Казалось, юная зингарка вот-вот готова упасть в обморок. Стоявший рядом с ней воспитатель неодобрительно поглядывал на пуантенца, не осмеливаясь, однако, вмешиваться в разговор.
— Отчаяние и обида за родную Аквилонию толкнули меня на столь рискованное заявление, — уже спокойнее продолжал Лабардо, исподволь любуясь на произведенное его повестью впечатление. — Я понимал, что надежды почти нет, и все же решил сражаться до конца. Мне показалось, что Преподобный Картаконес старается отговорить своего патрона от дальнейших состязаний, что-то отчаянно нашептывая тому на ухо, но я не придал тогда этому внимания.
Все мое существо было поглощено предстоящими партиями, каждая из которых могла оказаться последней, ибо условия оставались прежними. Я молился, молился беззвучно, но самозабвенно, я испрашивал милости богов, я упрашивал Митру снизойти до ничтожнейшего из его рабов, ибо величайшие, каковым, несомненно, являлся Светлейший Даркатес, в снисхождении не нуждаются...
И свершилось чудо!
Три раза подряд побагровевший, с трудом сдерживающий ярость Светлейший вынужден был признать свое поражение. Придворные и жрецы безмолвствовали, король ухмылялся в усы не без злорадства: он не любил Верховного, которого когда-то сам возвысил и который имел теперь власть, не уступавшую власти самого монарха. Когда Даркатес проиграл третью партию и, подхватив живот, направился в сопровождении толпы приближенных к выходу, король окликнул его, назвав по имени.
Жрец обернулся, и его багровое лицо залила мертвенная бледность.
«Даркатес, — сказал король, — ты, кажется, забыл, что причитается претенденту в случае выигрыша».
Жрец скрипнул зубами, с усилием стащил с жирного пальца кольцо с огромным, переливающимся всеми оттенками желтизны камнем и бросил его на гранитные плиты дворцовой залы...
— Вот он! — торжественно завершил рассказ молодой человек, поднимая руку и любуясь перстнем. — Подарок Верховного Жреца, сделанный, увы, не от чистого сердца!
Капитан Поулло с завистью покосился на самоцвет.
— Какая разница, — пробурчал он, — бьюсь об заклад, что цена ему — целое состояние.
— Гораздо больше, — усмехнулся Лабардо, — вам и не снилось, сколько он стоит, мой капитан!
— И королевские милости, — прощебетала донна Эстраза, радуясь, что страшный рассказ кончился вполне благополучно. Теперь зингарка не сводила восторженных глаз с юного пуантенца. Королевские милости, почести победителю — все это стоит гораздо большего, чем какой-то камешек!
— Вот тут вы ошибаетесь, — несколько томно отвечал Лабардо, — никаких почестей не было. Более того, ночью в гостиницу, где я остановился, прибыл тайный посланник короля. Его Величество с истинным благородством, свойственным особам королевской крови, предупреждал меня, что месть Даркатеса не заставит ждать, и предлагал немедленно и тайно покинуть Зингару. Я счел за благо прислушаться к этим предупреждениям и немедленно отправился в порт, где почтенный месьор Поулло дозволил мне взойти на борт его корабля.
— О, боги! — воскликнул тут капитан, всплеснув руками. — Сумма, которую вы мне предложили, месьор Лабардо, достаточно велика, но лучше бы вы рассказали все это в какой-нибудь мессантийской таверне! Мы еще не пересекли аргосскую границу, и если за вами выслали погоню...
— Успокойтесь, — небрежно махнул рукой пуантенец, — за мной не было слежки. И потом, мне покровительствует сам зингарский король. Ничего не бойтесь и лучше прикажите вашим людям взяться за весла — ветер совсем спал.
Капитан не удержался от грубого ругательства в присутствии дамы: за разговорами он упустил столь важный момент и теперь злился, что какой-то мальчишка смеет указывать ему, что делать, на борту его собственной посудины. Впрочем, воспоминание о кожаном мешочке со звонкой монетой, который этот мальчишка передал ему в руки, поднимаясь на «Ласточку», несколько остудило гнев старого морского волка.
— Эй, Джакопо! — гаркнул капитан, решив сорвать зло на помощнике. — Тысяча бесов тебе под ребра, ты что, не видишь, что паруса обвисли?! Пусть гребцы протрут глаза и поработают мускулами!
Курчавая голова, повязанная шелковым платком, выглянула из люка и сплюнула за борт темную жвачку. Джакопо оскалил белоснежные зубы, улыбнулся во весь рот, словно заслужил от своего начальника невесть какую похвалу, и снова скрылся внизу. Под палубой двенадцать гребцов с ворчанием взялись за весла. Матросы убрали паруса, фазела сразу сбавила ход.
— Навались! — гудел снизу голос Джакопо. — Три тысячи каракатиц вам в глотки, спать будете в Мессантии!
Солнце уже касалось морских волн, отбрасывая золотистую дорожку. Мыс Орла приближался, озаренный последними лучами, устье Громовой осталось позади. Донна Эстраза и Лабардо стояли рядом, облокотившись о перила мостика, и любовались закатом. Пуантенец начал вспоминать хвалебный сонет, сочиненный в его честь неким месьором Саавардом, королевским менестрелем...
Внезапно капитан Поулло застонал и бросил рукоять руля...
Остановясь на полуслове, Лабардо и девушка посмотрели туда, куда указывала дрожащая капитанская рука.
Они увидели, как от тростников оставшегося позади устья Громовой отделился длинный черный силуэт и стремительно заскользил в их сторону, разрезая темные волны высоким, круто загнутым носом.
— Что это, месьор Поулло? — испуганно воскликнула зингарка.
— Это они! Это корсары, барахские псы, порождение преисподней... О, Митра! Разве мог я ждать их здесь, возле зингарского берега?
Капитан ломал руки. Лабардо схватился за эфес шпаги.
— Вооружайте людей, месьор Поулло! Мы будем защищаться!
— Защищаться? Чтобы нас всех перерезали, как овец? На этой галере их не меньше сотни! О боги, какой несчастный день!
