайнем случае — проткнуть длинной зингарской шпагой в праведном поединке. Пользуясь своими неограниченными средствами и связями при дворе короля, Ричендо тут же собрал и отправил в море для поимки наглых пиратов целую флотилию из пяти кораблей, и Конана от верной гибели тогда спасло только чудо, а вернее — преданность, бесстрашие и мастерство команды.

Поклявшись, барон честно стремился исполнить свою клятву. Он не жалел ни денег, ни энергии для отмщения ненавистному киммерийцу. Сколько плававших с ним ребят перекупил барон, переманил на свою сторону, толкнув на предательство!.. Сколько раз по его милости Конан балансировал на самом краю бездны, и призрак позорной смерти на виселице маячил перед ним совсем явно...

Ненависть Ричендо была того рода, что с годами не уменьшается, не слабеет, но лишь становится застарелой, словно бы затвердевает, превращая сердце носителя этого чувства в живой камень, днями и ночами грезящий о вожделенном последнем ударе, о сладком экстазе свершившейся мести... Хотя прошло уже больше тринадцати лет со времени их встречи, и большую часть этого времени Конан провел вдали от зингарских городов и вод, барон не забыл его. За те последние полтора года, которые киммериец провел корсаром на службе Его Величества короля Фердруго, он успел убедиться, что огонь неутоленной мести не стал слабее в груди его врага, а мысль его по-прежнему отыскивает способы расправы над своим давним противником.

Идея навестить барона Ричендо в его замке так взбодрила и развеселила Конана, что он, освободившись от тяжести смутных дум, мгновенно заснул и спал крепким сном до рассвета. Утром он хотел было покинуть гостеприимный и унылый особняк Гарриго, пока хозяин еще спит, но не успел. Герцог поднялся еще раньше, чем его гость, а может быть, учитывая синие мешки под глазами, не спал вообще. Худой и призрачный, как житель Серых Равнин, он столкнулся с Конаном в галерее и счел своим долгом на прощание бесконечно раскланиваться и извиняться, отводя взгляд в сторону и избегая приближаться к доброму приятелю ближе, чем на пять шагов. 

 Глава девятая

Вскоре после полудня, изрядно вымотав своего вороного жеребца, ибо нетерпение жгло ему пятки и заставляло то и дело пришпоривать потные бока благородного скакуна, Конан уже стучался в обитые бронзой высокие двери замка барона Ричендо. Обитель барона чем-то напоминала его почившую в соленых волнах фелюгу: такая же тяжеловесная и важная, словно раздувший щеки вельможа, с занавесками цвета слоновой кости, похожими на обвисшие паруса, на низких окнах.

Выглянувшему на стук охраннику Конан сообщил с наглым и бесшабашным выражением в смеющихся глазах, что его хозяин, барон Ричендо, ждет не дождется дорогого высокородного гостя, и задержка его в дверях может дорого обойтись болвану в начищенных, словно женские украшения, доспехах.

Болван в чрезмерно начищенных доспехах и его напарник, как и следовало ожидать, не посмели пикнуть или усомниться, и очень скоро Конан уже развалился в глубоком бархатном кресле, вытянув вперед ноги, в роскошной приемной барона.

— Говорю же тебе, остолоп, я никого не жду сегодня! Я не звал никаких гостей!.. — раздраженно выговаривая растерянному охраннику, барон торопливыми шагами ворвался в одну из дверей.

На нем был домашний халат с длинными, волочащимися по полу золотыми кистями и мягкие замшевые туфли.

Увидев киммерийца, Ричендо остолбенел. Мягкие розовые щеки его, падающие на ворот халата, приобрели серый оттенок. Круглые глаза выкатились из орбит.

— Здравствуй, дружище! — широко улыбнувшись, Конан поднялся с кресла, шагнул к нему и развел руки, словно стремясь поскорее заключить хозяина дома в жаркие объятия. — Ты так часто приглашал меня посетить твой гостеприимный замок, и я наконец-то улучил время! Помнишь, как ты упрашивал меня, как заверял, что твой дом будет моим домом, и все, что в нем, и все, кто в нем, — будет моим и моими! Я вижу, ты проглотил язык от радости, и это так понятно. Ну, скорее же обними своего старого и верного друга, не забывавшего о тебе за все эти годы ни на миг!..

Конан отпустил свой язык на волю и от души веселился, глядя, как в изменившемся лице барона безмерное возмущение борется с чем-то неведомым, похожим на ужас, столь же безмерный.

— Значит, ты не хочешь меня обнять? Не хочешь прижать к груди старого друга?! — Конан опустил руки и вздохнул с наигранной обидой. — Не ждал я, что долгожданная наша встреча будет такой сухой. Может быть, ты размочишь ее хотя бы хорошей бутылью, если уж мне не удалось выжать из глаз твоих слезы радости?.. Но что с тобой?! — воскликнул он вдруг с тревогой.

Если тревога эта и была наигранной, то совсем чуть-чуть. Лицо барона из серого стало густо-багровым, с отливом в зловещую синеву. Глаза выпучились еще больше и приняли бессмысленное выражение. Хрипло вскрикнув, заскрипев зубами и схватившись за отвороты халата, Ричендо рухнул навзничь, гулко стукнувшись затылком о паркет из мореного дуба. Результатом борьбы между негодованием и смертельным ужасом стал, по всей видимости, апоплексический удар.

Пока сбежавшиеся слуги хлопотали над недвижным хозяином, Конан, несколько ошарашенный той легкостью, с какой в один миг, без всяких усилий со своей стороны, он справился с многолетним врагом, размышлял, что ему делать дальше. Попрощаться как ни в чем не бывало и закрыть за собой двери?.. Уйти не прощаясь?.. Пока Конан раздумывал, в комнату вбежала женщина средних лет. Причитая и раскачивая высокой затейливой прической, она бросилась на колени перед поверженным багровым бароном. По-видимому, то была его жена, в самом ближайшем времени рискующая стать вдовой. Молодой человек, вошедший вместе с ней, пытался поднять ее с пола, вежливо и раздельно твердя слова утешения. Юноша был точной копией барона, лишь слегка облегченной в весе и значительно омоложенной. Такой же, как у отца, нос с крупными, то и дело раздувавшимися ноздрями нависал над безукоризненно черной и тонкой полоской усов. Алые губы нервно подергивались.

Конан тут же решил, что пока подождет ретироваться. Он знал вошедшего юношу. То был Кайсс, первенец и любимый сын барона, которому тот, в числе прочего, передал по наследству ненависть к бывшему пирату, варвару из Киммерии. Оглядевшись по сторонам, Кайсс, конечно же, сразу понял, кто явился причиной случившегося с отцом несчастья. Рука его потянулась к шпаге, висевшей за поясом, ноздри гневно раздулись, он порывисто шагнул по направлению к киммерийцу...

— Безмерно рад тебя видеть, мой юный друг! — в свою очередь Конан также сделал шаг вперед, предусмотрительно опустив ладонь на рукоять меча. — Мне очень жаль, но твой почтенный отец так обрадовался встрече со своим старинным приятелем, что от восторга потерял сознание. Надеюсь, твои нервы окажутся крепче, и ты не будешь реагировать столь бурно.

