— Чтобы приятно проводить с ними время. У меня много знакомых женщин.

— А у вас есть женщины-друзья?

— Как вам сказать… В некотором роде. Обычно их не интересует то, о чем мне хочется говорить.

— Понимаю. А вы были влюблены?

— Влюблен? Ну конечно же.

— Сильно?

— Да.

— У вас были половые связи с женщинами?

— С женщиной.

— И когда в последний раз?

— Это было… постойте-ка… двадцать шестого декабря тысяча девятьсот сорок пятого года.

— Ответ, достойный адвоката. Но это же… почти двадцать три года назад. Сколько вам тогда было лет?

— Семнадцать.

— И это была та самая женщина, которую вы сильно любили?

— Нет-нет, конечно же нет!

— Это была проститутка?

— Конечно нет.

— Кажется, мы подходим к болезненной теме. Ваши ответы становятся краткими, формулировки нехарактерно скупы.

— По-моему, я отвечаю на все ваши вопросы.

— Да, но поток красноречия иссяк. И наш час, кстати, тоже истекает. Осталось время только сказать вам, что в следующий раз мы пойдем другим путем. Пока что мы, так сказать, только готовили почву. Я пыталась выяснить, что вы за человек, и, надеюсь, вы тоже хоть немного выясняли, что представляю собой я. Собственно анализ еще, можно сказать, и не начинался, потому что я говорила мало и на самом деле еще ничем не помогла вам. Если вы захотите, чтобы мы продолжали (а принять решение надо будет уже очень скоро), нам придется копнуть поглубже, и если все пойдет хорошо, мы вскроем следующий пласт, а продолжать в таком вот импровизационном духе больше не будем. Но прежде чем вы уйдете, скажите, как вам кажется, то, что отец не оставил вам по завещанию ничего, а только вашим детям, если они у вас будут, это было наказание? Это он на своем языке давал вам понять, что не любит вас?

— Да.

— А вам важно, любил он вас или нет?

— Неужели это нужно называть любовью?

— Слово-то ваше.

— Это чересчур эмоциональный термин. Мне было важно, считал ли он меня порядочным человеком, мужчиной… достоин ли я, по его мнению, быть его сыном.

— Разве это не любовь?

— В обществе теперь не принято говорить о любви между отцом и сыном. Ну то есть оценка сына отцом, на мужском языке… А весь этот разговор о любви между отцом и сыном отдает чем-то библейским.

— Человеческие отношения эволюционируют отнюдь не так резко, как считают многие. Оценка царем Давидом своего непокорного сына Авессалома тоже выражена мужским языком. Но я думаю, вы помните и плач Давида об Авессаломе, когда тот был убит.

— Меня называли Авессаломом прежде, и мне это сравнение не нравится.

— Хорошо. Нет нужды притягивать за уши исторические сравнения. А не думаете ли вы, что, работая над завещанием, отец имел в виду нечто большее, чем оставить за собой последнее слово в вашем споре?

— Почти во всем он был человеком очень прямым, но вот в личных отношениях мог действовать весьма изощренно. Он знал, что его завещание будут пристально изучать много людей и им станет известно: он возложил на меня обязанности, приличествующие юристу, но не оставил мне ничего, что подобает оставлять своему ребенку. Многие из этих людей к тому же в курсе, что когда-то он возлагал на меня большие надежды и назвал меня в честь тогдашнего своего героя — принца Уэльского, а значит, что-то не сложилось и он во мне разочаровался. Так вбивается клин между Каролиной и мной, и так у Денизы всегда найдется повод меня уязвить. С отцом у нас нередко случались натуральные скандалы по поводу женщин и моей женитьбы, но я ни разу не уступил и никогда не сказал, в чем дело. Но он знал, в чем дело. И вот он сказал в нашем споре свое последнее слово: делай мне назло, если смеешь, живи бесплодным евнухом, но не считай себя моим сыном. Вот что означало его завещание.

— А для вас это много значит — считать себя его сыном?

— Альтернатива меня не слишком прельщает.

— Что за альтернатива?

— Считать себя сыном Данстана Рамзи.

— Его друга детства? Того, который усмехался на похоронах?

— Да. Ходили такие слухи. И Нетти намекала… А Нетти вполне могла знать, о чем говорит.

— Понятно. Ну что ж, нам о многом нужно будет поговорить, когда мы встретимся на следующей неделе. А теперь я должна попросить вас уступить место следующему пациенту.

Я никогда не видел следующих пациентов или тех, кого доктор Галлер принимала передо мной, потому что в этой комнате были две двери — одна вела в кабинет из приемной, а другая — из кабинета прямо в коридор. Меня это вполне устраивало, потому что когда я выходил от нее, то выглядел, пожалуй, довольно-таки странно. Так о чем я говорил?

7

— Постойте-ка, мы дошли до пятницы вашей несчастливой недели, так? Расскажите мне о пятнице.

— В десять часов, а это начало банковского дня, Джордж Инглбрайт и я должны были встретить двух человек из Казначейства, чтобы вскрыть сейф моего отца в хранилище. У нас когда кто-нибудь умирает, все его счета замораживаются, все деньги словно бы арестовываются, пока налоговики не произведут ревизию. Это довольно странная ситуация, поскольку то, что держалось в тайне, становится вдруг достоянием гласности, а люди, которых вы видите в первый раз, командуют вами там, где вы считали себя важной персоной. Инглбрайт предупредил меня, что с людьми из налогового ведомства нужно вести себя потише. Он — старший в юридической фирме моего отца и, конечно, знает все входы-выходы, но для меня это было в новинку.

Налоговики оказались людьми самыми заурядными, но мне было тяжело сидеть с ними, запершись в одной из банковских каморок, и пересчитывать содержимое отцовского сейфа. Нет, сам я ничего не считал. Я только смотрел. Они предупредили, чтобы я ничего не трогал, и это меня разозлило; следовало понимать, будто я могу схватить пачку цветастых ценных бумаг и удариться в бега. Содержимое сейфа носило личный характер и никак не было связано с «Альфой» или какими-либо другими компаниями из тех, что контролировал мой отец, — однако слишком уж личным, вопреки моим опасениям, не оказалось. Я слышал рассказы о сейфах, в которых находили локоны, детские туфельки, и женские подвязки, и еще бог знает что. Ничего такого в отцовском сейфе не обнаружилось. Только акции и облигации на очень крупную сумму, их-то налоговики тщательно пересчитали и оприходовали.

И вот что еще меня тревожило: жалованье им полагалось явно небольшое, а ценности они описывали значительные. Что они при этом думали? Завидовали? Ненавидели меня? Упивались своей властью? Отдавали ли они себе отчет в том, что ниспровергают сильных мира сего и возвышают бедных и слабых? Вид у них был непроницаемый, но кто знает, что творилось у них в голове.

На это ушло чуть ли не все утро, и мне не оставалось ничего другого, как сидеть и смотреть, а это было крайне утомительно, поскольку наводило на размышления. Ситуации такого рода провоцируют банальное философствование: вот, мол, что осталось от трудов праведных целой жизни или, по крайней мере, большей ее части. И далее в том же духе. Время от времени я начинал думать о председательстве в «Касторе», а потом мне в голову пришло и крепко там засело выражение, которое я не вспоминал со времен учебы на юридическом факультете. Damnosa hereditas — разрушительное наследство. Это термин римского права, он фигурирует в «Институциях» Гая[13] и означает именно то, что буквально значит. «Кастор» вполне мог бы стать для меня таким вот разрушительным наследством, поскольку фонд и без того большой, а с вливанием туда части отцовского состояния он будет очень большим даже по американским меркам. Если я возглавлю «Кастор», то он пожрет мое время и энергию и может положить конец той карьере, которую я пытался сделать самостоятельно. Damnosa hereditas. Неужели он этого хотел? Может быть, и нет. Всегда нужно предполагать лучшее. И все же…

Я угостил Джорджа ленчем, а потом, как стойкий солдатик, отправился беседовать о наследстве с Денизой и Каролиной. У них уже была возможность прочесть предоставленные им копии, и большую часть Бисти уже им растолковал, но он не юрист, и у них осталось много непроясненных пунктов. Разумеется, не обошлось без скандала, поскольку Дениза, видимо, рассчитывала получить капитал, и, если говорить по справедливости, у нее были для этого основания. Больше всего, наверно, ее раздосадовало то, что ее дочка Лорена не получила ничего, хотя полученного Денизой вполне хватило бы и на двоих. У ее дочки не все в порядке с головой (хотя Дениза и делает вид, что это не так), и за Лореной нужен будет присмотр до конца ее дней. Ее имя не упоминалось ни разу, но я ощущал ее присутствие. Она называла моего отца «папа Бой», а папа Бой не оправдал ее ожиданий.