Темный силуэт быстро увеличивался в размерах. Двадцать пар весел равномерно поднимались и опускались по ее бортам. На палубе, размахивая кривыми саблями, пиками и абордажными крючьями, метались темные фигуры.
На лестнице мостика появился курчавый Джакопо.
— Что прикажете, капитан? — спросил он, лязгая зубами.
— Что прикажу? Что прикажу! Молиться!
— У ваших матросов есть оружие? — спросил Лабардо.
— Только ножи и несколько сабель...
— Нергал вас задери, как же вы пускаетесь в плавание с пустыми руками? Или вы собираетесь драться веслами?!
— Не безумствуйте, умоляю, — дернул его за рукав Поулло. — Если мы будем благоразумны, гарзейская морская гильдия выкупит нас у барахцев через месяц.
— А если нам перережут глотки или заставят пройти по доске?
— На «Ласточке» не так уж много ценностей, чтобы пренебречь командой. Наш вымпел заставит пиратов подумать о выкупе: Гарзея — вольный город и уважает морские законы. — Задница Нергала! Может, ваши купцы и уважают морские законы, но что вы скажете о даме, которая находится у вас на борту?
Поулло смущенно отвернулся: он ничем не мог помочь донне Эстразе и ее старому воспитателю.
— Не беспокойтесь обо мне, — неожиданно твердо заявила девушка. — Мой дядя достаточно богат, чтобы заплатить за мою свободу. Грязные псы не посмеют...
В этот миг с палубы раздался вопль, полный ужаса.
Матросы, сгрудившиеся у борта, отпрянули, многие кинулись в трюм, несколько человек прыгнули в воду.
— Что еще? — обернулся к капитану Лабардо.
Бледный Поулло, судорожно вцепившись в перила мостика, вылезшими из орбит глазами смотрел на приближающуюся галеру. Рот его был раскрыт, лоб покрыт мелкими бисеринками пота, на бритом подбородке поблескивала струйка слюны.
— Это Амра, — выдохнул в ухо пуантенцу Джакопо, хватаясь за горло, — Черный Лев Западного моря... Нам конец!
Борт галеры ударил в левый бок «Ласточки». Полетели абордажные крючья, с диким гиканьем на палубу хлынула толпа пиратов...
Ничего этого донна Эстраза уже не видела: ноги ее подкосились, и зингарка опустилась на еще теплые доски капитанского мостика.
Глава вторая.
ИГРА
Она кричала и вырывалась, пускала в ход ногти, извивалась змеей, пытаясь выскользнуть из сильных рук, потом смирилась и затихла, и только стонала, когда он овладел ее беспомощным телом — безжалостно, грубо и неотвратимо.
И был огонь, пожирающий ее тело, и был вихрь, подхвативший ее душу на вершины блаженства...
И еще была боль и ярость — бессильная ярость побежденной самки...
Потом она услышала плеск волн за бортами галеры и тихо застонала, одергивая разорванный подол платья непослушными пальцами. Тело сводила судорога, отвращение переполняло все ее существо, женщина бессильно откинулась на потертые подушки, лежащие в изголовье, и тихо застонала.
Судно покачивалось на волнах мертвой зыби. Тошнота, мучившая ее в течение всего плавания на «Белой ласточке», снова подкатила к горлу. Эстраза поднесла ладонь к глазам: светлые полоски охватывали тонкие пальцы в тех местах, где еще недавно красовались кольца, многочисленные кольца с изумительными камнями. Все ее драгоценности — перстни, подвески, ножные и ручные браслеты — лежали теперь в сундуках варвара, который только что получил последнюю дань со своей пленницы.
Эстраза смотрела из-под полуприкрытых век, стараясь не шевелиться и не привлекать внимания сурового черноволосого разбойника, который, возлежа на свертках шелка, еще недавно составлявших груз быстроходной «Ласточки», попивал теперь вино из потертого меха, порыгивая и почесывая могучую голую грудь, покрытую отвратительными шрамами.
Амра... Да, так называли его пираты, напавшие на их корабль. Безжалостный корсар, наводящий ужас на все побережье от Пустошей Пиктов до Островов Сиптаха. Его черная галера, именуемая «Белит» в честь подруги-пиратки, сгинувшей неведомо куда, являлась мореходам предвестницей верной гибели. Амра не щадил никого: ни купцов, суливших богатый выкуп, ни пассажиров — знатных, незнатных ли, все равно... Его именем пугали детей, наместники портовых городов сулили за его голову до трех тысяч золотых. Многие пытались заработать эти деньги, да сгинули в морских пучинах. Амра же продолжал разбойничать, перехватывая корабли там, где его меньше всего ждали.
Когда «Белит» ударила своим высоким бортом в борт фазелы, на палубе «Белой ласточки» началась паника. Иные бросались за борт, чтобы стать легкой добычей многочисленных акул, шнырявших вокруг кораблей: смерть в пасти морских чудовищ они предпочитали жестокой расправе.
Другие упали ниц и возносили отчаянные молитвы к богам, надеясь вымолить спасение. Все, начиная от капитана Поулло и месьора Лабардо, до самого последнего человека на борту побросали в воду все, что могло напоминать оружие — таким образом, они надеялись заслужить хотя бы толику снисхождения и спасти свои жизни.
Абордажные крючья вонзились в борта обреченной фазелы, поток полуголых, бронзовых, размахивающих кривыми саблями людей с гортанным клекотом растекся по палубе.
Не успела бы сгореть и половина самой тонкой свечи, как все было кончено. Многие матросы были убиты, хотя и не оказывали никакого сопротивления. Других жестоко избили, связали и бросили в трюм. Капитан лишился своего корабля, товаров и всех ценностей, юный пуантенец был ограблен до нитки. Оба они вместе с уцелевшими остатками команды оказались на мокрых досках, крепко связанные по рукам и ногам. Набожный Кроче богохульствовал, словно портовый грузчик.
