* * *

Он мчался в кружащемся вихре стонущих и визжащих полос, скручивающихся и расплетающихся вокруг, и не чувствовал, что там, где-то неимоверно далеко, в опочивальне королевского дворца, к нему прильнуло трепещущее девичье тело, кудрявая головка опустилась на широкую грудь варвара, а руки прижались к ледяному обручу на шее.

Но именно в этот момент мучительное кружение вихрей сменилось мягким покачиванием, как будто он плыл по невидимым волнам неявленного моря. Тихие шорохи звучали нежно и сладострастно, как слова любви, и он отдался этому блаженному ощущению, совершенно забыв и про башню, и про Рагон Сатха, и про последнюю, самую опасную дверь.

Вдруг задремавшие волны закачались сильнее, одна из них подхватила Конана, подбросила вверх и резко опустила на темно-красный ковер. Он снова был здесь, в этой ненавистной клетке, и снова рука в бесполезной ярости сжимала меч, который не может ни пронзить, ни ранить проклятого мага. А тот сидел на своем сверкающем троне, вцепившись хищными пальцами в золотой диск, и всматривался в лицо варвара, как будто видел его впервые. Его облик снова и снова неуловимо менялся, пока, наконец, не принял окончательной формы. На этот раз на Конана смотрело кроваво-красными глазами существо с вытянутым вперед изогнутым клювом, его горло вздрагивало от рвущихся наружу гневных слов, глаза метали красные молнии. Конан спокойно встретил пронзающий, злобный взгляд. Казалось, две яростные силы с ненавистью глядят друг на друга, и ни одна из них не может уничтожить другую.

Наконец колдун разразился издевательским хохотом и, с трудом выталкивая из горла клокочущие гневом слова, заговорил:

— А ее ты зачем сюда притащил? Думаешь весело провести время? Или до сих пор тебе было слишком легко? Мне нужен ты, а не твои девчонки! А ты, маленькая дрянь, как ты сюда попала?! Я, Рагон Сатх, силой и властью своей вызывал его, и только его, но как ты здесь оказалась? Отвечай, или я сожгу тебя, как сухой тростник!

Конан слушал яростные слова взбешенного мага, ничего не понимая. Девчонки?! Какие еще девчонки?

Вдруг он почувствовал сзади, под плащом, какое-то прикосновение. Кто-то стоял там и держался руками за широкий кожаный пояс, стараясь укрыться от огненных глаз обозленного чудовища. Отпустив рукоять меча, он нащупал тоненькую руку и вытащил из-за своей спины упиравшуюся девушку.

— Имма! Ты! Зачем ты здесь?! Что я с тобой буду делать?! Колдун, это все твои штучки! Верни девчонку обратно! Или я умру здесь, в этой проклятой башне, а к твоей последней двери и шагу не сделаю! Мне плевать на все твое могущество, ты, кажется, меня уже немного знаешь! Или делай, как я сказал, или тебе не видать свободы! Жди, пока родится другой, похожий на меня, или поищи кого-нибудь в Кхитае или Вендии, там народ мелкий, но много чего может! Ну, я сказал, а ты слышал — отправь ее обратно, и чтобы я в этом убедился!— Он встал впереди Иммы, закрывая ее от сверкающих рубиново-красных глаз, ожидая ответа.

Похоже, его слова озадачили мага, он молчал и явно был в замешательстве. Гнетущую тишину внезапно разорвал звонкий голосок, слегка дрожащий от испуга:

— О, мой повелитель, я сама осмелилась последовать за тобой! Его чары тут ни при чем, это лишь мое желание — и больше ничего! Я и сама не знаю, как мне это удалось, но я буду с тобой на этом пути, и отправить меня назад не в его власти!— Имма уже справилась с первым испугом, и голос ее звучал почти торжествующе.

Рагон Сатх нахмурил лохматые брови, почти скрыв тлеющие уголья глаз, и прохрипел:

— Или умирайте тут оба — а смерть я обещаю вам самую долгую, самую мучительную, неплохое развлечение взамен несбывшихся надежд,— или идите и достаньте последний талисман, тогда, счастливая парочка, я верну вас в Тарантию — живите и радуйтесь! — Он зловеще захохотал и поднялся с трона, указывая трясущейся рукой в сторону последней двери.

Имма выскользнула из-за спины Конана и подбежала к неподвижному пологу. Он висел, не колыхаясь, и, блестя узорами в ослепительном свете белого шара, напоминал раскрашенный стальной лист.

Девушка отогнула край полотнища, с улыбкой обернулась к Конану и призывно протянула к нему руку. Конан с проклятиями устремился к ней, пытаясь оттолкнуть ее от смертельной двери, но неведомая сила уже влекла их вперед, не давая даже оглянуться. Вслед неслись обрывки слов и яростных воплей Рагон Сатха, давшего волю своему гневу, но они уже парили, взявшись за руки, в густом молочно-белом тумане, с трудом различая друг друга. Глаза Иммы сияли, губы приоткрылись в ликующей улыбке — можно было подумать, что это счастливейший миг в ее жизни.