Каролина выше любых этих разбирательств. Она и в самом деле очень славная на свой сухой лад. Но, естественно, она была довольна тем, что получила хорошую долю, а Бисти даже не скрывал своей радости. Ведь со всеми деньгами в доверительном управлении, с личным состоянием Каролины, с тем, что придет от него самого и по линии его семьи, дети Бисти и Каролины становились достаточно богаты даже по требовательным меркам моего отца. И Каролина, и Бисти заметили, как отец обошелся со мной, но у них хватало такта не говорить об этом в присутствии Денизы.

Вот только Дениза молчать не собиралась. «Дэвид, для Боя это был последний шанс вернуть тебя на путь истинный, — сказала она, — и я молю Господа, чтобы это возымело действие».

«Какой такой путь?» — невинно поинтересовался я. Я прекрасно понимал, что она имеет в виду, но хотел услышать, что она скажет. И должен признаться, я ее провоцировал, чтобы она дала мне основания ненавидеть ее еще больше.

«Если говорить абсолютно откровенно, мой дорогой, то он хотел, чтобы ты женился и не пил так много. Он знал, какой положительный эффект оказывают жена и дети на талантливого человека. И, конечно же, всем известно, насколько ты талантлив… потенциально». Дениза была не из тех, кто пасует перед вызовом.

«И поэтому он завещал мне самую тяжелую работенку из всего семейного пакета плюс кое-какие деньжата для детей, которых у меня нет, — сказал я. — Вы случайно не в курсе, была у него для меня какая-нибудь невеста на примете, или как? Хотелось бы на всякий случай точно знать, чего от меня ждут».

У Бисти стал совершенно загнанный вид, а глаза Каролины так и метали молнии. «Если вы двое собираетесь ругаться, я немедленно ухожу домой», — сказала она.

«Да ну, какая ругань, — проговорила Дениза. — Сейчас для этого не время, да и не место. Дэвид задал прямой вопрос, а я дала ему прямой ответ, как и всегда. А Дэвид прямые ответы не любит. Они его устраивают только в суде, где он может задавать вопросы, на которые следуют те ответы, что ему нужны. Бой гордился успехами Дэвида, в определенной мере. Но он хотел, чтобы его единственный сын добился большего, нежели скандальная репутация в уголовном суде. Он хотел, чтобы имя Стонтонов не умерло. Он бы счел разговор на эту тему претенциозным, но вы не хуже меня знаете, что он хотел учредить династию».

Ох уж эта династия! В данном вопросе папа отнюдь не был таким скромником, каким его пыталась выставить Дениза. Если на то пошло, она вообще не понимала, что такое настоящая скромность. Но я уже перегорел. Стычки с Денизой меня быстро утомляют. Возможно, она права, и лишь в зале суда пробуждается во мне настоящий азарт. В суде существуют определенные правила. Дениза же создает свои правила по ходу дела. Должен сказать, это свойственно всем женщинам. Наконец разговор не без труда перешел на другую тему.

У Денизы возникли два новых дивных пунктика. Затея с посмертной маской провалилась, и Дениза понимала, что я буду молчать, а потому для нее эта идея перестала существовать, словно никогда и не было. О своих неудачах Дениза вспоминать не любит.

Теперь она надумала соорудить памятник отцу и пришла к выводу, что большая скульптура, созданная Генри Муром,[14] — как раз то, что надо. Конечно, этот памятник не для Музея искусств и не для города, отнюдь. Это должен быть надгробный памятник. Оценили? Каково, а? Вот в этом вся Дениза. Ни вот на столько представления о сообразности. Ни малейшего чувства юмора. Одна только показушность и нахрапистость, сплошное воинствующее ненасытное честолюбие.

Ее второй великий план состоял в сооружении монумента иного рода; она удовлетворенно заявила, что Данстан Рамзи напишет биографию моего отца. Вообще-то, она хотела, чтобы это сделал Эрик Руп (один из ее протеже, поэтические таланты которого сравнимы с художественными талантами ее приятеля-дантиста), но Руп обещал себе год отдыха, если ему удастся выбить под это дело грант. Я был уже в курсе, годы отдыха Рупа известны в «Касторе» не хуже, чем семь тощих коров фараона;[15] его требование, чтобы мы оплатили ему очередной год, было передано в совет фонда, и я успел с ним ознакомиться. У плана «Рамзи» были свои преимущества. Данстан Рамзи был известен не только как педагог, но еще и как автор, добившийся заметных успехов на странном поприще: он писал о святых — популярные книги для туристов — и вдобавок выпустил солидную монографию, чем заработал себе репутацию в кругах, где ценятся такие вещи.

Более того, писал он хорошо. Я знал об этом, поскольку он был моим преподавателем истории в школе. Он требовал, чтобы мы писали сочинения «ясным стилем», как он его называл. Этот стиль, говорил он, куда быстрее выдает глупость, нежели более вольная манера. И моя адвокатская практика подтвердила, насколько он был прав. Но… как мы будем выглядеть, если биография Боя Стонтона выйдет за авторством известного знатока житий святых? То-то будет раздолье острословам… и парочка острот немедленно пришли мне в голову.

С другой стороны, Рамзи знал моего отца с самого детства. Он уже дал согласие? Дениза сказала, что когда она выложила ему свою идею, он вроде заколебался, но она берет это на себя. Ведь, в конце концов, его скромное состояние (вроде бы значительно превышающее то, что могут дать труды учителя и автора) сколочено благодаря советам, которые мой отец давал ему на протяжении многих лет. Рамзи владел небольшим аппетитным кусочком «Альфы». Пришло время возвращать долги — той монетой, какой владеет. А Дениза будет работать с ним вплотную и присмотрит, чтобы все было сделано как надо, а ирония Рамзи не выходила из-под контроля.

Нам с Каролиной Рамзи не очень нравился, сколько мы себя помнили; его острый язык доставил нам немало неприятных минут, и мысль о возможном сотрудничестве между ним и нашей мачехой нас забавляла. Так что протестовать мы не стали, но решительно вознамерились расстроить план «Генри Мур».

Каролина и Бисти уехали, как только представилась возможность, а мне пришлось остаться и слушать болтовню Денизы о письмах соболезнования, которые она получает мешками. Она их сортировала; письма от общественных деятелей именовала «официальными» и подразделяла на «теплые» и «формальные». Послания от друзей и знакомых классифицировались как «волнующие» или же «ничем не примечательные». И еще много писем было от «почитателей», лучшие из которых она относила к группе «трогательных». У Денизы дисциплинированный ум.

Мы ни слова не сказали о дюжине ругательных писем, пропитанных ненавистью и анонимных. Почти не затронули мы и газетную тему — отдельные статьи были недоброжелательными и завуалированно оскорбительными. Нам обоим был не в новинку канадский дух, которому так чужды благодарность и великодушие.

КОНАН И АЛТАРЬ ПОБЕДЫ

Этот день был утомителен, а поскольку я завершил все свои срочные дела, то решил, что могу позволить себе рюмочку-другую после обеда. Обедал я в клубе, где и выпил рюмочку-другую-третью, но те, к моему удивлению, никак не улучшили моего отвратительного настроения. Я не из тех людей, которые, выпив, веселеют. Я не пою, не острю напропалую и не ухлестываю за девочками, меня не качает, и язык не заплетается. Скорее, я делаюсь замкнутым, а мой взгляд, возможно, немного стеклянным. Но мне все же удается притупить лезвие тяжелого топора, который, такое впечатление, безостановочно подрубает корни моего «я». В тот вечер все было иначе. Я отправился домой и принялся пить всерьез. Но тем не менее топор продолжал свою разрушительную работу. Наконец я лег в постель и уснул; спал я отвратительно.