Галера взяла на буксир «Ласточку» и пошла на северо-запад, в сторону Барахских островов. Так шли всю ночь, и на палубах обоих кораблей пираты справляли празднество в честь легкой победы. Вино лилось рекой, громкие вопли оглашали пустынные морские просторы, и лишь равнодушная к людским делам луна взирала с небес на эту дикую оргию. К утру главарь пиратов решил, что достаточно отошел от зингарского берега, чтобы не опасаться кордавских военных галер, патрулировавших побережье, и приказал остановиться на отдых.
На мачты полезли дозорные, остальные корсары, утомленные возлияниями и плясками при луне, вповалку заснули на палубе. Сам Амра отправился в капитанскую каюту своего судна, чтобы сполна возблагодарить себя за труды и насладиться обществом прекрасной пленницы.
Он изнасиловал ее жестоко и яростно и теперь отдыхал, откинувшись на тюки шелка, попивая вино из кожаного меха и поглядывая на зингарку холодными синими глазами.
Его лицо не было лишено привлекательности, правильные черты невольно притягивали взор женщины, могучая грудь ровно вздымалась, бугры мускулов ходили под кожей, и весь он был олицетворением неукротимой, неодолимой и жестокой силы. Корсар был наг, капли пота поблескивали на смуглой коже, черные волосы, схваченные на затылке красной лентой, напоминали вороново крыло. Эстраза старалась снова вызвать в себе отвращение, накатившее, когда этот человек грубо подчинил ее своей воле, но вместо этого поймала себя на том, что смотрит на варвара с восхищением. И новое, неведомое еще чувство поднялось в ее груди: щемящее, жгучее и сладостное...
Эстраза невольно застонала и приподнялась на локте.
— Ты — Амра? — с трудом произнесла она пересохшими губами.
Он криво ухмыльнулся и молча кивнул.
— Что ты сделаешь со мной?
— Я уже сделал.
Голос пирата был спокоен, в нем не чувствовалось злобы.
— Теперь... ты убьешь меня?
Он снова кивнул.
— Но почему? — вскричала зингарка с отчаянием. — Хотя мои родители умерли, мой дядя, к которому я плыву в Мессантию, достаточно богат, чтобы заплатить хороший выкуп!
Амра помолчал, снова приложился к меху и сделал большой глоток. Струйка янтарной жидкости потекла по его груди, сверкая в лучах утреннего солнца, падавших в каюту сквозь квадратное окно.
— Если ты знаешь мое имя, почему задаешь такие вопросы?
— О, господин мой, — все так же отчаянно заговорила Эстраза, страшась, что он перебьет ее, и разговор будет закончен, — слухи о тебе ходят по рынкам, тавернам и гостиным богатых домов! Говорят, что ты пришел с севера и когда-то служил в армии нашего короля. Говорят также, что ты был разбойником в Аргосе, а потом примкнул к страшной пиратке Белит, наводившей ужас на все Западное побережье еще совсем недавно. Но я слышала также, что Амра, ходивший вместе с нею в набеги, никогда не убивал женщин и детей. Что же изменилось с тех пор?
Корсар смотрел на неё не мигая и молчал.
— Ответь мне, о лев морей, чье сердце не могло так ожесточиться, ответь, почему...
— Белит умерла.
Он произнес это тихо, но Эстраза уловила боль, таящуюся за спокойными словами.
— Она умерла и забрала с собой мое сердце. Так что здесь, — он похлопал себя по груди, — ничего нет.
За бортами галеры тихо плескалась вода, поскрипывали мачты. Наверху, в корзинах, лениво перекликались дозорные.
— И ты...
— Я поклялся, что буду в ее честь поить море кровью до тех пор, пока река Зархеба, где погибла Белит, не окрасится в алый цвет.
Эстраза в ужасе закрыла глаза.
— Но, — услышала она бесстрастный голос пиратского капитана, — я не убиваю беспомощных. Все вы пройдете по доске. Остальное сделают акулы.
Зингарка чувствовала, как холодная волна ужаса подкатывает к горлу. Амра говорил с ней без злобы, но лучше бы он кричал, лучше бы бил ее, мучил и насиловал... снова и снова — она готова принадлежать ему, быть его рабыней, только не смерть в акульей пасти!
Тихо поскуливая, Эстраза сползла на пол каюты и попыталась поцеловать руку, сжимавшую мех. Амра толкнул ее ногой, вытер губы и поднялся.
— Покончим с этим сейчас, — сказал он, — не хочу, чтобы ты умерла от страха. Пойдешь первой, потом — остальные.
Он ухватил женщину за волосы и силком выволок на палубу. Яркое солнце ударило в глаза, крики чаек оглушили...
— Эй, кто-нибудь! — рявкнул Амра, пиная похрапывающего у борта пирата. — Доску на борт!
В этот миг над фальшбортом показалась черная голова в зеленой косынке. Чернокожий разбойник, поднявшийся по веревочной лестнице, спрыгнул на палубу.
— Мой господин, — поклонился он, приседая и выворачивая ярко-красные губы, — Сам Али, этот собака, он...
— Что еще?
— Сам Али, неверный пес, играл с одним из пленных в «мельницу». Сначала на его жизнь, потом на остальных.
— И что же?
— Сам Али проиграл, мой капитан.
Амра зарычал и, оттолкнув зингарку, в два прыжка взлетел на корму галеры. «Белая ласточка» покачивалась сзади в полете стрелы, привязанная к разбойничьему судну длинной веревкой. На капитанском мостике фазелы, вокруг тощего человека в белой чалме, толпились пираты.
— Поднимай людей, Морта! — гаркнул варвар. — Подтянуть фазелу, Нергал сожри ваши гнилые кишки!
* * *
В темном и сыром трюме не был виден восход солнца.
Пленники еще не проснулись, когда cвepxy по скрипучей лестнице спустился огромный чернокожий с ятаганом у пояса и фонарем в руке. Бормоча что-то на непонятном языке, он грубо растолкал Лабардо, взял его под мышку и легко, словно котенка, вынес на палубу. Наверху было жарко, сияло солнце, легкий бриз покачивал фазелу. Чернокожий пират развязал пуантенцу мучительно замлевшие руки и толкнул в плечо. Лабардо с трудом взобрался на высокую корму, на которой он вчера говорил с капитаном Кроче не как ограбленный пленник, а как гордый победитель Светлейшего Даркатеса.