— Что ты натворила, девчонка! Ты и представления не имеешь, куда попала! Ох, эти женщины! — Еще не остыв от гнева, Конан принялся громко отчитывать Имму, но гулкое эхо, со всех сторон подхватившее слова, заставило его перейти на шепот.— Ваша любовь иногда связывает воина по рукам и ногам! Ты думаешь, если ты здесь, то мне уже ничего не грозит? Нет, девочка, здесь мужское дело, и ты мне будешь только обузой!

Имма с улыбкой слушала его слова, словно давно уже знала, что может сказать разгневанный король. Она покрепче уцепилась тонкими пальчиками за руки Конана, как ни в чем, ни бывало, тряхнула кудряшками и прошептала, боясь потревожить эхо:

— Ты ничего не знаешь обо мне, о, мой повелитель! Дамунк ведь рассказал тебе мою историю, но ты, конечно, уже все забыл. Я должна быть сейчас с тобой, только я могу тебе помочь, иначе ты погибнешь! Я люблю тебя, мой повелитель, но моя любовь тут ни при чем. Я знаю, что должна быть здесь, и это для меня самое главное. Мое знание никогда не обманывает!

Ее глаза по-прежнему улыбались, но в их золотом блеске Конану почудилось что-то не по-детски мудрое, такое же древнее и колдовское, как в огненных глазах Рагон Сатха. Только эти глаза смотрели на него нежно и снисходительно, как будто ребенком был он сам, могучий король Конан.

Он действительно едва мог вспомнить, что говорил ему Дамунк — все казалось таким далеким, как будто происходило год назад. Что-то насчет каменного яйца. Или шара...

Имма, внимательно вглядываясь в хмурое лицо короля, вдруг засмеялась, и ее смех раздался сверху и снизу, с боков, спереди и сзади. Казалось, они не одни в этом тумане, а со всех сторон их окружают смеющиеся девушки. Хмурая складка между черных бровей разгладилась, и Конан невольно усмехнулся.

— Ну, вот ты и вспомнил, о, мой господин! Не знаю, кто я и зачем пришла в этот мир. Единственное, что я умею,— лечить людей и поступать так, как велит мне сердце. Оно никогда не обманывает, поверь мне! Не гневайся на меня, делай свое дело и ни о чем не заботься! Забудь, что я женщина! — Она хотела еще что-то сказать, но тут оба почувствовали, что стремительно летят куда-то вниз, и еще крепче ухватились друг за друга.

Ноги коснулись чего-то твердого, и Конан, схватившись за меч, попытался сделать шаг вперед. Туман то редел, то становился плотнее, и не было надежды, что эта пелена когда-нибудь рассеется. Но Имма уцепилась сзади за его плащ, так, что золотая пряжка острым краем впилась ему в горло, и пронзительно закричала:

— Нет! Не ходи! Остановись!

Конан резко оглянулся, чтобы отругать дерзкую девчонку, но слова застряли у него в горле. Хлопья молочного тумана стали таять, и перед его глазами постепенно стали появляться контуры далеких гор, острыми зубцами устремившихся в зеленоватое небо.

Перед ним была отвесная скала, уходящая далеко вниз. Еще шаг — и он, кувыркаясь и ударяясь об острые, как ножи, грани торчащих камней, полетел бы туда, в страшную глубину, где, подобно облакам, ходили клочья тумана, то скрывая от глаз, то открывая взору скалы и пропасти, узкие ущелья и громадные валуны. Сзади раздался тихий стон, и застежка плаща снова впилась ему в горло. Отступив от края, он обернулся. Имма стояла на коленях, крепко уцепившись за край плаща, и крупные слезы градом катились по ее щекам.

Конан встал на колени рядом с ней, погладил по плечу и прижал голову к своей груди:

— Прости меня, девочка! Ты и, правда, знаешь, что делать! Но куда это нас занесло?!

Он поднялся и стал внимательно осматриваться.

Туман уже совершенно рассеялся, и дикая горная страна раскинулась перед ними. Она не была похожа ни на один из горных кряжей, где доводилось бывать Конану. На такие скалы не смог бы забраться ни один смертный. Даже киммериец. Больше всего они напоминали громадные, окаменевшие наконечники копий, сросшиеся чудовищными гроздьями. Одни, самые огромные, остриями устремлялись в небо, а подножия их щерились зубьями скал поменьше, делая склоны совершенно неприступными. Гладкие грани скал сверкали в лучах белесого солнца разными цветами, густо-синими, серо-лиловыми, багровыми и черными, создавая картину устрашающей, демонической красоты.

Та скала, на уступе которой они очутились, подобно остальным, ощетинилась внизу множеством каменных лезвий, а сам уступ, шириной шага в два, начинался как раз на том месте, где они стояли, и уходил наклонно вверх, огибая скалистый край. Надо было идти вперед, туда, куда вела эта неверная тропа, другого пути не было...