АЛТАРЬ ПОБЕДЫ 

 Пролог

Глупо называть это сном. Это была бесконечно муторная, убогая греза наяву, изредка прерываемая эпизодами полного отруба. Со мной случился истерический припадок, и я перепугался до чертиков, так как не плакал лет тридцать. Нетти и моему отцу не нужны были плаксы. Испугался я еще и потому, что это было частью непрерывного процесса разрушения моего разума. Я был низведен до весьма примитивного уровня, и во мне возобладали какие-то нелепые чувства и грубые необъяснимые эмоции.

\"Находясь с посольством в королевстве Аквилонском, я был не единожды удостоен чести беседовать наедине с величайшим и могущественнейшим королем Конаном, который вдобавок к прочим достоинствам, коим несть числа и кои известны из многочисленных рассказов о деяниях сего мужа, показал себя еще и прекраснейшим собеседником.

Однажды, среди прочего, я спросил короля Конана:

Только представьте: человеку сорок лет, а он ревет навзрыд, потому что его не любил отец! К тому же это вовсе не так, он явно любил меня, и я точно знаю, моя судьба сильно беспокоила его. Я пал так низко, что взывал к своей матери, хотя понимал, что, появись даже эта несчастная женщина рядом со мной в ту самую минуту, она понятия не имела бы, что говорить и что делать. Бедняжка никогда не понимала, что творится вокруг. Но мне было нужно что-нибудь, и мать была самым близким воплощением этого «чего-нибудь». И вот этот нечленораздельный олух был не кто-нибудь, а мистер Дэвид Стонтон — королевский адвокат с темной репутацией, поскольку преступный мир был о нем высокого мнения, а он эту репутацию поддерживал и тайно мнил себя в зале суда настоящим волшебником. Но обратите внимание — чудеса я был призван вершить только в интересах правосудия, лишь в неизбывном и постоянном стремлении сделать так, чтобы каждому было воздано по заслугам.

— Ваше величество, ваш путь к владычеству Аквилонией был труден и изобиловал приключениями, кои не выпадут на долю и сотне отважных воинов, всю жизнь проведших в поисках чести и славы. Но было ли среди них такое, что памятно вам более других?

Великий король Конан ненадолго задумался и ответствовал:

На следующее утро топор разошелся как никогда, и я, к пущему расстройству и негодованию Нетти, начал с бутылки за завтраком. Она ничего не сказала, так как однажды, когда она попробовала сунуться, я отвесил ей подзатыльник-другой, что впоследствии подавалось как «избиение». Нетти понятия не имеет, что такое настоящие избиения, какие я видывал в суде, иначе она не позволяла бы себе выражаться подобным образом. Она так никогда и не освоила «ясный стиль». Конечно, я сожалел, что ударил ее, и извинился перед ней в «ясном стиле», но зато она поняла, что лучше ей не соваться.

— Трудный вопрос ты задал. Память моя хранит все, что я прошел и испытал. И все для меня одинаково дорого и важно. Однако, правда твоя, было одно приключение, которое вспоминаю я чаще прочих. Гиль-Дорад... Нет, то приключение было не опаснее прочих, не труднее иных, но... Но, бывает, подчас я жалею, что...\"

Поэтому утром в ту субботу она заперлась в своей комнате, специально щелкнув задвижкой, когда я оказался поблизости и мог слышать, что она делает; она даже придвинула кровать к двери. Я понимал, что у нее на уме. Она хотела иметь основания заявить Каролине: «Когда он в таком виде, я вынуждена баррикадироваться от него в своей комнате, потому что, если он сорвется с ручки, как в тот раз, один Господь знает, что со мной будет». Нетти любила говорить Каролине и Бисти, что никто не знает, какие муки ей приходится терпеть. Они догадывались, что большая часть означенных мук существовала лишь в ее разгоряченном воображении.



На этом отчет посла Гиркании обрывается. Остальное сгорело во время пожара в Александрии, когда погибла почти вся Великая библиотека, в бесценных книгах которой хранилась история Хайборийской эры...

По субботам я заезжал на ленч в клуб, и хотя бармен, как только у меня возникала в нем нужда, был сей раз нетороплив, как черепаха, и отсутствовал за стойкой так долго, как только было возможно, однако я успел как следует накачаться скотчем, прежде чем собрался пропустить рюмочку-другую перед обедом. Появился один из моих клубных знакомых, некто Фемистер, и я услышал, как бармен пробормотал ему что-то вроде «под мухой»; я понял, что речь обо мне.

Под мухой? Да что они понимают! Когда я берусь за дело, это вам не какая-нибудь паршивая муха, а целый орел. Только на сей раз ничего, казалось бы, не происходило, я лишь замыкался в себе глубже и глубже, а топор звенел ничуть не менее решительно, чем всегда. Фемистер добрый малый; он подсел ко мне и завел беседу. Отвечал я ему довольно ясно и связно, хотя, возможно, излишне вычурно. Он предложил пообедать вместе, и я согласился. Он съел клубный обед из нескольких блюд, я же размазывал свою еду по тарелке и старался отвлечься от ее запаха, который казался мне гнетущим. Фемистер был доброжелателен, однако мои любезные «нон-секвитуры»[16] отбивали у него охоту продолжать разговор, как я того и добивался, и когда обед закончился, стало ясно, что изображать и дальше доброго самаритянина он не в силах.

 Глава первая

«У меня сейчас встреча, — произнес он. — А вы что собираетесь делать? Не торчать же тут весь вечер одному! Почему бы, скажем, не сходить в театр? Вы не видели этого парня в театре Александры? Просто изумительно! Его зовут Магнус Айзенгрим, хотя вряд ли это настоящее имя. А вы как считаете? Шоу просто превосходное! Я еще таких фокусников не видел. Он и гадает, и на вопросы отвечает, и еще бог знает что. Превосходно! Вы просто будете вне себя».

Когда прочная дубовая дверь распахивалась — звякал бронзовый колокольчик, и сидевшие за деревянными столами трактира «Пьяный вепрь» оборачивались, чтобы посмотреть, кто перешагнет через порог. Взгляды были настороженные и одновременно любопытные. Но настороженность исчезала, когда, оглядев новых гостей с головы до ног, люди убеждались, что это не городская стража пожаловала с облавой и не состоящие на службе у той же стражи переодетые доносчики, которых здесь моментально распознавали, под кого бы те ни вырядились. Правда, подобных посетителей редко заносило в «Пьяный вепрь», разместившийся за городскими стенами неподалеку от богатого города Шадизара. Лишь суровый приказ или огромная награда, назначенная за поимку какого-нибудь особо отличившегося разбойника, могли выгнать стражников за городские ворота. А из доносчиков только молодой и неопытный, чересчур отчаянный или уж совсем глупый и самонадеянный отваживался войти в этот трактир, о чем, если оставался в живых, жалел до конца своих дней.

«Самое подходящее для меня место, — медленно и вдумчиво отозвался я. — Я схожу. Спасибо за идею. А теперь бегите, не то опоздаете».

Так что, обернувшись на звук колокольчика к предусмотрительно освещенному факелами входу, посетители, как правило, сразу же успокаивались и убирали ладони с рукоятей мечей и кинжалов. И в глазах их оставалось одно любопытство. Если не признавали в вошедшем завсегдатая этих мест, которого обычно приветствовали радостными возгласами и зазывали к какому-нибудь столу, тогда внимательно и спокойно разглядывали незнакомца: кто ж ты такой будешь?

Он удалился довольный, что сделал доброе дело и сумел отвязаться от меня без эксцессов. На самом деле ничего нового я не услышал. Неделю назад я уже был на «Суаре иллюзий» Айзенгрима, с моим отцом, Денизой и Лореной, у которой тогда был день рождения. Меня затащили в самую последнюю минуту, и шоу мне совсем не понравилось, хотя я и видел, что сделано оно мастерски. Но меня жутко раздражал сам Магнус Айзенгрим.