Судя по тому, что лицо сына приняло такой же багровый оттенок, что и у его отца несколько мгновений назад, надежды Конана могли и не оправдаться. Кайсс изо всех сил закусил нижнюю губу. Его черные глаза с породистыми голубыми белками то и дело меняли выражение — от смертельной ненависти до боязливой тоски...

— Успокойся, успокойся, мой добрый Кайсс! — воскликнул Конан как мог приветливо и добродушно, — Подумай о своей матери. В один миг потерять и мужа, и сына — это уж слишком. Я вижу, что ты безмерно рад мне, но докажи эту радость чем-нибудь попроще: без потери сознания, без ударов затылком об пол! Прикажи лучше подать побольше доброго вина, а к нему незатейливой закуски!..

Организм юноши был крепче, чей у пожилого барона, потому он сумел вынести издевательство. Обернувшись назад, Кайсс хлопнул в ладоши и приказал — неестественно хриплым и вибрирующим голосом — как следует накормить и напоить гостя. Половина хлопочущих над бароном слуг кинулась исполнять это новое приказание.

— Надеюсь, ты не оставишь меня в одиночестве? — поинтересовался Конан с невинным видом. — Кусок не полезет мне в горло, если я буду сидеть за столом один. Составь мне компанию, дорогой Кайсс, отца же своего отдай попечениям слуг и бедной женщины, имевшей когда-то счастье выйти за него замуж.

Злосчастный заложник таинственной мази близнецов, не смог заставить себя возразить ненавистному гостю. С затравленностью во взоре сидел он за роскошно накрытым столом напротив Конана, нервно пощипывая виноград и катая хлебные шарики. Конан же с удовольствием насыщался, отдавая дань изобильному и утонченному столу барона. Осушая одну за другой бутыли вина с тонкими, как шеи болотных птиц, горлышками, отправляя в рот внушительные куски жареной дичи и копченой рыбы, киммериец не переставал разглагольствовать, насколько это можно было сделать с набитым ртом.

— Как жаль, дорогой Кайсс, что отец твой не вынес встречи со мной! Какое для меня было бы счастье, если бы старый добрый Ричендо сидел сейчас вместе с нами, за этим столом. Нам было бы с ним что вспомнить, поверь!.. Когда мы с твоим отцом познакомились, ты был еще маленьким мальчиком, размахивающим деревянной шпагой и резво скачущим на пони. О, разве забуду я тот миг, когда благородный нобиль, чья шея и запястья утопали в кружевах, как руки прачки в пене, чьи пуговицы на камзоле были выточены из рубинов и аметистов, разве забуду я, как все это драгоценное, кружевное и высокомерное бросилось передо мной на колени и, елозя по палубе, пропитанной кровью верных его слуг, принялось умолять о пощаде!.. Я пощадил его. Я дал ему крепкую шлюпку, бочонок с водой и ящик с солониной и пожелал попутного ветра. Но уже через несколько дней мне пришлось спасаться от пяти кораблей с королевскими солдатами, которых твой добрый отец послал на охоту за мной и моими верными ребятами!.. О, он не пожалел золота, твой отец, он всегда был щедр и великодушен... А знаешь, что было первое, что ждало меня пол-луны спустя, когда я высадился на пустынном берегу к югу от Кордавы?.. Стрела! Да-да, стрела, мой мальчик, которую выпустил сидящий в засаде солдат из той же флотилии. Твой добрый отец — да поможет ему Митра подняться на ноги и вернуть розовый цвет на его щеки! — не поленился и не пожалел денег, чтобы выставить оцепление из солдат, тщательно замаскированных под земледельцев и нищих, на довольно протяженной части зингарского побережья. Стрела попала мне в бедро, но, к счастью, она была не отравлена, и мне удалось уйти и тайно перебраться в Аргос.

Уже в Мессантии мне услужливо доложили о той страшной клятве, которую дал твой отец в присутствии многих людей... Он добросовестно пытался выполнить свою клятву. Сдается мне, в его жизни с тех пор не осталось других устремлений и желаний, как только отомстить мне. Верно, малыш? Или я не прав? Или отец твой не тратил свое огромное состояние, снаряжая карательные отряды в погоню за мной? Или он не превратил каждый портовый кабачок на всем протяжении от Пиктских Пустошей до Стигии в место, где в любой миг меня мог ждать нож в спину, предательски пущенный в дело каким-нибудь подкупленным оборванцем... А тот случай в Мессантии, когда главарь местных воров едва не сжег меня вместе с постоялым двором, где я жил, и десятком других постояльцев, оттого, что твой отец обещал щедро заплатить за мои обугленные кости!.. Потом я уехал и не был в этих краях больше десяти лет... Но твой достойный отец не забыл меня! За корсаром на службе Его Величества уже нельзя было охотиться, как за простым пиратом, но неистощимый ум его искал и находил выходы. К примеру, те две бутыли отравленного вина, которые якобы прислала ко мне в таверну «Девяти Шпаг» одна из влюбленных в меня знатных красоток! В тот вечер по милости твоего доброго отца я лишился двоих своих друзей...

А меч с отравленной рукоятью, якобы переданный мне одной из спасенных мною высоких особ, пожелавшей остаться неизвестной? Первым за его рукоять имел несчастье схватиться семилетний сынишка хозяина гостиницы, в которой все это происходило... А... Впрочем, я вижу, я утомил тебя своими воспоминаниями, дорогой Кайсс! Лицо у тебя такое кислое, словно в кувшине, из которого ты сейчас хорошо отхлебнул, не вино, а уксус. Прости меня за мою крепкую память, за мой не знающий устали язык! Я многое мог бы еще сказать. Я ведь еще не дошел до наших общих с тобой воспоминаний, мой благородный Кайсс! Ты ведь тоже, переняв от отца его любовь ко мне, сделал немало, чтобы добиться моей ответной любви. Но этого я касаться уже не буду. Хватит! Не разболелись ли у тебя зубы, высокородный Кайсс? Твое благородное и красивое лицо так перекосилось... Нет?.. Я рад за тебя в таком случае.

Когда было выпито и съедено все, что только мог вместить в себя желудок варвара, Конан удовлетворенно откинулся на спинку кресла и ласково подмигнул сыну барона. Тот сидел перед ним, раздавленный и застылый, и лицо его казалось вылепленным из зеленоватой глины.

— Надеюсь, что твой добрый отец поправится, — добродушно зевнув, сказал киммериец. — Думаю, он не простит ни мне, ни себе, если, обретя способность двигаться и говорить, обнаружит, что я не дождался этого момента и докинул его гостеприимный замок. Чтобы этого не случилось, я поживу здесь, любезный Кайсс, несколько дней, может быть, половину луны или больше. Я уверен, твой отец, зная, что я в нетерпении жажду обняться с ним и предаться общим воспоминаниям, восстановит свои силы быстрее...

* * *

Каждую ночь Конан плотно задвигал засовом двери отведенной ему комнаты и проверял решетки на окнах. В первый же вечер он тщательно простучал стены и дверцы внушительных шкафов, проверяя, нет ли где потайного входа в его помещение. Хорошо изучив за долгие годы нрав хозяев, он не без оснований опасался, что молодой барон сделает все возможное, чтобы его уничтожить. Как только киммериец выпадал из поля зрения Кайсса, магия близнецов переставала действовать, и хозяин дома начинал выискивать любые способы убийства смертельно оскорбившего его наглеца с пепельным оттенком кожи.