Конан решительно двинулся вперед, прошел несколько шагов и оглянулся на Имму. Она шла следом, все еще всхлипывая. Но вдруг его взгляд упал на уступ позади девушки, на то место, где они только что находились. Каменная тропа с тихим шуршанием оседала вниз и ссыпалась в пропасть, подбираясь к ногам Иммы. Конан схватил ее за руку и с криком:

«Вперед! Пошевеливайся!» — устремился вверх.

Он почти бежал по уступу, таща за собой еле поспевающую девушку. А когда почувствовал, что Имма совсем задыхается, прислонился спиной к скале и оглянулся назад. Та часть уступа, которая была видна, еще не обрушилась, но звук мелких сыплющихся камней раздавался совсем недалеко. Конан не стал ждать, когда тропа начнет уходить из-под ног: подхватил Имму и, перекинув через плечо, устремился вперед, задевая рукой острые выступы уходящей ввысь скалы. Девушка, тоненькая и легкая, была для него пустячной ношей, но на такой узкой тропе, змеей огибающей неровности огромной скалы, приходилось быть очень осторожным.

Он старался идти как можно быстрее, чтобы не дать предательскому оползню наступить себе на пятки, и вскоре остановился передохнуть, больше не слыша ж, спиной шороха обрушивающихся камней.

Король отвоевал себе совсем небольшую передышку — тропа позади покрылась мелкими трещинками и стала рассыпаться на глазах, как будто была сделана из затвердевшего песка. Небольшие камешки с края начали отваливаться, запрыгали вниз, потом стали обрушиваться целые пласты, и вот уже крупный кусок тропы обвалился, обнажив гладкую поверхность скалы. Она блестела серыми гранями, и невозможно было представить, что еще несколько мгновений назад здесь проходила тропа, на вид такая надежная, несокрушимая.

Конан покрепче ухватил девушку и поспешно двинулся дальше. Тропа то огибала скальные выступы, то почти ровной дорожкой вела вперед. Они ползли, как два муравья, затерянные среди скал, упорно продвигаясь вверх, к неведомой цели.

За очередным поворотом тропа стала шире. Конан опустил Имму на землю и, тяжело дыша, оглянулся назад. Оползень неутомимо пожирал уже пройденный путь, но, приблизившись к месту, где тропа расширялась, внезапно остановился. Последние камни с шорохом покатились вниз, и все стихло. Конан слышал только, как кровь гулко стучит в висках и дыхание с хрипом вырывается из груди.

Капли едкого пота застилали глаза, и он вытер лицо полой плаща. Потом оглянулся, ища Имму, и гневный рев сотряс скалы, гулко повторяясь и замирая вдали:

— Кр-р-ром! Куда ты подевалась, упрямая девчонка?! Неужели сорвалась?!

Теперь, когда ее не было рядом, он остро почувствовал враждебность этих скал, ненависть, исходящую отовсюду, почувствовал присутствие силы, готовой уничтожить его в любое мгновение. Киммериец лег на землю и свесил голову вниз, надеясь увидеть желтое пятно платья Иммы. Но нет — везде лишь скалы, черные провалы и узкое ущелье где-то в неимоверной глубине. Внезапно в наступившей тишине раздался звонкий голосок:

— Ты звал меня, мой повелитель? Я здесь! Иди сюда, наверное, мы у цели, то, что ты ищешь, должно быть где-то рядом!

Конан вскочил на ноги и хотел, было, как следует отчитать своевольную девчонку, но от радости, что она жива, все гневные слова куда-то исчезли. Он молча подошел к девушке, вынырнувшей из-за выступа скалы.

Имма, оглядываясь, пошла вперед, и он последовал за ней, схватившись за меч и ожидая за поворотом всего, чего угодно. Но ничего особенного Конан там не увидел. Большая площадка, с трех сторон окруженная скалой, крутым наклонным желобом уходящей ввысь. Остальная часть площадки была обнесена невысокой каменной стеной в половину человеческого роста, а в самом центре ограда прерывалась, и каменистый уступ круто обрывался в бездонную пропасть. Конан подошел к этой неогороженной части и осторожно заглянул вниз.

Имма оказалась рядом и тоже склонилась над пропастью, придерживаясь рукой за край стены.

Глубоко-глубоко под ними, так глубоко, что можно было десять раз умереть, пока упадаешь туда, черной дырой зиял бездонный провал, окруженный венцом из острых зазубренных скал. Чем дольше Конан смотрел вниз, тем ближе, казалось, поднимается к нему из глубины эта черная чаша, маня и пугая. Он чувствовал странное желание сделать шаг вперед, всего один шаг, а там, дальше — полет и блаженство...