Теперь капитан валялся в грязи и сырости трюма, связанный, как баран на бойне. На его месте, близ рулевого весла, под огромным зонтиком желтого шелка, поглаживая лежавшую рядом белую чалму, сидел на подушках странный человек.
Длинный, как огурец, череп его порос мягким рыжеватым пухом. Чудовищный нос нависал над верхней губой, а рот был узкий, словно шрам от сабельного удара. Крохотные круглые серые глазки поблескивали глубоко под надбровными дугами, словно хитрые зверьки, спрятавшиеся в норах в ожидании добычи.
Это был Сам Али, известный барахский пират, ученик и преемник страшного короля Красных Братьев, Карбаросса Длиннобородого, бежавший недавно из королевской тюрьмы в Кордаве. Карбаросс считал Али одним из лучших своих капитанов, и на то были веские основания. Родом из Турана, Сам Али промышлял когда-то разбоем на море Вилайет, лежащем между гирканскими степями и хайборийскими землями, а потом перебрался на запад, где, в просторах океана, развернулся во всю силу своего разбойничьего таланта.
Славился он умом и жестокой расчетливостью. Красные Братья кормились морем, примерно так, как кормятся рыбаки. Только вместо рыбы море приносило им добычу в виде имущества и людей, которых можно было продать на невольничьих рынках Шема, Стигии или Куша.
За богатых пленников давали щедрые выкупы, поэтому выгоднее было захватывать людей влиятельных и богатых, и Сам Али превосходно умел это делать. Безродных мореходов он обрекал на рабство или заставлял прогуляться по доске, состоятельным же путникам приходилось опасаться лишь недолгого заточения в ожидании отступных.
Услышав, как чернокожий назвал этого человека по имени, Лабардо вздохнул с облегчением. Амра, славившийся своей дикарской непредсказуемостью, был раньше корсаром-одиночкой, теперь же, когда среди его людей оказался известный барахский пират, можно было попробовать договориться с ним о выкупе.
Сам Али взглянул на подходившего к нему юношу, выбросил вперед левую руку и указал на нее пальцем правой руки.
— Это твое кольцо? — спросил он на отличном зингарском языке.
— Нет, мой господин! — Лабардо постарался придать побольше бодрости своему голосу. — Оно было моим когда-то, но потом, перешло к достойнейшему!
Али расхохотался тоненьким бабьим смехом.
— Люблю умных людей, — сказал он, поглаживая острый череп. — Вероятно, вы из знатных, а, месьор? Может быть, граф или сын графа? Как прикажете вас величать?
— Меня зовут Лабардо Смышленый, мой господин, но я не граф и не сын графа. Я бедный студент Тарантийской академии права…
— И носишь на пальце кольцо в тысячу золотых монет! Как думаешь, месьор студент, три тысячи не будет мало твою жизнь и свободу?
— Три тысячи монет?! Господин мой, если мои родители продадут свою землю и все, что у них осталось, им не набрать и полутора тысяч…
— Но это кольцо?
— Кольцо попало ко мне случайно. Это подарок Светлейшего Даркатеса...
И Лабардо рассказал пирату всю правду. Он особо подчеркнул то благоволение, которое зингарский монарх ему оказал, и выразил робкую надежду, что король заплатит требуемый выкуп, буде месьор Али соблаговолит отправить весточку в Кордаву.
Корсар слушал внимательно, покачивая головой, накручивая на палец жидкую бороденку.
— Я знал, — сказал он задумчиво, когда Лабардо окончил свой рассказ, — я знал, что люди Запада ценят искусство игры в «мельницу» и даже щедро одаривают хороших игроков. Но «мельница» пришла с Востока, и люди Востока должны знать ее лучше... Я, например, еще не встречал равного себе игрока.
— Может быть, сыграем, мой господин? — осторожно спросил Лабардо.
Али посмотрел на пуантенца, в серых, глубоко запавших глазках мелькнула холодная свирепость. Он бросил чернокожему несколько гортанных слов на непонятном языке.
— Непременно сыграем, месьор студент, — сказал он мягко. — Но что вы можете поставить? У вас ничего нет!
Лабардо понурился. Пират говорил правду: что мог он предложить, когда все погибло? Они ограблены до нитки, прекрасную Эстразу утащил на галеру это страшный великан Амра... Кстати, Али ведет себя так, словно он тут главный, хотя корсары величали черноволосого северянина капитаном. Да какая ему разница?! С варваром вряд ли удастся договориться, так что надо спешить, пока он не вернулся на «Ласточку».
— Я поставлю свою жизнь, месьор! — гордо произнес пуантенец и посмотрел прямо в холодные глаза корсара.
— Твоя жизнь и так принадлежит мне! — засмеялся Али. — Достаточно мне мигнуть, и Морта отрежет тебе голову, как цыпленку.
Туранец кивнул на чернокожего, который осклабился и слегка коснулся рукояти ятагана.
— Если ты не граф и не сын графа, — продолжал Али насмешливо, — жизнь твоя не так уж и дорога. На рынке в Асгалуне за тебя дадут не более ста монет. В эту сумму мы и оценим твою жизнь, студент, согласен?
Он сделал знак Морте, тот спустился на палубу и вскоре вернулся с толстой дубовой доской, которую просунул между балясинами ограждения и закрепил одним концом на палубе. Второй подрагивал над синевой моря локтях в семи от борта.
— Вот, — весело сказал Сам Али, — вот, месьор Лабардо, ваша ставка! Если выиграешь, сто золотых твои. Ну а если выиграю я, ты прогуляешься по этой доске и спрыгнешь вниз... Акул здесь много, долго мучиться не придется.
Лабардо с тоской оглядел волны. Ни облачка, ни паруса на зелено-голубой бескрайней глади. Али смотрел на него прищурясь, хищно покачивая длинным носом. Лабардо перевел взгляд и увидел черную ухмыляющуюся рожу Морты, кривой ятаган у него за поясом... Гнев закипел в груди юноши, горячая кровь пуантенца требовала отмщения.