Большую часть публики, заполнявшей по вечерам «Пьяный вепрь», составляли те, кого так боялись купцы, знать и просто честные люди,— воры, разбойники, наемники-головорезы, городские попрошайки, проститутки и оборванцы. Вдобавок ко всему тут постоянно околачивались странствующие фокусники, именующие себя великими магами и волшебниками, продавцы чудодейственных снадобий, знахари, лекари — в общем, шарлатаны всех мастей. И несмотря на то, что встреча с этими людьми никому не сулила ничего хорошего, в «Пьяный вепрь» без страха заходили законопослушные жители городских предместий и даже горожане — пропустить кружечку-другую крепкого дешевого вина и поболтать о том, что творится в Шадизаре, в Заморе да и на всем белом свете.

Хотите знать почему? Потому что он всех нас дурачил, причем так умело, что большинству это нравилось. Он был мошенником особого рода, он играл на той самой составляющей человеческой доверчивости, которая интересует меня больше всего, — я говорю о желании быть обманутым. Знаете эту безумную ситуацию, лежащую в основе неисчислимых преступлений: один человек так задуривает другому голову, что тот готов поверить в любой обман, снести любое дурное обращение, иногда вплоть до убийства. Обычно это не любовь, а скорее малодушная капитуляция, отказ от всякого здравого смысла. Порой и я становлюсь жертвой этого поветрия, когда слабый клиент решает, что я кудесник и могу творить чудеса в суде. Вы как психоаналитик тоже наверняка с этим сталкивались: люди начинают думать, будто вам под силу распутать все глупости, что они натворили за целую жизнь. В жизни это довольно мощная сила, и тем не менее, насколько мне известно, у нее нет названия…

Зачастую в этом трактире останавливались на ночь купцы. Они знали, что в «Пьяном вепре» и в его окрестностях действует закон, которому, в отличие от королевских указов, все подчинялись беспрекословно: на этой территории запрещались грабежи, воровство, драки, убийства и мошенничество. С нарушителями расправлялись жестоко и беспощадно. Преступными делами можно заниматься и в городе, а привлекать внимание властей к любимому месту отдыха не следует. Случись что — и в один прекрасный день сюда мог нагрянуть отряд королевских войск и снести с лица земли не только этот трактир с устрашающим названием, но и всех тех, кто в нем окажется.

— Простите, но у нее есть название. Мы зовем это проекцией.

Впрочем, название трактира никого не устрашало. Последнего вепря — не то что пьяного, но хотя бы дохлого — в этих местах не встречали лет сто. Да и откуда ему было взяться среди сухих степей Заморы, если даже самый густой лес в этой местности теперь медленно умирал, отступая перед натиском бесплодной равнины?

* * *

— Да? Никогда не слышал. Ну да как бы оно ни называлось, Айзенгрим пользовался этим в театре на всю катушку и дурачил тысячу двести человек, а те только радовались, что их водят за нос, и просили еще. Мне было противно, а в особенности стало невмоготу, когда началась эта чушь с «Медной головой Роджера Бэкона».

Как гласит легенда, давным-давно, когда пуща простиралась на многие и многие лиги вокруг, а город воров был всего лишь крошечным поселением, неподалеку от этих мест на некоего деревенского жителя, несшего в Шадизар бочонок браги, напал бешеный вепрь. Недолго думая, крестьянин бросил драгоценную ношу и вскарабкался на дерево. Раз за разом взъяренный кабан кидался на толстый ствол, пытаясь повалить дерево и добраться до человека, пока наконец не разбил бочонок, не напился браги и не уснул прямо меж корней злосчастного растения. Вознеся хвалу всем известным ему богам, счастливчик (имя его история не сохранила) спустился на землю и убил спящего зверя.

Надо заметить, лесная встреча принесла крестьянину удачу: за мясо вепря, обильно приправленное душераздирающим рассказом о смертельной схватке безоружного человека с пятью гигантскими кабанами, он выручил втрое большую сумму, нежели собирался заработать на продаже браги...

Это был предпоследний номер в его программе. Я ни разу не досмотрел его шоу до конца. Думаю, на закуску должна была быть какая-нибудь пикантная чушь про доктора Фауста. Но именно «Медная голова Роджера Бэкона» породила массу пересудов. Номер начинался в темноте, потом сцена постепенно освещалась — свет шел из большой человеческой головы, которая плавала посреди сцены, и создавалось ощущение, будто голова эта раскаляется. Она говорила с иностранным акцентом. «Время есть», — изрекла она, и раздались трели скрипок. «Время было», — сказала она, и зазвучали в унисон трубы. «Время ушло», — заявила она; раздалась приглушенная барабанная дробь, и зажегся свет ровно настолько, чтобы мы могли увидеть Айзенгрима — на нем был вечерний костюм, но с бриджами, словно он находился в суде,[17] — и он поведал нам историю Головы, которая знает все на свете.

Как это часто бывает, сия легенда не умерла — напротив, она обросла красочными подробностями и пополнилась захватывающими эпизодами. Поэтому Хоорс, открыв у обочины Большого Тракта питейное заведение, даже не сомневался, как его назвать. (Хоорс не был коренным заморийцем. Белокурый, с непривычным для уха местного жителя именем, он много лет был изгоем, пока наконец не открыл свое собственное, весьма доходное дело, снискав-таки уважение обитателей Шадизара.)

* * *

Он обратился к аудитории с просьбой дать ему различные предметы; ассистенты запечатали их в конверты и отнесли на сцену, где он их перемешал в большой стеклянной вазе. Затем он вытаскивал первый попавшийся конверт, а Голова называла владельца спрятанного предмета, вернее, номер его места. Очень умно, но меня буквально воротило, когда народ так бурно радовался тому, что в конечном счете было лишь ловко продуманной совместной работой всей труппы.

Вновь звякнул бронзовый колокольчик, и в свет факелов через порог шагнула высокая фигура, закутанная в линялый засаленный плащ. Из-под седых, закрывавших пол-лица косм в трактирный сумрак вглядывались горящие странным, каким-то сумасшедшим огнем глаза.

Затем наступала часть, особенно ожидаемая публикой и вызвавшая в городе столько пересудов. Айзенгрим сообщил, что Голова даст личные советы трем зрителям из публики. Это всегда было сенсационной частью, а в тот вечер, когда я посещал театр с отцом и прочей компанией, Голова сказала такое, что все были как громом поражены. Сказано это было одной женщине, которая, как оказалось, участвовала в трудном судебном разбирательстве. Я пришел в ярость, потому что это было явным неуважением к суду — неприкрытым вмешательством в абсолютно частное дело, вдобавок рассматриваемое самым серьезным образом, какой только возможен в нашем обществе. Потом я никак не мог успокоиться и все комментировал происшедшее, и Дениза сказала, чтобы я не мешал другим получать удовольствие, а отец предположил, что я хочу испортить праздник Лорене, ведь можно было не сомневаться, что дурочка вроде нее безусловно сочтет подобную чушь восхитительной.

— Аграмон! — Вошедшего узнали.— Давай к нам!

— К нам, к нам присаживайся! — послышалось из другого угла, а потом и из-за каждого стола.

Вот поэтому-то, как вы понимаете, я был не в лучшем настроении для «Суаре иллюзий», но какое-то чувство противоречия побуждало меня отправиться туда, а поэтому я купил билет на самую галерку, где, как я полагал, меня никто не узнает. Многие ходили на это шоу по два, а то и по три раза, но я не хотел, чтобы меня причисляли к таким.

Новый гость не спешил и молча озирался.

— Аграмон! — раздался еще один — женский голос. На бородатом лице старика появилась добрая, почти детская улыбка: он увидел устремившуюся к нему навстречу белокурую девушку.— Аграмон, где же ты пропадал? — Она взяла старца за руку.

Программа оставалась прежней, однако я не испытывал скуки, которой ждал от шоу, виденного мною раньше, и это раздражало меня. Я не хотел, чтобы Айзенгрим был столь хорош. Я считал его опасным, и мне отнюдь не нравилось, с каким восторгом встречает его публика. Должен признать, шоу было очень умным. В нем присутствовала настоящая тайна, очень умно и со вкусом демонстрировались хорошенькие девушки, а еще было в нем какое-то фантастическое начало, которого я никогда не ощущал на представлениях других иллюзионистов, и очень редко — в театре.