Из оцепенения его вывел стон, раздавшийся рядом. Имма, изо всех сил вцепившись руками за камни стены, удерживалась, чтобы не броситься вниз. Видно было, что и ее влекла туда, в черноту, коварная колдовская сила.

Конан, не раздумывая, подхватил ее на руки и отбежал подальше от края, с тревогой глядя в бледное запрокинутое лицо девушки. Из-под сомкнутых век текли ручейки слез, губы шептали непонятные слова. Наклонившись, он разобрал:

— Конан, отпусти меня! Я наконец-то пришлась Мне надо туда, вниз! Там мой дом, ты слышишь, они зовут меня!

Она впервые назвала его по имени. Здесь, в этой колдовской стране, не было ни короля, ни ученицы лекаря — были только Конан и маленькая Имма, и он не понимал ее счастливых слез и сияющего взгляда, обращенного туда, к краю площадки.

Конан осторожно посадил ее у стены, подальше от края, и сел рядом, крепко держа за маленькую руку. Постепенно она пришла в себя, вытерла слезы и внимательно поглядела в глаза киммерийца:

— Не держи меня, я не прыгну. Еще не время вернуться домой, еще надо подождать...

— Чего подождать? Имма, этот провал и мне закружил голову, я тоже чуть не прыгнул в пропасть. Сиди здесь и не вздумай даже шаг сделать в ту сторону? Я порву плащ и свяжу тебе руки и ноги, тогда узнаешь, где твой дом! — Он сказал это полушутя, но девушка поняла, что именно так он и сделает, если ей вздумается еще раз подойти к краю.

Они долго сидели, молча прислонившись к нагретой солнцем скале. Конан думал, что вот-вот начнется что-то невообразимое и ему придется одновременно искать талисман для Рагон Сатха и стеречь шальную девчонку, чтобы она не кинулась в пропасть. Может, и правда, лучше сразу связать ее, чтобы потом не беспокоиться?!

Он уже хотел было разорвать плащ на полоски, как вдруг Имма прикоснулась к его руке и вытянула шею, напряженно к чему-то прислушиваясь. Конан тоже стал вслушиваться, но ничего не услышал, скорее, наоборот, уши как будто заложило, он видел, что Имма что-то ему сказала, но не разобрал ни звука.

И вдруг страшный удар грома разорвал напряженную тишину, горы вокруг них содрогнулись, и Конан упал на девушку, прикрывая ее своим телом от неведомой опасности.

Эхо, многократно повторив страшный грохот, наконец, затихло, только вдалеке еще раздавались слабые отголоски. Конан приподнял голову, оглядываясь вокруг. Ему казалось, что все скалы должны были обрушиться от такого грома, но вокруг все было по-прежнему. Опять наступила тишина.

Имма поднялась на ноги и стала всматриваться вверх, как будто чего-то ожидая. Конан тоже посмотрел туда, куда наклонным желобом уходили окружавшие площадку скалы. Плоские вершины резко кончались далеко вверху, как будто срезанные гигантским ножом. И оттуда, с небес, раздался вдруг негромкий странный звук, как будто кто-то сыпал из мешка орехи. Звук нарастал, становился громче, и вот по желобу вниз покатилось что-то круглое, блестя на солнце, еще и еще. Имма радостно вскрикнула, изо всех сил ухватившись за его руку. Прямо на них катилось множество шаров, стукаясь, и перескакивая друг через друга. Они лавиной выкатывались на площадку, стремясь к ее краю, но стена не пускала их, и только некоторым удавалось через проем соскользнуть вниз, в пропасть.

Шары, самых разных цветов и размеров, раскатывались по площадке, теснились у края стены, а сверху все сыпались и сыпались новые. Самые большие, как колесо от повозки, неторопливо катились в стороны, а маленькие, не больше граната, падали сверху, заполняя все свободное место.

Обхватив Имму, Конан прижался к стене, чувствуя, что еще немного — и они будут раздавлены и погребены под каменными шарами, занявшими уже почти всю площадку. Вдруг Имма, которая напряженно всматривалась в это беспорядочное движение, и все время к чему-то чутко прислушивалась, сильно оттолкнула Конана и рванулась вперед, в самую гущу скачущих шаров. Конан хотел было ее остановить, но огромный шар подкатился к самым ногам, и, пока он его огибал, Имма была уже далеко.

Она ловко уворачивалась, перепрыгивала с шара на шар и вдруг исчезла в самой середине. Конан хрипло застонал, не в силах ничем ей помочь. Боги, и зачем — только эта неразумная девчонка за ним увязалась?! Правда, она спасла его от смерти — там, на краю уступа, но что толку? Сейчас эти круглые камни превратят ее тело в лепешку, а потом и он, король Конан, будет раздавлен странными шарами, прежде чем поймет, зачем он сюда попал.

В порыве безудержного гнева он выхватил меч и размахнулся, чтобы хоть так выместить свою ярость. Пусть это бездушные камни, пусть сейчас они обрушатся на него, но умирать он будет, как воин — с мечом в руке и ненавистью в сердце!