Но Конан был начеку. Несколько раз его будил по ночам шорох и поскрипывание за дверью, и он громко и добродушно осведомлялся, кому это не спится и кто так жаждет его общества посреди ночи. Порой он молча вставал и распахивал дверь, но за ней никого не оказывалось, лишь слышался заглушаемый коврами топот убегающих по коридору ног. Также Конан никогда не ел и не пил в одиночестве, но только в присутствии молодого барона или его матери. (Старый барон по-прежнему не вставал с постели, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и только бессвязно мычал.)

Однажды утром, сразу после обильного завтрака, Конан прогуливался по чисто выметенным и чуть ли не вылизанным дорожкам сада. Неожиданно из-за кустов к нему метнулась здоровенная пантера с маслянисто блестящей на солнце короткой шерстью. Киммериец знал, что по ночам в сад выпускают для охраны диких кошек, днем же они крепко заперты в клетке на заднем дворе. Этим утром, видимо, заметив прогуливающегося варвара, Кайсс отдал приказ выпустить пантер. Мгновенно подобравшись, киммериец выхватил из-за пояса меч, с которым никогда не расставался. Зверь мотал хвостом из стороны в сторону, застыв в трех шагах и не сводя с него желтых глаз с резко сузившимися зрачками. Краем глаза Конан заметил еще одну такую же кошку, выжидательно присевшую под деревом шагах в восьми от него. Проклятие! А если их еще больше?.. Помнится, в просторной стальной клетке на заднем дворе утробно рычали, терзая зубами телятину, штуки четыре или пять таких же вороных и блестящих кошечек с прижатыми округлыми ушами и когтями длиной в полпальца... С двумя он еще, может, и справится, но вот четыре или пять — это уже перебор!

Конан знал, что дикие звери очень не любят пристального взгляда в глаза. Поэтому он уставился в узкие щелевидные зрачки, постаравшись собрать всю волю в один пучок. Он почти ощущал этот самый пучок, жесткий до рези, исходящий из-под его напряженных век...

— Спокойно, спокойно, киска, — негромко приговаривал киммериец. — Я ведь не сделал тебе ничего плохого. Иди-ка подобру-поздорову отсюда и подружек своих уводи...

Выдержать, не моргнув, тяжесть звериного взгляда было непросто. Конан чувствовал, как крупные капли пота бегут у него между лопатками, а виски ломит от волевых усилий. К тому же приходилось не выпускать из поля зрения вторую пантеру, пока, к счастью, не делавшую попыток сдвинуться с места. И еще он чутко прислушивался, ловя каждый шорох в траве и кустах: ведь остальные двое или трое зверей тоже, должно быть, прогуливаются где-то поблизости.

Прошло томительное время, равное пяти-шести вздохам, прежде чем пантера отвела, наконец, глаза. Судя по всему, магия близнецов на нее не действовала (отчего киммериец испытывал к дикой кошке невольную симпатию), но вот пристальный взгляд жестких и спокойных синих глаз подавил желание прыгнуть и впиться зубами в горло крупной и соблазнительной добычи. По-видимому, в их небольшой группе или семье этот зверь был лидером, поскольку, стоило ей отвернуться и пойти прочь от киммерийца, нервно позевывая и независимо шевеля хвостом, как и вторая кошка потеряла к Конану всяческий интерес и отправилась по своим делам.

* * *

В глубине души Конана веселило и подстегивало странное противоречие, которое составляло суть его обитания в роскошном замке барона. С одной стороны, гибель — в виде яда, ножа, кинжала, зубов хищников — подстерегала его на каждом шагу, и нельзя было расслабиться ни на миг. Нельзя было даже пить вина вдоволь, и приходилось постоянно ограничивать себя, чтобы сознание оставалось ясным, а руки крепкими.

Даже сон его, обычно глубокий и лишенный сновидений, стал здесь чутким, мгновенно прерывающимся от любого подозрительного шороха. С другой стороны — каждая его дневная причуда выполнялась мгновенно, с раболепной поспешностью. Если за обедом он задумчиво вспоминал, как когда-то в Аргосе ел замечательный паштет из плавников морской рыбы, то за ужином ему подавалось именно такое блюдо. (А если и не совсем такое — за отсутствием поблизости необходимых рыб — то не особо разборчивый в еде киммериец этого не замечал.) Стоило Конану мечтательно вздохнуть, остановившись у висящей на ковре длинной зингарской шпаги, чей эфес из серебра был украшен гладко ограненными рубинами, напоминавшими застывшие капельки крови, скатившиеся со смертельного клинка, — как Кайсс тут же снимал оружие и протягивал гостю. То же случалось, если за трапезой Конан, прищурившись и цокая языком, принимался рассматривать на свет, поворачивая во все стороны, хрустальную чашу аквилонской работы. Комната его постепенно наполнялась изысканными и богатыми подарками.

На пятый день навестить больного отца приехала из Кордавы его замужняя дочь, герцогиня Оттази. То была пышная двадцатипятилетняя матрона с очень белой кожей, которую она вдобавок еще и пудрила мелко истолченным мелом, отчего напоминала умершую от малокровия и только что восставшую из гроба. На ее крохотных губках чаще всего держалось выражение брезгливого недоумения, словно все происходящее вокруг вызывало у нее это чувство, и никакое иное. По-видимому, брат, не питавший к ней особенно нежных чувств, не счел нужным заранее сообщить о гостящем у них варваре, неведомым путем заставляющем всех вокруг трепетать перед своей персоной. Поэтому знакомство с Конаном оказалось для благородной и нежной Оттази сюрпризом.

За вечерней трапезой Конан сел рядом с белолицей красавицей и прожигал ее томными взглядами, отчего бедная женщина не раз поперхнулась и не смогла толком утолить свой аппетит. Недоумение в воловьих глазах с поволокой нарастало, брезгливость же исчезла, и теперь ее яркие губки мелко дрожали...

Конан не сомневался, что этой же ночью испуганная пышнотелая дурочка окажется в его комнате. Так и случилось. Она пришла к нему и робко поцарапалась в дверь, в одной белоснежной — того же цвета, что и щеки, — ночной рубашке, сквозь которую смутно просвечивали соблазнительные формы. От нее разило дорогими духами, с такой силой, словно она умылась ими. От резкого пряного запаха у Конана защипало в носу, а робкие прелести в сочетании с безумным ужасом в глазах и трясущимися руками повергли его в состояние неудержимого хохота. Отсмеявшись, Конан похлопал дрожащую красотку по пышному плечу и вежливо выпроводил. В качестве компенсации за неудавшееся свидание он вручил ей один из хрустальных бокалов, не глядя взяв его из груды подарков, наваленных на полу.