— Странствовал,— продолжая улыбаться, ответил гость.

— Пойдем скорее, расскажешь что-нибудь.— И Луара, дочь хозяина трактира «Пьяный вепрь», повела старика к столу.

* * *

Вы когда-нибудь видели «Диббука» в постановке «Хабимы»?[18] Я видел, очень давно. Вот в том спектакле что-то фантастическое ощущалось, будто видишь какой-то незнакомый мир, не в пример лучше повседневности, — почти торжественная радость. Но скорбь моя оставалась при мне и чем лучше было «Суаре иллюзий», тем сильнее мне хотелось его испортить.

Беспутная трактирная публика жаловала людей, подобных Аграмону,— бродячих сказителей, песнопевцев, рассказчиков легенд, преданий и достоверных историй. Их угощали вином, кормили и с удовольствием слушали их песни и сказания. Кто-то верил, кто-то не верил в правдивость историй, полных черного колдовства, подвигов великих героев, кровавых сеч, деяний белых магов, таинственных далеких стран с необыкновенными жителями и странными обычаями... Главное, чтобы спето и рассказано было интересно, тогда этим рассказам жадно внимали и потом еще долго обсуждали за нескончаемыми кувшинами вина.

Аграмон выделялся среди собратьев по ремеслу.

Наверное, выпитое подействовало на меня сильнее, чем я думал, и я что-то пробормотал два-три раза, и люди стали на меня шикать. Когда началась «Медная голова Роджера Бэкона» и были опознаны владельцы взятых из зала предметов, а Айзенгрим стал обещать ответы на сокровенные вопросы, я вдруг услышал свой крик: «Кто убил Боя Стонтона?» — и обнаружил, что успел вскочить на ноги, а в театре пахнет скандалом. На меня озирались. В одной из лож раздался грохот, и мне показалось, что кто-то упал, перевернув стулья. Голова начала мерцать, и я услышал голос, говоривший с иностранным акцентом; до меня донеслось что-то вроде: «Его убила группа…», потом что-то о «женщине, которую он знал… женщине, которой не знал», но на самом деле я не очень уверен в том, что слышал, потому что как сумасшедший несся вверх по балконным ступенькам, — а они там очень крутые, — а потом сломя голову вниз по двум лестничным пролетам, хотя, думаю, за мной никто не гнался. Я выскочил на улицу, запрыгнул в одно из такси, которые уже начали собираться у выхода, и вернулся домой совершенно разбитый.

Когда он приступал к своим повествованиям, его обычно неуверенный, спотыкающийся старческий голос превращался в плавную завораживающую речь, глаза полыхали, как раскаленные угли, он преображался, казалось, молодел, наливаясь некоей внутренней силой. И слушателям мерещилось, будто обшарпанные, грязные трактирные стены превращаются в стены замков и дворцов или же будто их окружают пустыни, горы и леса, а они сами находятся в центре удивительных событий: на их глазах совершаются превращения и жуткие жертвоприношения, грохочут грандиозные битвы, и мерзкий дракон простирает к ним свою когтистую лапу... Видения бывали настолько правдоподобными, что некоторые слушатели кричали, вскакивали со своих мест, размахивая мечом, выбегали прочь из трактира, и случалось, самые жестокие и безжалостные рыдали навзрыд. Но вот Аграмон смолкал, чудесное затмение, насылаемое его голосом, рассеивалось, и люди вновь оказывались на деревянных лавках за грубыми, неотесанными столами в пропахшем вином и жареным мясом «Пьяном вепре»...

Своим почти волшебным даром Аграмон мог бы снискать славу и, значит, заработать немалые деньги в домах знати, у их скучающих обитателей и, особенно, обитательниц, но почему-то он предпочитал общество оборванцев и нищету.

Но именно в этот момент, когда в таком смятении покидал театр, я ощутил абсолютную уверенность: надо что-то делать с собой. Вот поэтому-то я и оказался здесь.

Луара помнила Аграмона с самых первых лет своей жизни. С тех пор — а ей недавно исполнилось шестнадцать — старик совсем не изменился. Когда он, возвращаясь из странствий, задерживался на день-другой в «Пьяном вепре», она заслушивалась его рассказами, требуя еще и еще, и потом неделями, а то и месяцами наполовину жила в этом мире, а наполовину в том, что создал для нее Аграмон. Она ходила точно во сне, говорила сама с собой... Ныне, став красивой девушкой, она утратила былую впечатлительность, но любовь к странному старику и его сказаниям осталась.

— Понимаю. Что ж, в мудрости этого решения можно не сомневаться. Но вот в записке доктора Чуди сообщается, что вы подвергли себя, как вы говорите, «обычному освидетельствованию». Что вы имели в виду?

Последний раз сказитель заходил в трактир год назад. Луара по нему соскучилась, поэтому сразу потащила за стол, горя нетерпением услышать какую-нибудь удивительную историю.

— Что имел? Вы ведь знаете, что я адвокат.

— Да. Значит, это было своего рода судебное освидетельствование?

Они подсели к компании из трех человек, двоих Луара знала хорошо. Она вообще хорошо знала завсегдатаев отцовского заведения. Все свои шестнадцать лет она прожила при трактире, а с десяти лет, когда от укуса змеи умерла ее мать, помогала отцу обслуживать посетителей. За последний год Луара расцвела, превратилась в писаную красавицу, и это привлекало в «Пьяный вепрь» мужчин не меньше, чем отсутствие стражников.

Некоторые из мужской братии задумывались о том, что ради такой девушки, да еще дочери преуспевающего трактирщика, можно оставить ремесло вора или разбойника, остепениться, завести семью. И, кто как мог, они стремились привлечь ее внимание: одни щеголяли остроумием, другие хвастались своими подвигами сомнительной достоверности, третьи, когда случалось сорвать куш и не попасться, осыпали подарками. Но главное, все они оставляли много денег (бывало — до последнего гроша) не где-нибудь, а в «Пьяном вепре», а потому отец Луары не препятствовал ее общению с нетрезвыми посетителями, имеющими, мягко говоря, дурную репутацию. Разумеется, он и сам присматривал за дочерью, и наказал сыну, старшему брату Луары, глядеть за ней в оба — ведь, невзирая на запреты, от его разгоряченных вином отчаянных клиентов можно было ожидать любых выходок. И если бы кто-нибудь вознамерился прикоснуться к Луаре, то ему тут же довелось бы познакомиться с увесистой дубиной, всегда находящейся под рукой у папаши-трактирщика, или с каменными кулачищами брата Хорга, который зарабатывал на жизнь ремеслом кузнеца и, если не был занят у горна и наковальни, проводил время за трактирным столом со своими многочисленными друзьями.

— Знаете, я дотошный человек. Пожалуй, обо мне еще можно сказать, что я ничего не делаю наполовину. Я верю в закон.

А сердце Луары, хоть ее тело и созрело для любви, до недавнего времени оставалось холодным и не трепетало от знаков внимания местных красавцев, что, конечно, не мешало ей принимать подарки и искренне, в силу природной жизнерадостности, приветливо улыбаться гостям. До недавнего времени...

— И?..

Месяц назад Луара почувствовала, что в ней пробудилась женщина, которой нужен храбрый, уверенный в себе мужчина, нужны его сильные руки, заковывающие в объятия и уберегающие от всех невзгод, нужно мускулистое тело, прижимаясь к которому чувствуешь себя спокойной и счастливой.

Новое чувство нахлынуло внезапно, как только в трактире появился он, этот северянин, варвар, уроженец далекой Киммерии. Он сразу привлек ее внимание, хоть и одет был, как и большинство из тех, кого Луара видела вокруг себя: стоптанные, запыленные сапоги, заношенное, видавшее виды платье с широким кожаным поясом, на котором висели потертые ножны с кинжалом. За спиной в других, совсем уж старых ножнах он носил прямой длинный, очень тяжелый и острый как бритва меч.