Лавина каменных шаров на мгновение замерла, сдерживаемая невысокой стеной, и он увидел Имму, уверенно стоявшую на одном из них. Как желтый цветок, она возникла из этого хаоса и протягивала к нему руки с небольшим бледно-зеленым шаром.

— Конан! Брось меч, скорей лови! Это то, что ты ищешь! Не выпускай его из рук, даже если это будет грозить тебе смертью! Не выпускай его из рук!

Уронив меч, Конан поймал шар, брошенный ему девушкой, и в тот же миг она спрыгнула вниз и затерялась среди хаоса. Сверху катились все новые и новые шары, невысокая стенка не выдержала и стала обрушиваться, и вот вся лавина с торжествующим гулом понеслась в черную пропасть.

Конан стоял, не в силах пошевелиться, и с ужасом глядел на скачущие вниз шары, унесшие Имму. Но в невообразимом гуле и грохоте он вдруг услышал ликующий звонкий голос:

— Я вернулась! Я дома! Прощай, Конан! Не выпускай его из рук! Не выпускай!..

Еще долго продолжалось это чудовищное низвержение, но, наконец, последние шары скатились вниз, площадка вновь была пуста, и только обломки стены напоминали о том, что здесь только что произошло.

Держа в одной руке шар, Конан поднял меч и вложил его в ножны. Меч — самый верный и самый надежный друг, и негоже его оставлять в этой колдовской стране. Конан переложил шар из руки в руку и снова почувствовал то непонятное, что ощущал, прикасаясь ко всем частям талисмана. Ни клюв Черного Оффы, ни алое сердце подземного цветка, ни кубок Шаиссы, ни браслет женщины-змеи, ни кнут людоедов, ни этот зеленый шар не хотели расставаться с его руками. Только теперь, добыв последнюю часть талисмана, Конан до конца это понял. Если бы все эти вещи могли говорить, они бы, наверное, прокричали то же, что он только что услышал от Иммы:

«Не выпускай из рук! Не выпускай!»

Конану вдруг нестерпимо захотелось еще раз взглянуть вниз, туда, куда ушла Имма, и он медленно пошел к краю площадки. Крепко прижимая к груди шар, ухватившись одной рукой за обломок стены, он склонился над бездной, мысленно прощаясь с девушкой. Внизу опять клубились клочья белого тумана, за которым уже ничего не было видно — ни гор, ни ущелья, ни черной пропасти.

Конан поднялся с колен и хотел, было уже отойти от края, как вдруг заметил, что туман медленно ползет вверх, образуя смутное подобие гигантской человеческой фигуры. Она становилась все более отчетливой, и вот уже перед Конаном, уходя ногами в бездонную пропасть, а головой поднимаясь к вершинам гор, стоял величественный старец с ослепительно белыми волосами. Над его головой разливалось чистое золотое сияние, а по длинным одеждам, сотканным из клубящихся облаков, временами пробегали быстрые беззвучные молнии.

Конан невольно снова опустился на колени и нагнул голову, не в силах взглянуть в бездонные синие глаза старца. И вдруг загремел голос, от которого задрожала площадка, и эхом отозвались скалы:

— Киммериец, не рассчитывай на благодарность заточенного в башне! Тот, кто ждет тебя там, сейчас готовится совершить свое самое гнусное злодеяние! Я пришел предупредить и спасти тебя!

Вскочив с колен и зажмурившись от нестерпимого блеска, Конан хотел было что-то спросить, но голос загремел снова:

— Молчи, король, и слушай! Этому гнусному червю понравилось твое тело, твое королевство и твоя королева. Когда ты отдаешь ему этот шар: он станет королем Конаном, а ты займешь его место! Но в башне будет уже двенадцать дверей! А его жизнь на Земле продлится столько, сколько твое заточение!

Не в силах сдержать ярость, захлестнувшую все его существо, Конан взревел и изо всей силы ударил кулаком по обломку стены, торчащему рядом. Злорадное эхо тут же подхватило его вопль и долго перебрасывало его от скалы к скале. Но острая боль и кровь, брызнувшая из раны, прояснили его разум, и он вновь услышал голос сияющего старца:

— Карающие боги не терпят несправедливости! Виновный да будет наказан! Тысячелетия не изменили его предательской сути, и его жизни положен предел! Слушай, король. Через считанные мгновения, вновь оказавшись перед этим порождением бездны, ты должен будешь, не отдавая ему шар, произнести заклинание. Это — кара богов, и ты ее свершишь! Ты повторишь заклинание шесть раз, запомни это! Слушай, слушай!

Хафита сахо! Хафита сахо! Хафита сахо!..— эхо повторяло загадочные слова на все лады, а голос постепенно затихал, и сами очертания фигуры теряли резкость.

Вскоре огромное золотистое облако медленно плыло в вышине, ничем уже не напоминая величественного посланника.