* * *

Почему-то эта испуганная гусыня явилась последней каплей. Закрыв за ней дверь и задвинув засов, Конан со всего размаха бросился на свое ложе с бесчисленным количеством атласных подушек. Беспечное веселье сменилось горечью. Проклятие! Неужели теперь всегда женщины будут отдаваться ему, трясясь от страха и проглотив язык?! Неужели его удел отныне — полумертвые от ужаса ледышки, которые в другое время, не видя его и выйдя из-под воздействия магии, будут строить и приводить в действие разнообразные планы его убийства? Вместе с братьями своими и мужьями... Хорошенький же подарок сделали ему веселые сестрички, ничего не скажешь! Что они там говорили про три года? Три года! Целых три года перед ним будут лебезить его враги, будут отдаваться лишь от ужаса женщины, а приятели и друзья — что самое отвратительное — превратятся в подобострастных и покорных идиотов, каким стал Гарриго. Горделивый, горячий, беспечный и безрассудный старина Гарриго!..

Правда, подарок этот, эта пепельная — Нергал ее побери! — кожа на скулах многое может ему дать. Очень многое... Груда изящных безделушек на ковре — лишь ничтожная часть того, что может он получить, пользуясь внушаемым всем вокруг беспредельным страхом. О, он может стать богат, очень богат! Он может превзойти богатством самого Ричендо. (А интересно, подарит ли ему юный Кайсс отцовский замок со всем, что там есть, если Конан прищурится и поцокает языком, глядя на огромное и приземистое каменное строение с барельефами львиных голов над каждым окном?..)

Но разве только богатство может принести ему дар близнецов? Конечно же, нет! Обладая способностью наводить на всех, видящих его, панический страх, Конан может стать великим полководцем. Армия, во главе которой он встанет, не будет знать поражений. Вооруженные до зубов войска неприятеля будут обращаться в бегство при одном его приближении. Можно будет завоевать все соседние государства: Аргос, Аквилонию, Немедию... Можно будет завоевать полмира... да что там — целый мир! Вопрос лишь во времени.

Впрочем, к услугам Конана будут лучшие мировые целители, и уж они-то, общими усилиями, сумеют продлить ему жизнь. Он проживет двести, нет, триста лет и не только завоюет весь мир, но и установит везде самые справедливые и мудрые законы. Он будет величайшим правителем со дня гибели Атлантиды! Близнецы говорили, что подарок будет действовать в течение всего трех лет, но и три года — огромный срок, если есть ясная цель, море энергии для ее достижения и трезвая голова!.. Он, Конан, успеет стать за три года величайшим из королей, а затем, когда действие пепельной мази кончится, люди будут испытывать к нему страх и благоговение уже в силу привычки, в силу величия сана, им достигнутого...

Правда, целых три года придется ему жить с привкусом отвращения. И на душе у него будет смутно и тошно, ибо не останется у него больше друзей — одни пугливые и раболепные тени вокруг, сгибающиеся в поклонах до самой земли. Не очарует его и не взволнует больше женская красота, ибо все женщины, и прелестные, и дурнушки, будут бледнеть при виде его и раздеваться поспешно, стуча зубами... И не будет у него больше достойных противников, с которыми можно ударить мечом по мечу и славно помериться силами, и побродить, напряженно и весело сверля глазами друг друга, по самому краешку гибели...

Ни врагов, ни друзей, ни преданных женщин. Только рабы, рабы, рабы... Но во имя мирового господства, наверное, можно перетерпеть это, стиснув зубы и загнав все чувства куда-нибудь поглубже, сжав их в комок?..

 Глава десятая

На следующий день Конан покинул замок Ричендо и вернулся в Кордаву. Он уехал ранним утром, не дожидаясь завтрака и не сообщив никому радостной вести о своем поспешном отъезде. Решение это было принято им импульсивно. Проснувшись и открыв глаза, он подумал, что сейчас снова увидит болезненно-ненавидящую и рабски-преданную физиономию молодого хозяина, что возле него будет дрожать и вздыхать дородная матрона с глупейшим выражением на надменно-испуганном лице, что любая, самая абсурдная и издевательская его просьба будет исполняться со всех ног... и мысль эта наполнила его таким отвращением, что, пренебрегая голодом, он поспешил оседлать своего жеребца и всадить в крутые бока его шпоры. Из всех подарков, бесформенной грудой валяющихся на ковре, он взял с собой только легкие и прочные серебряные ножны, взамен своих, давно истертых и потускневших от частого употребления меча.

Столицы он достиг быстро, и эта быстрота несколько обескуражила его. Что делать дальше, куда направить копыта своего жеребца? Под своды гостеприимного и унылого особняка Гарриго? Но встречаться с измученным, сломленным и трепещущим перед ним герцогом ему хотелось не немногим больше, чем с Ричендо и Кайссом... Раздумья Конана прервали голодные спазмы в желудке, ощутимо напомнившие ему, что последний раз он ел накануне вечером. Конан направил коня к базарной площади, где надеялся купить себе прямо с жаровни горячее мясо с приправой из овощей. Медленно прокладывая себе путь в толпе, каждое утро обильно заполнявшей площадь и прилегающие к ней улицы, киммериец неожиданно натянул поводья и заставил жеребца остановиться. Только через некоторое время он сообразил, почему так сделал. Шагах в пяти от него, прислонясь спиной к стене дома, сидел оборванный и грязный вендийский фокусник. Щеки и скулы его были темны, как ночи его родины. Неясно было, то ли это природный цвет его кожи, то ли такими их сделал густой слой пыли странствий.

Блестящие, словно намазанные маслом, смоляные волосы падали на лоб и плечи и были не намного темнее лица. На макушке красовался тюрбан, когда-то, очевидно, бывший белым, теперь же потерявший всякое подобие цвета.

К губам оборванец прижимал длинную дудку из красного дерева и извлекал из нее незатейливую мелодию, полуприкрыв веки и шевеля в такт пальцами ног, вылезающими из дыр в ветхой обуви. Между его ступнями стоял высокий кувшин с узким горлышком и облупившейся голубой эмалью на округлых боках. Из горлышка вытянулась на высоту локтя змея, плавно покачивавшаяся из стороны в сторону в такт мелодии. Судя по раздувшемуся клобуку на шее, то была кобра, хотя и очень необычной для кобры окраски: темно-синяя, с четким черным узором вдоль спины.

Конан спешился и, держа коня в поводу, подошел вплотную к самозабвенному музыканту. Не змея поразила его — подобных чудес он успел уже навидаться прежде, — но мелодия. Музыка, под которую танцевала кобра, показалась ему странно тревожащей и очень знакомой. Где он мог ее слышать? Отчего так томит сердце этот чуть заунывный мотив? Почему кровь его заструилась в жилах быстрее обычного?..

Внезапно он вспомнил. Мелодию эту не раз наигрывал Шумри — его спутник и побратим, с которым около десяти лет назад они совершили долгое путешествие к берегам Южного океана. Многое из того, что произошло с ними в пути, навечно врезалось в память. Бродяга Шумри! Непутевый отпрыск знатного немедийского рода, ненавидящий оружие и кровь, полная его противоположность и одновременно — один из самых близких людей, когда-либо встреченных Конаном в его бурной и яркой жизни...

Вендиец кончил играть, опустил от губ дудку и открыл глаза. Они были отрешенными и мечтательными. Казалось, перистые облака скользят в них, затуманивая то и дело зрачки. Змея, покачавшись какое-то время в тишине, скользнула в кувшин, который фокусник тут же закрыл круглой крышкой.