— Я полагаю, вы знаете, что такое закон. О процедурах закона много говорят, и люди знают о юристах, судах, тюрьмах, наказаниях и прочем, но это всего лишь инструмент, с помощью которого работает закон. А работает он во имя правосудия. Так вот, правосудие — это постоянное и непреходящее желание всем воздать по заслугам. Это должен знать каждый, изучающий закон. Но, видимо, огромное число людей об этом забывают. А я вот помню.

Но под одеждой не спрячешь огромный рост — редкость У зрелых мужчин из здешних краев. Варвар сразу выделялся в любой толпе. А еще он был наделен невероятной силой: тело, словно канатами, опутанное мышцами, широкий разворот плеч, бычья шея... Несмотря на молодость — а было ему от силы лет девятнадцать — киммериец казался много старше своих сверстников-заморийцев и, судя по всему, многое повидал на своем веку: шрамы и рубцы изрисовали его тело, словно татуировка,— не каждый ветеран мог похвастаться таким числом свидетельств о прошлых боевых похождениях. Несколько шрамов легло и на его загрубевшее, загорелое, привлекательное, но не смазливостью, а волевыми чертами, лицо. Длинные смоляные волосы свисали лохмами — видимо, им редко приходилось иметь дело с гребнем. Был северянин угрюм и неразговорчив, иногда по-юношески вспыльчив и несдержан во гневе. О своем прошлом рассказывать не любил. (Поговаривали, будто варвар плечом к плечу с воинами из племени асир сражался против ваниров и гипербореев, попал в гиперборейский плен, бежал и... месяц назад впервые объявился в Шадизаре.)

— Да, понимаю. Но что такое «обычное освидетельствование»?

Таков был киммериец. Но главное, было видно, что в нем таилась недюжинная сила и необузданная энергия. Варвар производил впечатление победителя, и это влекло к нему многих, особенно женщин. И это разбудило женщину в Луаре.

Северянин стал частым гостем в «Пьяном вепре», быстро сошелся с местной публикой. Вскоре все узнали, что он зарабатывает на жизнь воровством, но здесь это, разумеется, никого не удивило и, тем более, не возмутило. И Луару тоже.

— Ну, это довольно личная вещь.

Каждый вечер Луара ждала северянина, выбегала на каждое позвякивание колокольчика, а когда варвар появлялся, старалась быть поближе к нему и всякий раз придумывала повод, чтобы подсесть за его стол. А когда киммериец уходил с какой-нибудь жрицей продажной любви (что случалось нередко), Луару мучила смертельная ревность, она не могла сдержать слезы и придумывала для ненавистной «соперницы» изощренные пытки. Конан — именно так звали варвара — похоже, не видел в Луаре женщину. Он относился к ней, как к милой, веселой дочери трактирщика, но не более. И это бесило девушку.

Луара подвела старика Аграмона как раз к тому столу, за которым сидели Конан и двое его собутыльников — Лион, конокрад и весельчак, и незнакомый ей человек, одетый, как обычно наряжаются странствующие маги, во все черное. Старик и Луара сели с краю.

— Конечно. Но очевидно, что это важная личная вещь. Я бы хотела услышать об этом.

— Здорово, Аграмон,— узнал старца Лион.— А я думал, ты уже на небесах, морочишь богам голову сказками про похождения, о которых они и сами не помнят.

Конан и незнакомец рассмеялись.

— Это трудно описать.

— Тебе, Лион, не дожить до моих лет,— ответил Аграмон, отламывая кусок от протянутой киммерийцем хлебной лепешки и принимая глиняный стакан с вином.— Когда-нибудь ты подшутишь не над безобидным стариком, а над тем, кто не прощает насмешек.

— Нет, на небеса мне еще рано: есть у меня одно незавершенное дельце... Вот Конан говорит, что не умрет, пока не станет королем, а я говорю, что не помру, пока не уведу вороного иноходца из конюшни коринфского шаха Аль-Рияда. Я как-то видел их на прогулке — ну, коня и шаха. Что за конь! Песня, а не конь! Украду, а там хоть в ад!

— Освидетельствование такое сложное?

— А говорят,— вступил в разговор Конан,— у этого шаха и гарем не хуже конюшни. Вот куда бы пробраться как-нибудь ночью...

Луара закусила губу. Потом решительно вмешалась в разговор:

— Не могу сказать, что сложное, просто для меня это довольно неловко.

— Я хочу послушать Аграмона. Расскажи что-нибудь!

Но сказителя опередил человек в черном:

— Почему?

— Знаю, что он расскажет. Нынче все эти говоруны болтают только об одном. О Гиль-Дорад. Словно помешались все!

— Не обижай старика, незнакомец,— резко оборвала гостя Луара.

— Постороннему это может показаться какой-то игрой.

— Я не обижаюсь,— возразил Аграмон.— И, если хотите, расскажу о Гиль-Дорад.

Ты что, был там, откуда еще никто не возвращался? — презрительно фыркнул незнакомец.

— Игрой, в которую вы играете сам с собой наедине?

— И да, и нет.

— Что за чушь!.. Впрочем, я забыл, что морочить голову людям — ваше ремесло.

— Можно и так сказать, но это не отражает того, что я делаю, и последствий того, что я делаю.

— Да и твое тоже, Бел тебя побери. Ты такой же маг, как я — король Аквилонский,— заметил Конан, и все рассмеялись.

Маг лишь махнул рукой.

— Тогда уж позаботьтесь, пожалуйста, чтобы я все правильно поняла. Эта игра — своего рода фантазия?

— Ладно, согласен, все мы хороши. Валяй, старик, плети свою паутину. Объясни нам, как отыскать эту твою Гиль-Дорад.

* * *

— Нет-нет, все очень серьезно.

Слухи о Гиль-Дорад поползли по городам и странам года два назад. Как и прочие новости и сплетни, их успешно разносили по миру странники всех мастей. Неизменным успехом пользовались рассказы о стране, где царят покой и блаженство, где люди ведут жизнь подобно богам, не нуждаясь ни в чем, предаваясь лишь удовольствиям, коим несть числа, и не зная ни войн, ни болезней, ни грабежей, ни убийств. Называлось и точное местоположение этой страны, причем расхождений в указаниях не было. Гиль-Дорад, дескать, лежит там-то и там-то. И это вселяло веру. Появлялись люди, рискнувшие идти в те края, на поиски волшебной страны.

Они уходили, и никто из них не вернулся. И люди верили, что ушедшие нашли Гиль-Дорад, обрели счастье, о котором мечтали. А кто же оставит обретенную мечту ради этого злого, кровавого, полного слез и болезней мира? Все больше и больше становилось тех, кто отправлялся на поиски земного рая. Паломники кочевали из страны в страну, из города в город, собирая всех желающих идти с ними в Гиль-Дорад. Желающих было хоть отбавляй — они устремлялись на восток, туда, где им предстояло обрести покой и блаженство... Больше их никто не видел. А во всех уголках обитаемого мира, на всех языках и наречиях продолжали взахлеб рассказывать о Гиль-Дорад.

— Любая настоящая фантазия серьезна. Только надуманные фантазии несерьезны. Именно поэтому нельзя навязывать детям надуманные фантазии. Я не буду смеяться над вашими фантазиями. Обещаю. А теперь, пожалуйста, расскажите мне, что такое «обычное освидетельствование».

— Ну ладно. Это способ разобраться в том, что я сделал или собираюсь сделать, понять, чего стоит содеянное. Понимаете, я представляю себе суд — все абсолютно реально и точно до последней детали. Я судья в судейском кресле. Я обвинитель, который выставляет подсудимого в наихудшем свете, но не нарушая правил обычной процедуры словопрения в суде. Это означает, что я не вправе выражать свое личное мнение о том, что считаю правильным и неправильным в этом деле. Но я еще и выступаю в роли адвоката и прилагаю все свои способности, дабы представить дело в лучшем виде, но и тут я не имею права давать личные оценки и тем самым профанировать судебную процедуру. Я даже могу вызвать себя на свидетельское место и подвергнуть перекрестному допросу. А в конце Его Честь судья мистер Стонтон должен определиться и принять решение. Это решение является окончательным и обжалованию не подлежит.