— Согласен! — сказал он твердо. — Ставлю свою жизнь, но не против ста золотых, а против моей свободы! Вы сами сказали, господин мой, что большего она не стоит. У вас есть игральная доска?
Сам Али порылся среди подушек, на которых сидел, и вытащил замшевый мешочек и доску, инкрустированную слоновой костью. Доска была не слишком большой, но расчерчена плотно, лабиринты были замысловаты, и Лабардо сразу же понял, что эта «восточная мельница» более хитрая и изощренная, чем западная.
Они расставили фишки. Али подкинул монету: первым выпало ходить Лабардо.
Туранец, видимо, давно не играл. Он сделал ошибку в самом начале и проиграл почти без сопротивления. Молодой человек перевел дух и спросил осторожно:
— Я свободен, господин?
— Разумеется, — небрежно бросил Али. — Но мы еще не кончили играть. Теперь ты ставишь свою свободу против ста монет. Я, правда, давно не играл, но мы посмотрим...
Вторая партия длилась несколько дольше, но Лабардо выиграл. Али бросил к его ногам тяжелый кожаный мешочек и снова расставил фишки. Туранец начал заметно горячиться.
— Удвоим ставки, месьор Смышленый, — сказал он хрипло. — Мы с вами не дети...
Лишь на мгновение Лабардо заколебался. Ему почти удалось спастись, стоит ли искушать судьбу? Однако гордость пуантенца тут же заставила его устыдиться мимолетной слабости. Капитан Кроче и все его спутники валялись в трюме связанные, как колбасы, прекрасная Эстраза попала в руки свирепому варвару... Представив, что может проделывать Амра с зингаркой, Лабардо скрипнул зубами и сжал кулаки.
— Отлично, — сказал он, забыв добавить «мой господин». — Удвоим ставку.
Али начал разыгрываться. Лабардо чувствовал, что противник усиливается с каждой партией, но он ощущал в себе нетронутый запас сил, подогреваемый злобой и желанием отомстить за унижения.
Сопротивление туранца возрастало, но вместе с тем возрастала и зоркость Лабардо и его вера в себя. Вскоре возле него лежала груда кожаных мешочков. Али расстегнул халат и вытер шею шелковым платком. Морта, который несколько раз отлучался на палубу, подошел к нему сбоку и что-то шепнул на ухо.
Маска холодного игрока сразу слетела с лица туранца, он зашипел, как змея, чернокожий едва увернулся от удара плетью. Лабардо в испуге уставился на искаженное яростью лицо пирата, но тот внезапно усмехнулся, скривив губы.
— Извините меня, месьор Лабардо, — с изысканной вежливостью сказал корсар. — Команда не привыкла к проигрышам, советуют разные глупости... Этот северный дикарь окончательно испортил людей. Не беспокойтесь, месьор студент, Сам Али — человек слова.
Он стал снова расставлять фишки. Туранец явно рассчитывал вымотать противника и заставить его сделать ошибку. Времени у пирата было хоть отбавляй, золота тоже, и игра грозила затянуться до бесконечности. Больше всего Лабардо страшился появления черноволосого Амры, который мог испортить все дело. И тогда пуантенец решил идти ва-банк.
— Увеличим ставку, почтенный Али, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул и не выдал его волнения. — Сыграем еще три партии: если вы выиграете хоть одну, я пройду по доске, и все будет ваше... Но если выиграю я, за первую партию вы вернете мне кольцо, за вторую — «Белую ласточку», а за третью — ее команду, включая пассажиров... Ну как?
Али потер череп и покачал головой.
— Ты азартен, как шадизарец, студент. Но что скажут люди и этот безумный Амра? А, плевать! — Лицо туранца снова исказилось судорогой гнева. — Думает, если вытащил меня из кордавских застенков, так может помыкать самим Али, лучшим другом Карбаросса Длиннобородого! Щенок! Я принимаю твои условия, Смышленый, с одним исключением — ничья будет считаться моим выигрышем. И помоги тебе Митра, если я сделаю ничью!
И снова страх заставил Лабардо на миг заколебаться.
Корсар требовал слишком многого. Но — он выиграл подряд не менее дюжины партий, ни разу его фишки не стояли плохо... Неужели он не сможет выиграть еще три? Всего три партии — и весь этот ужас рассеется, как дурной сон...
Лабардо надеялся, что Сам Али сдержит данное слово: у Красных Братьев был своеобразный кодекс чести, помогавший им вести дела со многими вольными городами побережья, готовыми платить дань, покупать награбленное, а то и позволять пиратским судам заходить на свои верфи для ремонта. Гарзея, чей вымпел еще недавно развевался за кормой «Ласточки», принадлежала к числу этих городов.
И пуантенец сказал решительно:
— Согласен, месьор Али. И да поможет мне Митра сейчас!
Первая партия далась нелегко. Туранец сумел построить цепь замысловатых фигур, которые оттеснили фишки Лабардо к краям доски. И все же Али попался в ловушку, именуемую «волчьей ямой», потерял много фишек и сдался.
Корсар, сжав побледневшие тонкие губы, стащил с пальца кольцо с желтым камнем и бросил его юноше. Поймав перстень, Лабардо едва подавил усмешку: второй раз бросают ему кольцо, и второй раз гнев снедает сердце того, кто это делает!
Вторая партия оказалась еще труднее. Сам Али долгое время сохранял отличную позицию, его «каре» и «стрелы» целили в самые уязвимые места противника, но в самом конце туранец допустил маленькую ошибку, которой Лабардо не замедлил воспользоваться. Пуантенец отметил, что концовки — самое слабое место в игре корсара. Вообще-то Али играл хорошо, даже с блеском, но, судя по всему, не был знаком с новейшими находками, которые так хорошо освоил Лабардо во дворце графа Борромина.
Оставалась одна партия, третья и последняя.