Из толпы сгрудившихся возле него зрителей к ногам в рваных сандалиях полетело несколько медных монет. Не обращая внимания на звонкие кружочки, музыкант обвел всех туманным и словно грезящим наяву взором и неожиданно спросил:

— Скажите-ка, добрые люди, зингарцы и чужеземцы, не встречал ли кто-нибудь из вас человека по имени Конан, богатыря и воина из далекой Киммерии?

Конану показалось, что он ослышался. Слишком невероятно было услышать свое имя из уст незнакомого бродяги, уроженца далекой Вендии. Музыкант повторил свой вопрос. Тогда, шагнув вперед и громко выдохнув, киммериец ответил:

— Я. Я знаю этого человека, воина из Киммерии, Конана-варвара.

Вендиец оживился. Поманив к себе поближе киммерийца черным и грязным пальцем, он одновременно сделал знак окружающим, что фокусов и музыки больше не будет и почтенная публика может расходиться.

— Где ты его встречал, и не знаешь ли ты, в каком месте этот самый Конан пребывает сейчас? — спросил оборванец, лишь только варвар присел рядом с ним на сомнительной чистоты подстилку, предварительно отодвинув кувшин со змеей в сторону.

Как ни странно, в глазах его не было страха, к которому так привык Конан за последние дни. Возможно, причиной этому был мечтательный туман, застилавший зрачки и не дававший возможности рассмотреть как следует того, кто находится возле.

— Если ты скажешь мне, кто поручил задавать тебе такие вопросы, я, так и быть, отвечу, — сказал Конан.

— Охотно скажу! — добродушно кивнул оборванец. — Меня попросил об этом его давний приятель, с которым они не виделись много лет. Приятель этот долгое время путешествовал вместе с женой по морям и океанам, не задерживаясь подолгу ни в одном месте. Но вот уже два года, как странствия его окончились. Теперь он живет с женой и двумя детьми в Зингаре, не особенно далеко отсюда.

— И приятеля этого зовут Шумри! — воскликнул радостно Конан.

— Его зовут Кельберг, — поправил его музыкант. — Жену его зовут Илоис. Детей же, извини, не помню.

— Ну, да, Кельберг, это одно и то же! — Конан расхохотался и от избытка чувств потряс доброго вестника за плечо, чуть не разорвав и без того ветхую одежду. — И что же этот старый бродяга просил передать мне?..

— Тебе?..

— Ну да! Ведь я и есть тот самый Конан-киммериец. И если ты взглянешь на меня повнимательней, ты бесспорно меня узнаешь. Ведь Шумри, конечно же, назвал тебе мои основные приметы, из-за которых меня трудно с кем-нибудь перепутать!

— Да-да, назвал. — Вендиец вгляделся в своего собеседника. — Пожалуй, это и вправду ты, богатырь-Конан, воитель-Конан, Конан, повергающий в прах всех своих врагов...

По мере того как он всматривался в радостные черты варвара, туман в его глазах рассеивался, облака исчезли, а в расширившихся зрачках поселился страх. Тот самый, хорошо знакомый, обреченный страх, при виде которого киммерийцу захотелось хорошо выругаться.

— Клянусь Кромом! Я не съем тебя! Прекрати трястись, как затравленный собаками заяц! — взревел варвар.

Как и следовало ожидать, взрыв этот не успокоил вендийца, но вверг в еще большую панику.

— Да-да, Конан-воитель, конечно, — залепетал мечтательный музыкант. — Ваш друг Кельберг просил передать, если я где-нибудь и когда-нибудь вас встречу, что он окончил свои странствия. Теперь он оседлый человек, и у него есть свой дом, вернее, небольшой домишко в нескольких днях пути отсюда, на острове на реке Громовой, там, где впадает в нее река Ширка, вы без труда найдете, а если не найдете, спросите у местных жителей, его там хорошо знают, он вас очень ждет к себе в гости, очень-очень ждет, а мне пора, безмерно рад знакомству с вами, но мне надо торопиться... — Затравленный лепет его превратился в скороговорку.

Быстрые, как и язык его, руки в это время скатали подстилку, выдернув ее предварительно из-под киммерийца (при этом несчастный побледнел, должно быть, от ужасного предположения, что Конана жест этот может разгневать), затем, зажав под мышкой дудку и голубой кувшин, вендиец рванулся прочь, намереваясь как можно скорее затеряться в базарной толпе.

— Эй, погоди, приятель! — Конан ухватил его за плечо.

Музыкант зажмурился и присел под его рукой, ожидая чего-то невыносимо страшного. Пальцы его так тряслись, что случайно (а может, и не совсем случайно) сорвали круглую крышечку с горлышка кувшина. Синяя кобра тут же высунулась наружу и угрожающе раздула свой клобук. Конан отдернул руку и подался назад.

— Осади-ка свою подружку,— сказал он как мог спокойно. — Прикрой ее крышкой. Вот так...— Он внимательно следил, чтобы дрожащие пальцы как следует закупорили сосуд с рассерженной гадиной. — Я всего лишь хотел задать тебе несколько вопросов. Я не видел своего старого друга Кельберга десять лет и хотел бы услышать о нем хотя бы на два слова больше. Как он теперь? Каким путем оказался на острове? Счастлив ли он? Каким ветром занесло к нему на остров тебя, и отчего ему пришла такая замечательная идея: поручить тебе расспрашивать обо мне всех встречных?..

Вендиец вздохнул, затравленно огляделся вокруг и снова опустился на землю, уже без подстилки. Кувшин с коброй он прижимал обеими ладонями к груди, словно черпая силы от близости своей опасной подружки. Конан присел рядом и ободряюще похлопал его по спине, отчего несчастный дернулся и снова зажмурился.

— Хорошо, — покорно сказал он, не открывая глаз и отворачиваясь, чтобы не взглянуть ненароком в страшное лицо с пепельным оттенком кожи. — Я расскажу все, что ты хочешь услышать. Только не наклоняйся ко мне так близко и, умоляю тебя, не касайся меня, ибо твое дыхание леденит, а дружеские шлепки вколачивают в землю.

Конан отодвинулся, однако зорко следил, чтобы вендиец не вскочил и не растворился в толпе.