Конан отошел от края пропасти, подошел к скале, на которую уже начали наползать снизу клочья тумана, и сел на землю, положив шар на колени. Вдруг резкий порыв ветра ударил ему прямо в лицо, и он невольно зажмурился. Ветер дул все сильнее, бросая в глаза пригоршни песка. Конан прикрыл лицо рукой и пригнул голову к коленям. Ветер яростно завывал и крутился, трепал волосы, рвал одежду, а потом стих так же внезапно, как и налетел.

* * *

Конан поднял голову и увидел устремленные на него горящие глаза Рагон Сатха. Поднявшись с ковра, Конан сделал шаг назад и уперся спиной в медную стену башни. Теперь здесь не было никаких дверей, только тускло блестевший металл.

Колдун сидел на своем троне, одной рукой прижимая к груди диск, в котором не хватало последнего звена, а другую жадно протягивая к Конану:

— Скорее дай мне его, и я верну тебе свободу! Скорее, что же ты медлишь?

Шар в руках Конана был неподвижен, но ему казалось, что в нем бьется живое сердце. Может быть, сердце Иммы? Прижав его к груди так же крепко, как колдун прижимал свою часть талисмана, Конан сказал:

— Нет, так не пойдет! Сначала ты снимешь с меня этот ошейник и вернешь домой! Только тогда ты получишь этот шар!

Колдун, не веря своим ушам, поднялся с трона и, возвышаясь над Конаном, гневно прошипел:

— Так ты мне не веришь, смертный?! Ты, который жив только потому, что я этого хочу, еще смеешь ставить свои условия?! Если ты не сгинул там, за дверями, думаешь, что и против меня сможешь устоять?! Кто ты и кто я! Давай талисман!

Он сделал шаг в сторону Конана, протягивая к талисману трясущуюся руку. Конан выхватил меч, но он тут же рассыпался серебристой пылью. Колдун все ближе протягивал руку, на концах крючковатых пальцев потрескивали искры, когти вытягивались вперед, как стальные кинжалы.

Холодные синие глаза Конана встретились с пылающими злобой глазами колдуна, и с дрогнувших в зловещей усмешке губ киммерийца негромко слетели два таинственных слова:

— Хафита сахо!

Колдун вдруг оцепенел, не сводя горящих глаз с того, что было в руках у Конана. Шар исчез, вместо него киммериец держал золотой треугольник, тот самый, которого не хватало колдуну, чтобы вырваться из башни.

Дикий вой злобы и ярости, потрясший ее стены, смешался с грохотом, внезапно раздавшимся за спиной у Конана. Он молниеносно отскочил в сторону и увидел, что в стене вновь появилась дверь, а за ней чудовищным потоком сыплются и сыплются с небес каменные шары. Отступив к противоположной стене, колдун взмахнул рукой, и огненная стрела метнулась в сторону Конана.

— Хафита caxo! — она ударила в стену рядом с ним, распахнув еще одну дверь.

Опираясь на окровавленный хвост, оттуда на колдуна с безумной радостью, алчно скаля ядовитые зубы, глядела царица змей. От диска, который колдун судорожно прижимал к груди, с легким треском отделился кусок и, сверкая, подлетел к Конану. Поймав его на лету, Конан приложил его к треугольнику, который держал в руке. Куски талисмана тут же срослись. Теперь колдун понял все. Он в ужасе вскричал:

— Остановись! Молчи! Пощади меня! Я верну тебя домой, дарую несметные богатства, каких нет у земных королей, ты будешь непобедим и могуч! Не говори больше ни слова, отдай талисман, и я сделаю все, что ты захочешь!

Хохот киммерийца заглушил его последние слова, и, как раскат грома, по башне пронеслось:

— Хафита сахо!

С грохотом распахнулась еще одна дверь, в башню просунулись чудовищные рога и мелькнул налитый кровью глаз Гоца. Башня содрогнулась, казалось, что он готов ее разнести так же, как разнес недавно каменный дом.

Колдун, подвывая, попытался спрятаться за сияющим троном, но третий кусок талисмана, вырвавшись из его рук, оставил от трона груду радужных осколков.

Теперь Конан держал половину диска и с торжеством смотрел на колдуна, повалившегося на пол, цепляясь за то, что у него еще осталось.

— Хафита caxo!

Башня заходила ходуном, и в четвертой двери, распахнувшейся прямо за спиной Рагон Сатха, с визгом и хохотом замелькали гнусные морды демонов Шаиссы.

Они протягивали к колдуну руки, хоботы, щупальца, и он еле успел отскочить в сторону, с трудом вырвав из чьей-то цепкой лапы край своего одеяния. Отбиваясь от чудовищ, колдун чуть не выпустил из рук расколовшийся талисман и со стоном упал на колени, сжимая два оставшихся куска:

— Пощади, о, могучий король! Я буду служить тебе, как верный раб! Любое твое желание тут же будет исполняться! Молчи, не говори больше ничего! А-а-а-a!..