Толпа корсаров, собравшаяся тем временем вокруг играющих, стояла в угрюмом молчании. Морта страшно вращал белками глаз, и толстые его губы шептали проклятия на незнакомом языке. Потом чернокожий куда-то исчез, но Лабардо этого не заметил.
Все его внимание было приковано к доске и разноцветным фишкам. Юноша был совершенно спокоен: теперь, когда у него был перстень Даркатеса и корабль, оставалось вернуть лишь свободу своим спутникам, и пуантенец не сомневался, что сделает это. Митра услышал его мольбы, он не даст его в обиду!
Третью партию Али играл совсем по-другому. Он не старался, как прежде, сделать ничью: жертвуя фишки, туранец яростно атаковал по всем направлениям, стараясь получить преимущество и выстроить на свободном месте свою «цитадель». Лабардо вынужден был принять вызов, хотя предпочел бы решить дело без лишнего риска. Бешеный натиск Али обострил партию, на доске завертелась сумасшедшая карусель.
Лабардо играл уверенно и быстро, оставляя обреченные на гибель фишки в тылу противника, мешая ему построить главную фигуру. Казалось, что усилия его увенчаются полным успехом, как вдруг... вдруг, впервые за весь день, он сделал грубую ошибку, примерно такую же, как в первой партии с Верховным Жрецом. Он просто поторопился, не сделал в комбинации обязательного первого хода, а сделал сразу второй... И наступила катастрофа.
Ничто теперь не мешало туранцу построить «цитадель» и объявить выигрыш. Ему оставалось взять только одну фишку Лабардо...
Может быть, пират ее не заметит? Один неверный ход Али — и Лабардо спасен! А вместе с ним свободу и жизнь обретут все пленники Амры.
Но нет, едва заметная улыбка тронула тонкие губы туранца: он взял фишку. Теперь его соперник мог передвигать оставшиеся хоть до посинения — он не в силах помешать корсару построить заключительную фигуру.
Как глупо! Как нелепо, как оскорбительно просто! Надо было всего лишь передвинуть фишку, чтобы образовался мост, по которому он смог бы ворваться прямо в «крепость» противника и разгромить его наголову! Теперь же «стенки» рисованных лабиринтов мешали это сделать, и лишь пяток ходов отделял Лабардо от поражения. И от смерти...
Лабардо, словно в бреду, сделал очередной ход, который был бесполезен, как снег в пустыне. Что толку в том, что у туранца осталось фишек только на то, чтобы выстроить призрачные стены «цитадели»? «Войско» соперника рассеяно по доске, заперто в тупиках, ему не успеть, не добраться, не помешать...
Сам Али потер сухие ладони и улыбнулся во весь свой тонкогубый рот. Он больше не в силах был скрывать торжества — мальчишка, дерзнувший бросить ему вызов, получил по заслугам! Глаза туранца блестели в предвкушении того, что он сотворит с наглецом. Пройти по доске, как же!
Пуантенец пройдет по ней, но то, что его ожидает прежде, заставит молить о скорейшей встрече с акулами!
Глядя на бараханца, пираты, большинство из которых ничего не смыслило в «мельнице», подняли радостный гвалт. Они вовсе не собирались упускать добычу, и причуды туранца были им не понятны. Корсары служили под рукой Амры, но если бы Сам Али приказал им отдать награбленное, они бы скрепя сердце повиновались: жестокость Красных Братьев не шла в сравнение даже с гневом варвара. Сейчас, казалось, подручный Карбаросса собирался одолеть противника и положить конец затянувшейся игре.
Лабардо сидел на палубе, поджав ноги, раскачиваясь из стороны в сторону, словно в трансе. Он тер и тер свой массивный перстень, передвигал фишки и, казалось, утратил всякий интерес к происходящему.
Али, откинувшись на подушки, сделал широкий жест рукой.
— Довольно, студент, — сказал он небрежно, — ты знаешь, что проиграл.
Пуантенец вздрогнул, поднес к глазам желтый камень, потом с видом крайнего изумления уставился на доску, губы его что-то беззвучно шептали, он принялся загибать пальцы, потом сказал едва слышно:
— Выигрываю в два хода.
Пираты яростно завопили.
Сам Али, думая, что противник его рехнулся от горя, громко рассмеялся.
— Ты знаешь, что такое «божественный трилистник»? — спросил Лабардо все так же тихо.
Али перестал смеяться. Он знал, что такое «божественный трилистник». Это была редчайшая фигура, составленная из фишек трех разных цветов в определенном положении. Фигура возникала на доске столь редко, что многие игроки-дилетанты о ней даже не слыхивали. Лабардо оставалось двинуть синюю фишку, чтобы образовавшийся в одном из дальних тупиков «трилистник» позволил ему перескочить через нарисованную стенку тупика. А дальше был «полет камня», «большой скачок лягушки», «выстрел катапульты» — тоже редкое, но вполне законное сочетание ходов, позволявшее проникнуть в почти достроенную «цитадель» туранца и разрушить ее...
Сам Али отшвырнул ногой доску, разноцветные фишки весело запрыгали по нагретым доскам капитанского мостика. Лабардо почувствовал, как крепкие руки схватили его за плечи. Искаженное лицо туранца приблизилось, нависло, заслонило небо.
— Покажи мне кольцо! — прошипел корсар, брызгая слюной.
Он схватил юношу за руку и поднес его кисть к своим глазам. Камень был все того же желтого цвета, и только в глубине его клубились, угасая, красные вихри.
— Тебе помог перстень, собака!
Туранец уже орал во всю глотку, его кривой кинжал коснулся горла пуантенца...
— Эй, Али, что это ты режешь моих пленников без разрешения? — раздался сзади сильный насмешливый голос.
По трапу на мостик «Белой ласточки» поднялся человек в набедренной повязке, с тяжелым прямым мечом в руках. Теряя от страха сознание, Лабардо узнал в нем грозу Западного моря, капитана Амру.
Глава третья.
МЕЛКОГОЛОВЫЕ
Лабардо, видимо, недолго пробыл в беспамятстве. Когда он очнулся, услышал, как Али что-то отвечает Амре, быстро и вместе с тем высокомерно.