— Я шел из Аквилонии в Зингару вдоль правого берега реки Ширки, — начал музыкант. — В селениях, встречавшихся мне на пути, я давал свои представления, и хотя народ там небогатый, и денег мне никто не бросал, но зато меня кормили, а женщины чинили порвавшуюся одежду. Большего мне, впрочем, было и не нужно... Около трех лун назад я остановился в небольшой деревушке, расположенной в месте, где Ширка впадает в реку Громовую. Вечером, совершая свои ритуальные омовения в водах реки, я услышал прекрасную незнакомую музыку. Она доносилась со стороны скалистого острова локтях в пятистах впереди меня. Звуки были отчетливые и завораживающие. Прежде я никогда такого не слышал. Казалось, играют сами камни, сами деревья, сама река... Конечно же, я расспросил местных жителей. Они поведали мне, что играет один чудак и странник, года два назад поселившийся на острове вместе с женой и двумя детьми. Они были так любезны, что одолжили мне лодку и подсказали, как отыскать узкую тропинку в скалах. По ней я прошел сквозь заслон неприступных камней в зеленую плодоносящую долину, где стоит скромная хижина музыканта и его семьи. В этой долине я провел несколько поистине чудесных дней. Кельберг и его жена приняли меня с таким радушием, словно я был их старым другом. Дети их, чьих имен, к сожалению, я не помню, подружились с моей Чейей. — Вендиец ласково провел ладонью по изгибу голубого кувшина. — Надо сказать, ни один человек, кроме них, не осмеливался когда-либо гладить Чейю, кормить ее с рук и носить на шее, подобно живому синему ожерелью. Расставаясь с ней, они плакали. Многим прекрасным мелодиям научила меня лютня Кельберга... Мне жаль было покидать их. На прощанье Кельберг попросил меня, где бы я ни был, спрашивать у своих зрителей, не знают ли они Конана-киммерийца, что я и делаю в благодарность за добрые дни в его доме. Он просил передать, что ждет своего друга и побратима Конана в любое время. Если ему тяжело, если сумрачно, если светло и радостно и не с кем разделить эту радость... Вот, теперь я сказал все.

Вендиец умолк.

— Спасибо тебе! — подымаясь и вскакивая на коня, сказал Конан. Он вытащил, не глядя, несколько золотых монет и бросил под ноги вендийцу, по-прежнему не открывавшему глаз. — Ты поистине добрый вестник! Открой же глаза наконец! Ты увидишь сейчас кое-что повеселее моей физиономии...

Тронув поводья, Конан выбрался из базарной толпы и поскакал по кордавским улицам. Радость переполняла его. Кельберг, он же Шумри, где-то неподалеку отсюда, и он хочет видеть своего старого спутника и побратима! До места слияния Ширки и Громовой он доберется всего за несколько дней. Всего через несколько дней он обнимется со старым бродягой Шумри, наговорится с ним, изольет душу, утонет в воспоминаниях. Всего через несколько дней он встретится с нормальным человеком, живым, смеющимся, теплым, верным!..

Проклятие! Конан так резко натянул поводья, что жеребец его поднялся на дыбы и хрипло заржал. Чтоб ему провалиться в глотку Нергала! Должно быть, Нергал хохочет сейчас над ним, а может, и старина Кром кривит в усмешке губы... Как он мог забыть! Как он мог напрочь забыть о своей зловещей пепельной коже...

Конан заскрипел зубами и хлестнул ни в чем не повинное животное плетью. Жеребец завертелся на месте, еще раз заржал и понесся прочь. Редкие прохожие едва успевали освобождать дорогу взбесившемуся — как, должно быть, казалось со стороны — всаднику. Конан скакал сломя голову, выбирая, правда, наиболее безлюдные улицы и переулки. Как же, размечтался! Обнимет друга, вспомнит о былом, наговорится... Разве Шумри не такой человек, как все — пусть и мудрее, и понятливее всех прочих — разве на него не подействует магия близнецов?! Стоит только представить, что в знакомых круглых глазах при виде его, Конана, заплещется тоскливый страх, в движениях засквозит угодливость, в голосе — лживые, льстивые ноты... Нет! Даже представить это выше его сил. А уж каково будет вынести это в реальности...

Конан успокоился так же резко, как и взъярился. Натянув поводья, он перевел скакуна с карьера на рысь, а затем на шаг и огляделся по сторонам. Он был уже за пределами Кордавы, незаметно для себя проскочив сквозь городские ворота, и вокруг простирались поля и огороды селян. Дорога, по которой шагал его конь, волею судьбы оказалась ведущей на юг. Если ехать по ней дальше, все время выбирая самый южный путь из всех возможных, то через три дня упрешься в живую изгородь, за которой виднеется обветшалый, заросший плющом под самую крышу дом чудаковатого звездочета. И веселых его дочерей... Воистину, это знак судьбы, и достаточно явно читаемый!

Конан снова пришпорил жеребца, но уже не в ярости, а в нетерпении. Если давать себе и коню лишь короткий ночной отдых, а еще лучше — себе отдыха не давать, коней же менять на придорожных постоялых дворах, то до Майгуса можно будет добраться и за два дня, и за полтора. Добраться и поскорее смыть въевшееся в кожу колдовское снадобье. Снять заклятие. Перестать чувствовать себя изгоем, прокаженным, от которого шарахаются все вокруг. Правда, сняв заклятие, он лишит себя возможности в ближайшие три года достичь всех мыслимых и немыслимых высот величия, богатства и славы. Ну и пусть! Величия и славы он все равно достигнет рано или поздно — залогом тому великие силы, кипящие в его сердце. Залогом тому — его звезда, яркая и высокая, свет которой он хорошо ощущает над своей головой. Он достигнет — но без помощи магии, тошнотворной и унизительной. 

 Глава одиннадцатая

Дверь неказистого, мохнатого от плюща дома, как и в первый раз, оказалась незапертой. Прежде всего Конан ринулся в комнату близнецов, но сестер там не оказалось. Знакомый хрустальный шар поблескивал под потолком, ловя и преломляя солнечные лучи из окна. При дневном свете комната не казалась таинственной, но выглядела уютной и радостной, несмотря на царивший в ней беспорядок. Множество солнечных зайчиков, подрагивающих, как живые, перепрыгивали со стен на потолок и обратно.

В поисках сестер Конан прошелся по всему дому, открывая каждую дверь на своем пути. Лишь за одной из них ему почудились звуки и шевеление. Войдя внутрь, киммериец увидел что-то распростертое на кровати, укрытое толстым одеялом. При более внимательном рассмотрении это «что-то» оказалось Майгусом. Хозяин дома имел теперь лицо не желтое, но оливково-бледное, пухлые прежде щеки бесследно исчезли, а подбородок стал еще меньше. В черных глазах застыла тоска. При виде киммерийца он ничуть не удивился, но лишь горько поморщился и пожевал губами.

— Рад приветствовать тебя, почтенный Майгус! — поздоровался с ним Конан. — Не пугайся, я не привез тебе новых заданий. Я и вообще приехал в этот раз не к тебе, но к твоим очаровательным дочкам. Не скажешь ли ты, где я могу их найти?

Майгус махнул рукой в направлении окна и снова пожевал губами.

— У тебя пропал голос? — участливо поинтересовался киммериец. — Да и вообще твой вид говорит о нездоровье. Никогда бы не подумал, что звездочеты тоже могут болеть, как и простые смертные! Надеюсь, это ненадолго. Чуть не забыл! Я передал все твои наставления Зингелле, я даже сам проводил ее до городских ворот и указал самый короткий путь к тебе. Но, лишь только я оставил ее, она вернулась домой, к отцу. Должно быть, полностью потерять себя — страшнее, чем сгореть от удара молнии.

На этот раз Майгусу удалось извлечь из себя звуки.

— Да, — слабо проскрипел он, — Потерять себя страшнее. Сгореть — это пустяк, это быстро: вспыхнул и все! Теряешь же себя на веки вечные... Но я очень прошу тебя, киммериец: оставь меня. У меня нет сейчас сил на долгие беседы с тобой... Мои дочери — пусть будет им Митра судьей! — в саду... Ты без труда найдешь их...