— Хафита caxo! Получай, отродье Нергала! Мое желание уже исполняется, и больше мне ничего не надо! Ого, вот и гости из пещеры! Ну, колдун, теперь они тебя пощиплют, берегись!

В распахнувшуюся дверь влетело несколько зубастых тварей, отвратительно визжа и кидаясь на скорчившегося Рагон Сатха. А в башню уже пыталось пролезть огромное существо с бездонной глоткой и зубастыми щелкающими челюстями.

Колдун, вздрагивая, пополз, было, к последней стене, ища спасения и вцепившись в остаток еще недавно почти целого талисмана. Как он ни сжимал его в посиневших от напряжения пальцах, золотой треугольник вырвался из его рук и метнулся к Конану, тут же соединившись с остальными четырьмя кусками.

— Ну, вот и кончилось твое бессмертие, могучий колдун! Так и быть, я подарю тебе еще несколько мгновений жизни, а потом... Осмотрись, ведь все они ждут моего последнего слова, чтобы броситься на тебя! Но это удовольствие я приберегу себе!

— Хафита caxo! — и тут же обруч на шее Конана со звоном лопнул.

Колдун, прижавшись к последней стене, едва не вывалился наружу, но тут же с воплем отскочил обратно — Черный Оффа, с бесформенной оскаленной пастью и зловещими красными глазами лез прямо на него, проталкивая громадными крыльями свое неуклюжее тело.

Руки колдуна вдруг разжались, выпустив золотой треугольник, и он с хрипом покатился по острым осколкам, бешено царапая шею. Конан наклонился и увидел, что теперь Рагон Сатха украшают уже два стальных ошейника.

Демоны, беснуясь в дверях, не смели ворваться в башню, со страхом глядя на Конана, сжимавшего сияющий диск. Колдун, съежившийся и сморщенный, визжал и корчился на полу у его ног. С сожалением взглянув на пустые ножны, Конан воскликнул:

— Эх, мне бы сейчас добрый меч! Так не хочется руки марать! Но смерть ты все равно примешь от меня, гнусная тварь! Ползай, ползай, все равно никуда не денешься!

Вдруг золотой диск стал вытягиваться, принимая знакомые очертания. Рука привычным движением ухватилась за рукоять, и вот уже в его руке засиял золотым блеском тяжелый боевой меч со странными знаками вдоль острия.

Колдун, как крыса, с воем заметался от двери к двери, но везде его встречали оскаленные пасти, острые рога или бешеная лавина каменных шаров. Конан, с хохотом погоняв еще немного, наконец взмахнул мечом и с размаху опустил ему на голову. Ворох огненных искр брызнул во все стороны, и тело Рагон Сатха на глазах стало превращаться в черную головешку. Языки белого пламени бешено плясали, пожирая то, что было когда-то могучим магом.

Вдруг стены башни дрогнули и, раскрывшись, как лепестки небывалого цветка, обрушились вниз. Конан остался стоять на шестиугольной площадке, среди осколков и черных горелых хлопьев, сжимая в руках теплый шестиугольный талисман. Над ним мягко светилось утреннее небо. Солнце из-за горизонта слегка подкрасило легкие облака, и свежий утренний ветер приятно обдувал лицо. Конан подошел к краю, осторожно глянул вниз и тут же отшатнулся обратно. Проклятый колдун, отродье Нергала, даже после смерти оставил его в этой ловушке!

Земля была еле видна далеко внизу. Даже птицы сюда, похоже, не долетали. Видит Кром, как бы ему сейчас пригодились крылатые сандалии из Шаиссы! А вместо них он сжимал в руках какой-то кусок металла. Если для колдуна он значил так много, то какой толк от него ему, Конану?!

Только он так подумал, как талисман вдруг потяжелел и стал расти. Из последних сил удерживая его в руках, Конан громко ругался, поминая всех магов и колдунов, живых и мертвых. Но это не прибавило ему сил, и руки сами собой разжались.

Диск, выросший до величины пиршественного стола, повис над полом на уровне колен и легонько толкнул его. Киммериец сразу понял и быстро вскочил на его середину. Золотой диск медленно поплыл в сторону, и Конан увидел огромный витой столб, поднимавшийся снизу, из сердца диких серых гор. Как раз на вершине этого столба и находилась медная клетка — тюрьма Рагон Сатха.

На глазах Конана столб таял, словно свитый из дыма и утренний ветер уносил прочь серые лоскутья. Вдруг диск под его ногами дрогнул, закачался, и Конан почувствовал, что падает вниз. Он попытался ухватиться за его край, но вместо твердого металла рука сжала шелковую ткань.