— Понимаю. Весьма цельная фантазия.

— Наверно, так это и следует называть. Но уверяю вас, для меня это чрезвычайно серьезно. На рассмотрение дела, о котором я вам рассказываю, ушло несколько часов. Мне было предъявлено обвинение в нарушении общественного порядка в нетрезвом виде, а были еще и отягчающие обстоятельства — я, например, стал причиной скандала, который мог нанести серьезный ущерб репутации семьи Стонтонов.

— Но ведь это вопрос этический, а не юридический.

* * *

— Не совсем. И в любом случае закон среди прочего — это кодификация норм общественной этики. Он выражает нравственную оценку обществом различных ситуаций. А в суде Его Чести мистера Стонтона мораль имеет большое влияние. Это очевидно.

И вот зазвучал голос, заставивший утихнуть трактирный гомон. И вслушиваться, и сопереживать...

— Правда? Что же делает это очевидным?

— Я вижу то, чего никогда не увидят другие. Я слышу то, что никогда не услышат другие. Но я стар и немощен. Я не могу дойти до этой страны ногами, зато я могу дойти до нее в своей душе. И, как путник зовет товарищей в дорогу, я зову вас с собой. Чем сильнее страдал от жажды, тем живительнее покажется вода. Чем длиннее путь, тем отраднее отдых. Самую большую награду можно получить, лишь преодолев самые невообразимые опасности. И войти в самый счастливый край этого мира можно лишь пройдя через самый жуткий край, который только может представить себе человек, край, пропитанный смертью. Однако награда будет велика, самая большая награда, дарованная людям богами.

Я отправляюсь в путь. Я знаю, что он невыносимо долог. Я предчувствую, что меня поджидает Зло. Но я иду в его владения. Мой дух недоступен ему.

— Что? Отличие в Королевском гербе.

Мой дух проносится над безводными пустынями, где под палящими лучами солнца плавится даже песок... сквозь ядовитые туманы болот, где нет ни кочек, ни тропок... над водами бездонных морей. Мой дух несется сквозь горы, уходящие в облака отвесными стенами, сквозь леса, не пропускающие внутрь себя ни лучика света. И я знаю, везде — в болотной жиже и в зыбучих песках, на горных кручах, в морях и в лесах дремучих — везде затаилось Зло. Оно многолико: кровожадные твари, не знающие жалости демоны, черные маги, алчущие человеческих жертв для своих гнусных богов, и еще многое и многое, что невозможно выразить словами.

— В Королевском гербе?

Но бесплотный дух мой неподвластен Злу, и я несусь дальше, не желая более вглядываться в месиво черных сил подо мною, ибо от одного вида их в тебя вселяется страх, и ты забываешь, что неуязвим...

— Да. В том гербе, что над головой судьи, как обычно.

Я вырываюсь из мрака. Я попадаю в свет. Передо мною лежит Гиль-Дорад. Я вижу людей, купающихся в счастье. Рот, кто стремился быть богатым, нашел здесь несметные сокровища. Тот, кто хотел властвовать, получил власть. Тот, кто мечтал о бесконечных любовных утехах, обрел их. Больные излечились, голодные насытились. Женщины рожают здоровых детей, а их мужьям незачем убивать друг друга.

Я вижу зеленые сады, окружающие прекрасные строения, подобные дворцам. Я слышу пение сладкоголосых птиц и беззаботный смех. Я хочу остаться здесь, но не могу. Я должен возвращаться. Я лечу назад.

— И в чем же это отличие?.. Ну вот, мистер Стонтон, вы снова колеблетесь. Вероятно, это для вас много значит. Пожалуйста, расскажите мне об этом отличии.

* * *

Еще долго тишина царила в мрачных стенах «Пьяного вепря».

— Да оно совсем незначительное. И состоит только в том, что звери полноценные.

— Умеешь, старик, умеешь,— первым нарушил благоговейное молчание незнакомец в черном.— Скольким же бедолагам ты так задурил голову, что они спятили и кинулись на поиски несуществующей страны? И где они ныне? Чую, их черепа уже побелели на кольях в какой-нибудь дикарской деревне...

— Звери?

— Неужели, старик, ты веришь, что твоя волшебная земля действительно существует? — в тон ему спросил Конан.

— Существует, северянин.

— Геральдические животные. Лев и единорог.

— Чушь! — фыркнул незнакомец.— Нет ее. А вот я скажу, где надо искать Гиль-Дорад. Она всегда рядом — в вине. Пьешь — и забываешь обо всех болячках и неудачах. Верно, Конан?

— Ты прав,— усмехнулся киммериец.

— А они иногда бывают неполноценными?

— Еще кувшин вина! Я плачу.— И маг высыпал на стол горсть монет.

Луара не сразу поняла, что от нее хотят,— она тоже погрузилась в мечтания о беззаботной жизни, которая, возможно, ждет ее в Гиль-Дорад.

— В Канаде почти всегда. Они изображаются без их причинных мест. Чтобы они были правильными с точки зрения геральдики, у них должны быть отчетливо выраженные, довольно вызывающие половые органы. Но в Канаде мы холостим все, что можем, и я десятки раз сидел в зале суда, смотрел на этих прискорбным образом искалеченных животных и думал о том, что они отражают наше представление о правосудии. Все, что свидетельствует о страсти (а говоря о страсти, вы тем или иным образом затрагиваете и мораль), исключено из заведенного порядка или каким-либо образом закамуфлировано. Приветствуется только логика. Но в суде его чести мистера Стонтона лев и единорог полноценные, так как там воздают должное морали и страсти.

— Эй, кувшин вина, красавица! Просыпайся, просыпайся, не время спать!

— Ах да, сейчас...

Луара вернулась на грешную землю, вздохнув, поднялась, собрала монеты и направилась в винный погреб.

— Понимаю. Ну и как же прошел процесс?

— Опять ты крутишься возле этого дикаря! — нагнал ее у двери брат,— Я же тебя вчера предупредил: ему не больше внимания, чем другим! Попомни мое слово, в один прекрасный вечер он обесчестит тебя и потом будет хохотать, рассказывая об этом своим дружкам! Кто из приличных людей возьмет тебя после этого замуж?!

— В конце концов все уперлось в правило Макнафтона.

— Хорг, отстань. Не видишь, я делом занимаюсь... В отличие от тебя.

— Так и знай, я глаз с тебя не спускаю.

— Вы должны мне рассказать, что это такое.

Принесенное Луарой вино взялся разливать черный незнакомец.

«Какой, однако, противный, этот бродячий маг,— подумала девушка.— Рожа страшная, желтая какая-то... Без конца перебивает всех своими глупостями. Бедного Аграмона хочет обидеть. И вино разливает по-свински — вон, окунул грязный рукав в кружку Конана... Не надо было отдавать ему кувшин. Интересно, уйдет он когда-нибудь или нет? И зачем только Конан пьет с ним? Верно, обидеть не хочет. Конан — он сильный и добрый...»

— Луара, девочка моя, нельзя ль усталому путнику снискать ночной покой под вашим гостеприимным кровом?

— Это формула определения ответственности. Она названа по имени Макнафтона, убийцы. Он жил в девятнадцатом веке. Защита его упирала на невменяемость. Он сказал, что сделал это, когда был не в себе. Именно этот способ защиты и был избран для Стонтона. Обвинение упорно пыталось выяснить у Стонтона: крича в театре, отдавал ли он в полной мере себе отчет в характере и особенностях своего поступка, а если отдавал, то знал ли он, что поступает плохо? Адвокат защиты, мистер Дэвид Стонтон, довольно известная личность в канадской адвокатуре, приводил всевозможные смягчающие обстоятельства: обвиняемый Стонтон в течение нескольких дней пребывал в стрессовом состоянии, он самым трагическим образом потерял отца, у него были сильнейшие психологические нагрузки из-за этой потери, умерла его последняя надежда возвратить доверие и одобрение покойного. Но обвинитель, мистер Дэвид Стонтон, от имени короны не желал признавать ни одно из этих оправданий, а в конце поставил вопрос, которого защита опасалась на протяжении всего процесса. «Находись у вас под боком полицейский, вы бы все равно сделали то, что сделали? Если бы полицейский сидел рядом с вами, прокричали бы вы на весь зал ваш скандальный вопрос?» И, конечно же, обвиняемый Стонтон потерял самообладание, разрыдался, вынужден был сказать: «Нет» — и на этом процесс по существу закончился. Судья, его честь мистер Стонтон, известный своей твердостью и беспристрастностью, даже не покидал судейского места. Он счел обвиняемого Стонтона виновным и вынес приговор: обвиняемый должен немедленно обратиться за помощью к психотерапевту.