* * *

Конан и впрямь не потратил много времени на поиски близнецов, увидев их сразу же, как завернул за угол дома.

— Вот так нежданный гость! Ты только посмотри, Сэтлл! Разве мы плохо объяснили тебе, что второй раз навещать нас с сестрой не следует? Ты не понял нас, киммериец?.. — Такими словами встретила вместо приветствия Иглл усталого и вымотавшегося до предела после двухдневной скачки Конана.

Она сидела в гамаке, откинув назад голову с короткими, блестящими на солнце волосами, а Сэтлл, стоя позади, раскачивала гамак, улыбаясь Конану намного мягче и приветливей, чем сестра.

— Не набрасывайся на него, сестра, так сразу, но прежде выслушай! Быть может, у него есть уважительный повод увидеться с нами снова, — заметила Сэтлл.

— О, повод у меня более чем уважительный! — воскликнул киммериец. — Я пришел просить вас забрать обратно ваш замечательный подарок. Что-то я утомился от него за эти несколько дней!

— Забрать назад наш подарок? — поразилась Иглл. Ее ледяные глаза загорелись потрясение и негодующе. — Но это невозможно, Конан! Это немыслимо. Как только язык твой повернулся произнести столь чудовищные слова?.. Ты ничего не понимаешь в магии! Чтобы снять заклятие, требуется не меньше сил и умения, чем для его наложения. А уж тем более, заклятие того рода, каким мы одарили тебя.

— Вы верно сказали: в магии я не разбираюсь. И не желаю в ней разбираться, порази меня Кром! Но одно я знаю твердо: если что-то дано, значит, это что-то может быть и отобрано. Если меня чем-то намазали, значит, это что-то можно смыть. Если были нашептаны какие-то колдовские слова, значит, найдутся другие слова, посильнее первых.

— О, все не так просто! — покачала головой Иглл. Сэтлл перестала раскачивать гамак и присела рядом с сестрой. — Скажи, ты виделся с нашим отцом, прежде чем пройти в сад?

Конан кивнул.

— Он показался мне не совсем здоровым, — сказал он. — И постаревшим лет на пятнадцать. Клянусь Кромом, не иначе как вы довели его!

— Наш отец действительно тяжело заболел. — Иглл вздохнула и потупила глаза. — И причиной этого — ты правильно догадался — мы с сестрой. Как ни грустно и как ни стыдно это признавать. Дело в том, что мазь, которой натерли мы твою кожу в прощальный вечер, мы с сестрой тайком похитили из заветного ларчика отца. Конечно, он его запирает, но для нас открыть любой замок, даже самый сложный, не проблема. Должно быть, мы слишком увлеклись тобой, киммериец. Слишком заигрались с тобой, могучий гость, а это никогда не приводит к добру. К тому же в ту ночь не только ты поддался веселым чарам вина, но и мы тоже. Мы потеряли головы и так щедро намазали тебя магической мазью, что израсходовали ее почти всю. Осталось чуть-чуть, на самом донышке.

— Наш бедный отец, — продолжила ее рассказ Сэтлл, грустно и нежно покачивая головой, — на следующее же утро заметил нанесенный ему великий ущерб. Чтобы понять всю величину его отчаяния, надо тебе знать, киммериец, чем именно мы так безрассудно и щедро одарили тебя, обездолив собственного отца. Мазь, благодаря действию которой в течение трех лет человек обретает способность внушать всем вокруг непреодолимый страх, называется Чашей Бессмертия. Нашему отцу она досталась от его отца, а тому, в свою очередь, от его родителя, нашего прадеда. Прадед наш был настоящим чернокнижником. Это магическое снадобье он изготовлял в течение всей жизни. Главный его компонент — перемешанный пепел сожженных заживо сорока колдунов. Всю жизнь наш прадед раз в неделю отправлялся на казнь, совершаемую возле тюрьмы, на площади Правосудия в Мессантии. Если в этот день казнили на костре чернокнижника, то был праздник для него. За большие деньги он покупал у палача право в ночь после казни рыться в остатках костра, добывая вожделенный пепел.

Помимо этого он тщательно наводил справки, действительно ли сожженный был магом и вступал в отношения с демонами и нечистыми духами. Не секрет, что довольно часто сжигали на кострах невинных людей, ничего общего с занятиями магией не имеющих. Несчастные становились жертвой клеветы своих врагов или своих соседей, но палач, объявляя преступление казнимого, громогласно объявлял его злокозненным колдуном. Прадед не имел права на ошибку: если среди сорока останков хотя бы один принадлежал далекому от магии человеку, мазь не имела бы силы. Но нужно было не только перемешать в равных пропорциях пепел и связать его между собой маслом из корней дигадорры, растущей высоко в горах и, по преданию, выросшей из упавших на землю капель слюны злобного Нергала. Нужно было еще каждое полнолуние в течение десяти лет склоняться над свинцовым флаконом, где хранилась мазь (свинец, металл угрюмого Сатурна, пригоден для этой цели более других материалов), шептать заклинание, и не просто шептать, но вкладывать в магические слова всю свою волю, все желание.

Должно быть, ты знаешь, киммериец, что самое главное в талисманах, амулетах и прочих вещах силы — это воля изготовившего их мага. Если воля недостаточно сильна, если напор желания не слишком мощен — талисман работать не будет. Таким образом, наш целеустремленный и упорный прадед всю жизнь работал над изготовлением этой мази. Наш отец хранил ее всю жизнь в своем ларце и не использовал ни крупинки. Он берег ее для нас, желая предохранить от смертельно опасных дней, грозящих нам в будущем, после его смерти.

— Не нам, а мне, — поправила ее Иглл. — Наш отец, хотя и является самым опытным и мудрым астрологом на свете и отлично знает, что рок обмануть нельзя, но, когда дело касается нас с сестрой — мудрость и рассудительность отказывают ему во имя безумной надежды... Но дело не в этом. Ты видишь теперь, насколько ценно то зелье, которое мы так безрассудно потратили на тебя. Неужели ты будешь продолжать настаивать, чтобы мы забрали свой дар назад, чтобы все усилия нашего прадеда, чтобы болезнь и отчаяние нашего отца — все было напрасно?..

— Я очень сочувствую вашему отцу, — сказал Конан (и сказал искренне). — Правда, мало-мальски сообразительный человек догадался бы прятать свои магические безделушки там, где их не смогут найти любимые дочки. Еще больше я сочувствую вашему прадедушке, которому пришлось так долго рыться в смердящей золе площадных костров. Но при чем тут я? Разве я просил обмазывать меня с ног до головы этой пепельной дрянью, от которой все нормальные люди стали шарахаться от меня, словно от чумы?.. Насколько я помню, вы напоили меня до того, что я не смог шевельнуть ни ногой, ни рукой, и проделали всю эту процедуру без моего согласия.

— Да, мы не спрашивали твоего согласия, — кивнула Сэтлл и терпеливо вздохнула. — Видишь ли, мы очень хотели, чтобы получился сюрприз. Чтобы для тебя это было неожиданно, удивительно и весело.

— Ты показался нам умным и предприимчивым человеком, — добавила Иглл. — Таким, который сумел бы распорядиться этим бесценным даром. Что из того, что в течение трех лет все шарахались бы от тебя, как от прокаженного, и трепетали, как при виде самого Нергала? Зато ты смог бы стать великим и знаменитым человеком. Ты смог бы стать королем.