— Он проиграл и умрет, — разобрал юноша слова туранца. — Они все умрут, не будь я Сам Али, Красный Брат с барахских островов!
— Здесь я решаю, кому умирать, а кому нет, — отвечал капитан черной галеры. — Заруби это на своем длинном носу, гаденыш.
— Что-о? — Голос туранца зазвенел, как натянутая струна. — Как ты меня назвал, дикарь?
— Как слышал. Не нравится — можешь сойти.
— Да ты понимаешь, с кем разговариваешь? Ты знаешь, что я — преемник Карбаросса Длиннобородого, властителя Барахских островов? Знаешь, раз согласился помочь мне бежать из кордавской тюрьмы. А раз согласился — ты служишь Красному Братству и изволь говорить со мною почтительно!
Лабардо услышал, как северянин хмыкнул — словно лошадь всхрапнула.
— С Длиннобородым у меня одно дело — ремонт галеры. За то и подрядился твою задницу из ямы вытащить. Но, видишь ли, могу и передумать. Говорят, бараханцы иногда ставят свои суда на верфи Гарзеи, а эта посудина, сдается мне, оттуда. Так что вислоусый капитан не откажет в любезности выкупить свою жизнь ценой пары заплат на прохудившихся боках «Белит».
— Не смеши, — хохотнул Сам Али, — тебя вздернут на первом же суку даже без отходной молитвы. Ты, варвар, не умеешь жить в цивилизованном мире. Ты — дикарь, и законы чести тебе не ведомы.
— Мне ведом один закон — закон сильного. Сейчас сила на моей стороне, и если ты не прикусишь язык, он пойдет на корм акулам. Вместе со всем остальным.
— Вот видишь, — туранец вздохнул и сбавил тон, — не можешь просчитать игру даже на два хода вперед. Если ты бросишь меня за борт, как думаешь, что сделает Карбаросс?
— Плевать я на него хотел.
— Послушай, Конан...
— Заткнись! Меня зовут — Амра!
— Хорошо, Амра, не будем ссориться. Доставь меня на Острова, как условились, а там делай, что хочешь. Отдай мне только мальчишку, этого желторотого наглеца, который думает, что может обыграть туранца...
— Но он тебя обыграл.
— Он победил нечестно! Перстень, который у него на пальце, подсказал ему последний, решающий ход.
— Морта сказал, пуантенец выиграл все партии.
— Да, выиграл, Нергал тебя задери! Но условия были такие: если он проигрывает хоть одну, я получаю все, включая его жизнь. А он непременно проиграл бы последнюю, если бы не кольцо...
Лабардо почувствовал пинок в плечо и перекатился на спину. Корсары нависали над ним, словно скалы над маленьким озерцом на дне пропасти. Губы Али подергивались, лицо северянина было спокойно.
— Говори, гусеница, — услышал пуантенец голос варвара, — твой перстень волшебный?
Лабардо кивнул, понимая, что подписывает себе смертный приговор.
— Что я говорил! — торжествующе воскликнул Али. — Я вернул золото, корабль и пленников. А тебя, колдун, ждет страшная смерть...
— Погоди-ка, — перебил его Амра. — Скажи мне, разве перстень двигал фишки по доске?
— Нет, но камень подсказал ход.
— Только один. Я так понимаю, мальчишка сделал все, чтобы расставить фишки нужным образом. Так какая разница, углядел он последний ход сам или с помощью кольца?
— О, Мардук и все небесное воинство! Щенок непременно проморгал бы «божественный трилистник» и сдал бы мне партию!
— Но этого не случилось. Проиграл ты.
Чернокожий Морта забавно хрюкнул и с удивлением уставился на своего капитана. Если Сам Али проиграл, это значит...
— Это значит — пуантенец получит золото, корабль и свободу, — сказал Амра.
И тут же обрушил мощный кулак на голову ближайшего пирата, заставив того проглотить слова, готовые сорваться с губ. Остальные сочли за благо сохранять молчание и не испытывать выносливость своих черепов.
Сам Али злобно глянул на варвара и пожал плечами.
Пожалуй, призови он команду «Белит» к неповиновению, еще посмотрели бы, чья возьмет. Но туранец был расчетлив и решил не испытывать судьбу. В конце концов, с варваром куда удобней разобраться на Барахских островах...
— Хорошо, — сказал он, — поступай, как хочешь. «Белит» — твой корабль, я же — всего лишь гость на его борту. Извини за вспышку гнева и не таи зла. Учти только, что зингарка, которую ты увел с собой на галеру, входит в число тех, кто был ставкой в игре.
— Плевать мне на зингарку, — сказал Амра, — бабу можно взять на любом пассажирском корабле или в порту. Приведите ее на «Ласточку» и пусть убираются.
С глухим ропотом корсары отправились в трюм освобождать пленников. Когда капитан Поулло узнал, что ему возвращают фазелу, груз, ценности и всех людей, он решил, что сошел с ума. Пока его выводили на палубу, капитан то плакал, то смеялся, то молился, то принимался поминать всех демонов преисподней порознь и скопом.
Представ пред очами грозного Амры, капитан хотел было встать на колени, но, вспомнив о гарзейской гордости, только поклонился и застыл, скрестив на груди руки.
— Сажай своих молодцев на весла и отчаливай, — сказал варвар, сплевывая на палубу. — Даю тебе время до заката, а там — игра начнется снова. И, даст Кром, она обойдется без дурацкой «мельницы».
— До заката! — просиял Поулло. — Да за это время мы доплывем до Северных морей!
И, спохватившись, добавил с поклоном:
— Благодарю вас, месьор капитан Амра, надеюсь, что наши старейшины позволят отныне вашему судну время от времени заходить на верфи Гарзеи.
— Пусть твои старейшины молят богов, чтобы «Белит» никогда не приближалась к вашему порту, — мрачно изрек корсар. — Иначе у них не останется ничего, даже воспоминаний. Скажи лучше спасибо ему, — Амра указал на туранца, — игрочишке хренову...