 Глава одиннадцатая

Он лежал лицом вниз на чем-то мягком и все пытался нащупать край диска, но руки его скользили по шелку. Подняв голову, он смотрел вокруг на смутно знакомые вещи. Наконец, как после долгого тяжелого сна, он пришел в себя. Все. Он в Тарантии, во дворце, в своей спальне. Он свободен. Рука потянулась к горлу и, не найдя проклятого ошейника, облегченно упала на покрывало.

Король перевернулся на спину и полежал немного, закрыв глаза и с наслаждением прислушиваясь к гомону птиц за окном. Еще одним мерзким колдуном на Земле стало меньше! Кром даровал ему, Конану, силы, чтобы избавить мир еще от одного чудовища! Да, сил у него еще много, но пора, давно пора позаботиться о том, чтобы передать их дальше. От этой мысли ему стало радостно, он засмеялся и вскочил с измятого ложа.

Когда дверь королевской опочивальни распахнулась, Дамунк с радостным возгласом устремился навстречу своему королю. Глаза старика покраснели от бессонных ночей, но в них светилась радость, сменившая тревогу ожидания. Увидев, что на шее Конана больше нет ошейника, лекарь воздел руки к небесам:

— Хвала Богам! Могучий король наконец-то свободен! Пришел конец всевластию проклятого Рагон Сатха!

— Да, лекарь, его больше нет, и даже пепел его развеялся по ветру. Мерзко же он вонял! Эй, кто-нибудь, живей принесите кувшин вина, терпкого красного вина, я хочу поскорее запить этот запах и забыть о дурных снах!

На его мощный веселый крик прибежали слуги, бодрствовавшие неподалеку, неся вино, фрукты, хлеб и жареное мясо. Конан предложил лекарю подкрепиться вместе с ним, прежде чем идти отдыхать. Слуги налили темное вино в золотые кубки и почтительно удалились. Король сел напротив Дамунка и, жадно осушив пару кубков, сказал:

— А своей помощницы ты больше не увидишь. Придется тебе все-таки поискать толкового ученика и передать ему свою премудрость!

— Что с ней?! Что с маленькой Иммой, мой король?! Ты знаешь, где она? Неужели Рагон Сатх...

— Нет, не Рагон Сатх, она сама... Я тебе потом все расскажу... — Конан, помрачнев, отошел к окну и распахнул створки.

В открытое окно ворвались молодые голоса и звон оружия. Конан некоторое время наблюдал за происходящим на улице, потом махнул рукой Дамунку, подзывая его к себе:

— Иди скорей! Это то, что тебе нужно! Смотри!

И они оба выглянули в окно. Там, во дворе, не замечая короля и придворного лекаря, мальчишки-пажи, разбившись попарно, в шутку сражались короткими мечами. Они копировали взрослых воинов, и перед Конаном и Дамунком разворачивался маленький рыцарский турнир. Не понимая, что в таком обычном занятии мальчиков привлекло внимание короля, лекарь стал вглядываться внимательнее, пока, наконец, не понял.

Один из них, Ордиг, выделялся из всех. Дамунк вспомнил, что он и раньше обращал внимание на этого мальчика с золотистыми волосами и задумчивыми серыми глазами. Мечтательный взгляд и легкая улыбка, не сходившая с юного лица, на котором еще даже не пробивался первый пушок, никак не вязались с его отвагой и ловкостью, с умением сражаться и редкостным хладнокровием. Другие мальчишки, вспотев и хохоча, уже давно без толку махали мечами, а Ордиг, улыбаясь и то и дело, взглядывая, на цветущее дерево в углу двора, удивительно точно парировал удары противника, хотя чувствовалось, что мысли его витали где-то вдали отсюда.

— Ты узнаешь этот взгляд, Дамунк? И эта улыбка... Я все думал раньше, кого он мне так напоминает, этот мальчишка? А теперь вижу...

— Да, государь, это ее взгляд и улыбка... Где были раньше мои глаза? Правда, тогда была Имма, и я не думал о других учениках... Но теперь... Теперь я вижу, что этому мальчику тоже многое дано. А кто он? Чей он сын?

— Конюха Марда. Для воина у него злости маловато — а для твоего ремесла в самый раз. Так что бери его в ученики.

Солнце уже пылало на западе огромным огненным шаром, когда король Конан и Дамунк вышли, наконец, на галерею. И сейчас оба молча стояли, слушая нежную музыку, доносившуюся из сада. Грустная мелодия показалась Конану смутно знакомой. Он прислушался внимательней: это была старинная киммерийская песня о девушке, которую покинул любимый, чтобы найти счастье в чужих краях...

Конан встрепенулся, глаза его озорно блеснули.

— Ну, лекарь, ты отдыхай, а у меня есть важное дело! Ух, как я сейчас разгоню этих плакальщиц!— И он, легко перепрыгнув через перила, оказался в саду.

Через некоторое время Дамунк услышал визг и хохот, и мимо галереи, прижимая к груди флейты, промчались музыкантши и певицы, а среди деревьев мелькнула могучая фигура короля, бережно несущего на руках свою королеву.