— Я стану королем и без ваших тошнотворных мазей, — спокойно заметил Конан. — Впрочем, язык мой пересох от спора. Сделайте поскорее то, о чем я прошу вас. Пока еще прошу, — добавил он с многозначительной интонацией в голосе. — А затем можете продолжать раскачиваться в гамаке и нежно любоваться друг другом. Клянусь, я уйду, как только моя кожа примет свой нормальный оттенок, и больше никогда не потревожу вас.

Сестры переглянулись. Взоры их были долгими и глубокомысленными.

— Он не понимает, Сэтлл, — холодно-грустно заметила Иглл.

— Не понимает, Иглл, — кротко вздохнула Сэтлл.

— Что ж, — Иглл откинулась в гамаке с изнеможенным видом, словно силы оставили ее после изнурительных объяснений с тупоголовым варваром. — Я постараюсь объяснить ему еще раз. Так, чтобы он понял. Для снятия действия Чаши Бессмертия, милый мой Конан, нужно совершить не меньше усилий, чем требовалось для ее изготовления. Таков один из основных законов магии, упрямый и неблагодарный киммериец. Поскольку тебе нужно, чтобы заклятие было снято, ты и должен потрудиться над этим. Прежде всего, неразумный варвар с Севера, ты должен добыть волосы сорока девственниц. Длина их должна быть не менее одного локтя и срезаны они должны быть у самой головы.

Если среди сорока хотя бы одна обманет тебя и окажется не девственной, ничего не получится. Добыв волосы, ты должен будешь сплести из них прочную веревку длиной в сорок локтей. Сплетая ее, при каждом движении пальцев ты должен повторять магическое заклинание, которое мы тебе скажем. Этой веревкой ты должен будешь обмотаться вокруг себя восемь раз, когда мы приступим к снятию заклятия. Но это еще не все! Одной веревки из волос девственниц мало. Ты должен пойти на кладбище ровно в три часа ночи и разрыть три могилы. Могилу младенца, не достигшего двух лет, могилу старика, перешагнувшего столетний рубеж, и могилу...

— Довольно! — Конан решительно рубанул рукой воздух перед лицами сестричек. — Про разрытые могилы я выслушивать не намерен! Хватит с меня и сорока девственниц.

Круто развернувшись, киммериец большими шагами устремился в дом. Некрасивая служанка выронила поднос с обедом, который несла больному Майгусу, — так сильно Конан хлопнул входной дверью. Не обращая на ее охи и причитания никакого внимания, он прошел вдоль галереи, рывком открывая каждую дверь. А вот и то, что ему нужно! Оружейная, где в первый день его прошлого пребывания здесь Иглл так вдохновенно рассказывала ему о развешанных по стенам великолепных смертельных игрушках... Конан снял со стены меч — тот самый, грозный и древний меч, меч-божество, которому приносились человеческие жертвы в древней Гиперборее и вокруг которого, как вокруг алтаря, кружились перед битвой в неистовой, разогревающей кровь пляске северные воины. Варвар сжал серебряную рукоять, наслаждаясь тем, как удобно и прочно вошло оружие в его правую ладонь. Словно спохватившись, Конан похлопал левой рукой по рукояти собственного меча, как всегда висевшего у него за поясом.

— Не обижайся, братишка, — пробормотал он. — Я не предал тебя. Этот древний красавец нужен мне совсем ненадолго.

Подумав, Конан снял со стены еще и секиру с блестящим, хорошо наточенным лезвием и взял ее в левую руку.

— Хоть это и женское оружие, как убеждала меня малышка Иглл, но в моей руке, я думаю, штука эта будет не менее хороша и послушна, чем в руках бешеных амазонок...

Выйдя из дома, Конан оглянулся по сторонам с видом грозным и непреклонным, словно воин перед поединком с могучим врагом. Меч одновременно и тяжелил руку, оттягивая ее вниз, и наполнял тело удивительной легкостью и искрящейся силой. Киммериец вспомнил слова Иглл о замечательном оружии: владеющий им, служит ему, является послушным исполнителем высшей его воли.

Он усмехнулся.

— Посмотрим, кто кому послужит на этот раз! А ну-ка, грозное божество, поведай мне свою волю. Посоветуй, с чего начать! Что-то моя ладонь невыносимо чешется... Я уверен, тебе так же противно это магическое гнездышко, как и мне.

На глаза ему попался плющ, облепивший фасад дома. Он давно уже раздражал его своей густотой, какой-то наглой жизненностью и багровым оттенком листьев. Тремя взмахами секиры Конан перерубил стебли у основания. Растение с укоризненным шорохом сползло вниз по стене, образовав у ног его большой бесформенный ворох. Впрочем, лучше бы оно оставалось на своем месте: кусок стены, заслоненный прежде густой листвой, оказался еще более обшарпанным и жалким, чем части дома, открытые для обозрения.

— Не уверен, правильно ли я начал... Такую рухлядь даже громить противно. Шепни-ка мне свою волю погромче, чтобы не было ошибки!

Меч, который пока бездействовал в его руке, тихонько вибрировал со звенящим звуком, но какова именно его высшая воля, разобрать было непросто.

Широко размахнувшись, Конан ударил той же секирой по прекрасному витражу из аквилонских стекол на высоком окне. Он успел вовремя отскочить в сторону, иначе посыпавшиеся вниз крупные и мелкие осколки могли бы серьезно поранить его не защищенную ничем голову и шею. Конан хотел точно так же расправиться со вторым окном, но его остановили испуганные крики за спиной.

— Во имя Митры! Что ты делаешь, варвар?! — кричали ошеломленные и испуганные сестры, прибежавшие на звук разбиваемого стекла.

Они держались за руки, словно два ребенка. Насмешливость, ирония, спесь — все бесследно исчезло с побледневших и вытянувшихся лиц.

— Что я делаю? — весело переспросил варвар, обернувшись к ним. — Разве вы не видите? Я собираюсь разнести к Нергалу все ваше змеиное гнездышко! Вы что-то имеете против? Как только от этого проклятого дома останутся одни развалины, я сделаю знаете что?.. Вот этим славным мечом, — он потряс сияющим на солнце и трепещущим в его руке, словно огромная живая рыбина, лезвием, — вот этим древним божеством, чью волю я сейчас послушно исполняю, я отрежу ваши черные гривы и сплету из них веревку.

К сожалению, вас трудно назвать девственницами, да и веревка получится короткой, но, тем не менее, она будет прочной, уверяю вас. Затем каждая из вас, как маленькая напакостившая девочка, получит сорок ударов этой веревкой пониже спины. Сорок — ваше любимое число, не так ли?.. Вашего больного отца я, так и быть, не трону. Хотя и следовало бы: за то, что мало порол в детстве своих игривых дочурок, своих выдумщиц, и мне теперь приходится наверстывать! Что, побледнели?.. Зовите слуг — я подожду, пока все они не сбегутся на вашу защиту! Не забывайте только, что пепельная грязь на моей коже, которую вы отказались смыть, обратит ваших слуг и стражников в трепещущих зайцев!..