Смуглое лицо Али побледнело, но он сдержался и только махнул рукой кланяющемуся Кроче.
С палубы на капитанский мостик поднялся Морта, посланный на галеру за Эстразой. Зингарка шла с трудом, чернокожий поддерживал ее под руку. Увидев разорванное платье, ссадины и кровоподтеки на лице девушки, стоявший возле борта Лабардо бессильно сжал кулаки. Увы, варвар успел надругаться над его спутницей, и пуантенец испытывал сейчас бессильную ярость: у него не было ни оружия, ни сил, чтобы вызвать пирата на поединок и отомстить за честь дамы. Лабардо только кусал губы и клялся себе самыми страшными клятвами, что непременно убьет Амру, хотя и не мог представить, как осуществить сие праведное дело.
Корсары перебрались по доске на галеру, кто-то обрубил удерживающую фазелу веревку, и «Белая ласточка», подгоняемая дружными ударами весел, резво полетела прочь от черного пиратского судна. Ветра по-прежнему почти не было, но гребцы старались так, что фазела легко обогнала бы любой корабль, идущий под полными парусами. Сам Али, стоя возле заднего борта, провожал «Ласточку» тяжелым взглядом.
— Еще свидимся, — бормотал туранец, — я достану тебя, щенок...
— Кто-то недавно говорил о законах чести, — хмыкнул стоявший рядом Амра.
Красный Брат не успел ответить. Фазела отошла уже на три лиги, когда с вершины передней мачты «Белит» раздался крик дозорного:
— Лодки, капитан! Много лодок!
— Дерьмо Нергалье! Откуда в открытом море взялось столько тростниковых лодок?
— Может быть, рядом какой-нибудь остров?
— Али, ты сам ходил не раз в этих водах и знаешь, что на много лиг вокруг нет никакой земли. Барахские острова далеко к северо-западу.
— Здесь есть неизвестные течения, возможно, одно из них снесло галеру, пока мы... хм... пока происходили все эти события.
Лодки быстро приближались. Их было не менее трех дюжин — длинные, широкие тростниковые суденышки с высокими бортами, из-за которых виднелись головы гребцов.
— Что-то не так, — сказал Сам Али, внимательно вглядываясь в эту странную армаду. — Какие-то они маленькие...
— Лодки? — не понял Амра.
— Нет, гребцы.
Варвар глянул из-под руки на море и кивнул. Теперь он тоже отметил эту особенность: головы сидевших в лодках людей были не более кулака среднего мужчины.
— Детишки поплыли на прогулку, — пробормотал северянин. — А где же няньки?
— Посмотри чуть правее, — тихо сказал Али.
За лодками плыло необычное судно: тоже из тростника, с высоко загнутыми носом и кормой, но с мачтой, на которой надувался косой полосатый парус.
— Кром! — стукнул по перилам мостика кулаком Амра. — Какой ветер они ловят, хотел бы я знать?
В тот же миг свежая струя воздуха ударила им в лицо.
— Пора ставить паруса, — все так же тихо заметил туранец.
— Паруса? Ты что, собираешься удирать от этого выводка недоносков?
— Ты прав, это недоноски. Но я не стану завидовать тому, кто попадет им в руки. Это брагоны, Конан.
На сей раз капитан «Белит» пропустил мимо ушей свое настоящее имя. Он слышал о брагонах, но считал рассказы о них легендами, которые выдумывают трусы, дабы пугать друг друга в тавернах за кружкой кислой браги. Говорили, будто мелкоголовые многочисленны, как саранча, и совершенно не ведают страха.
Говорили также, что время от времени они нападают на мореходов со своих тростниковых лодок, тех, кто оказывает сопротивление, убивают без жалости, остальных уводят в плен, где в мрачных пещерах пьют из несчастных кровь. Еще говорили, что брагонов боятся даже Красные Братья, а командуют мелкоголовыми будто бы женщины.
Глядя на стремительно приближающиеся лодки, варвар вспоминал эти побасенки. Что ж, если брагоны на самом деле существуют, тем хуже для них.
— Эй, — крикнул он, перегнувшись через перила вниз, на палубу, — дети шакалов! Видите эти лодки? Ублюдки, которые в них сидят, собираются на нас напасть. Даю по десять монет за каждые сто отрезанных голов!
— Чего так мало? — прокричали с палубы.
— А ты глянь на те головы. Каждая не больше ореха, а мозгов, сказывают, внутри совсем нет. Так что резвись бесплатно.
— Я бы не стал этого делать, — проговорил сзади Сам Али, — можно не бояться тигра, но как ты станешь воевать с комарами?
— Вот так! — Варвар хлопнул ладонью по перилам, словно прикончил докучливое насекомое. И тут же отдернул руку: в дерево впилась маленькая, не более локтя длиной, но острая, как игла, стрела с зазубренным костяным наконечником.
Потом дождь этих стрел обрушился на палубу. Человек десять пиратов упали, оглашая воздух воплями: стрелы брагонов не могли бы причинить особого вреда крепким коренастым морякам с задубевшей на соленых ветрах кожей, но костяные наконечники, видимо, были пропитаны ядом, и все, кто получил даже легкую царапину, умерли быстро, не успев даже помолиться.
Морта мгновенно скрылся в капитанской каюте и тут же вернулся, протягивая Амре медный продолговатый щит с искусно выкованной львиной головой. Себе и туранцу чернокожий прихватил щиты поменьше, круглые и выпуклые, как панцири черепах.
Пираты попадали вдоль бортов галеры, стараясь укрыться от летающей смерти. Однако брагоны были искусными стрелками: они дали навесной залп, и еще пяток корсаров отправились на Серые Равнины.
— Проклятие!
Прикрывшись щитом, Амра стоял на капитанском мостике, словно памятник на главной площади Кордавы. Но, в отличие от монумента, варвар обладал живой волей, не раз выручавшей его из самых безнадежных передряг.
— Вниз! — проорал он во всю силу легких. — Тупорылые свиньи, укройтесь на второй палубе и стреляйте в них зажженными стрелами!