— Конечно, Аграмон, пойдем. Я устрою тебя.

* * *

— Отец, Аграмон вернулся. Я положу его в комнате за кухней.

— И что вы стали делать?

Трактирщик молча кивнул и вернулся к любимому занятию — созерцанию своих владений с высокого, массивного, как трон, стула рядом с посудными полками. Из-под косматых бровей смотрел он еще вполне зоркими глазами на знакомую картину обыкновенного трактирного вечера: наемник Ганз, получивший сегодня жалованье, судя по всему, собирается спустить его до последней монеты — прекрасно! А вот Килия вместо того, чтобы спаивать клиентов, опять напивается и, значит, вновь не сможет нынче ночью обслужить больше одного. Надо будет с ней утром поговорить, если не поймет — выгоним. Конан совсем захмелел — хм, впервые вижу его таким, а говорили, любого перепьет...

Луара показала старику-сказителю комнату, принесла ему теплую воду для омовения и уже собиралась уйти, но Аграмон остановил ее:

— Это было в семь утра в воскресенье. Я позвонил в аэропорт, заказал билет на Цюрих и двадцать четыре часа спустя был здесь. А через три часа после посадки я сидел в кабинете доктора Чуди.

— Девочка моя! Кхе-кхе, я, конечно, много рассказал за свою жизнь всяких небылиц, но волшебная страна, именуемая Гиль-Дорад... она существует. Мои боги не врут мне. Ну, ступай, ступай...

Однако ни Конана, ни его собутыльников за столом уже не было. Луара растерянно оглядела зал.

— А что обвиняемый Стонтон — его сильно расстроил исход процесса?

— Ха-ха! Нализался твой варвар, как варвар! — услышала Луара довольный голос брата. Тот сидел неподалеку со своими дружками.— Молокосос, хоть и здоровенный. Пить не умеет!

— Для него хуже быть не могло, ведь он очень низкого мнения о психиатрии.

— А где остальные? Лион и этот... бродячий маг?

— Поволокли твоего дикаря освежиться. А то он бы нам весь пол испоганил. Взял и свалился под стол. Сопляк!

— Но он сдался?

«Что же случилось с Конаном?» — недоумевала Луара.

Ее словно что-то толкнуло — легкий укол в сердце заставил подойти к входной двери.

— Доктор фон Галлер, если бы в восемнадцатом веке раненому солдату сказали, что ему предстоит ампутация конечности в полевых условиях, он бы знал, что его шансы выжить минимальны, но у него не было бы выбора. Или умирай от гангрены, или умирай под ножом хирурга. Мой выбор в данном случае был — либо сойти с ума самостоятельно, либо сделать это под квалифицированным наблюдением.

Дверь не поддалась.

Луара надавила плечом — дверь оставалась недвижимой, хотя запиралась только изнутри, снаружи никаких засовов не было. Девушка потолкала дверь еще — но безрезультатно.

— Весьма откровенно. Мы уже делаем успехи. Вы начали меня оскорблять. Я думаю, мне удастся вам помочь, обвиняемый Стонтон.

— Что такое?.. Хорг! Хорг!

— В чем дело? — сразу отозвался брат.

— Вам для успеха нужны оскорбления?

— Иди сюда! Нас заперли!

— Не говори ерунды. Кто нас мог запереть?

— Хо-орг! — вдруг сам собой вырвался из ее груди истошный крик.

— Нет. Я только хотела сказать, что ваше мнение обо мне улучшилось настолько, что вы решили испробовать меня на прочность. Это совсем неплохо, я имею в виду сравнение полевой хирургии восемнадцатого века и сегодняшнего психоанализа. Это лечебное направление все еще довольно молодо, и оно может быть довольно жестоким, если говорить о том, как его подчас практикуют. Но известны случаи выздоровления даже после полевых операций в восемнадцатом веке, а как вы сами сказали, альтернатива этому была весьма неприятна.

Вскочил не только Хорг, но чуть ли не все посетители трактира, однако первым рядом с Луарой оказался брат.

А теперь давайте займемся делом. Решения должны принимать только вы. Чего вы от меня ждете? Что я излечу вас от пьянства? Но вы сами сказали, что это не ваша болезнь, а лишь ее симптом. Симптом невозможно вылечить — его можно только облегчить. Болезни можно лечить, когда мы знаем, что они собой представляют и если для лечения есть благоприятные обстоятельства. Тогда симптомы пропадают. Вы больны. Ни о чем другом вы не говорили. Болезнь ваша кажется довольно сложной, но все описания симптомов сложны. Чего вы ожидали, когда приехали в Цюрих?

— Что ты орешь, дура! Уже дверь открыть не можешь? — Он с силой пнул добротные дверные доски и очень удивился, когда ничего из этого не вышло. Лицо Хорга перекосилось от бешенства.

— Да я разорву этих шутников!

— Я не ожидал абсолютно ничего. Я вам уже говорил, что видел много психиатров в суде, и они не произвели на меня ни малейшего впечатления.

И кузнец изо всех сил начал колотить по двери руками и ногами. Но тщетно.

— Что стоите пялитесь! — гаркнул он на выстроившихся позади него трактирных гуляк.— Помогай давай! Навались!

Навалились. Дверь чуть поддалась, но не раскрылась. Подбадривая друг друга криками, они вновь и вновь атаковали преграду. Наконец кто-то притащил массивную скамью. Орудуя ею как тараном, молодцы вышибли дверь и ринулись за порог, на ходу обнажая мечи и кинжалы и перепрыгивая через длинное толстое бревно, которым и была подперта дверь. Но кто и зачем их закрыл? Высыпав из «Пьяного вепря», они замерли, напряженно вглядываясь в беспросветную ночную мглу.

— Чепуха. Вы бы не приехали, если бы у вас совсем не было надежды, как бы вам ни претило признавать это. Если вы хотите, чтобы мы чего-то достигли, вы не должны позволять себе роскошь отчаяния. Вы для этого слишком стары, хотя в некотором отношении вы и кажетесь моложе своего возраста. Вам сорок. Это критический возраст. Между тридцатью пятью и сорока пятью каждый должен или совершить в своей жизни решительный поворот, или разбить себе голову о каменную стену. Если вы собираетесь когда-либо обрести некоторую меру зрелости, то время для этого как раз наступило. И я должна просить вас не судить психиатров по тому, что вы видели в суде. Юридическое свидетельство и психологическое свидетельство — вещи совершенно разные, а когда вы в вашей мантии находитесь в суде, в своей стихии, где все идет привычным для вас путем, вы можете кого угодно выставить глупцом, что вы и делаете…

Следом за ними из трактира с факелом в руке выбежала Луара и сунула его брату: - Держи!

Тот поднял факел над головой, и первое, что он увидел в желтоватом свете,— распростертое на земле тело.

— И, я полагаю, обратный случай — это когда в вашем кабинете находится адвокат, а вы — доктор, и вы можете выставить глупцом его, да?

Вооруженные люди столпились над лежащим.

— Лион! — ахнула толпа. Неизменный гость «Пьяного вепря», беззлобный конокрад был мертв. Из его груди, как раз напротив сердца, торчала рукоять кинжала. Конана нигде не было видно.

— Моя профессия состоит не в том, чтобы выставлять кого-либо глупцом. Если мы хотим добиться с вами положительного эффекта, нужно установить гораздо лучшие отношения. Мы должны прекратить эту профессиональную пикировку и не думать о том, за кем осталось последнее слово.

— Вон там, смотрите! — вдруг воскликнул кто-то.— На дороге!

Действительно, в свете изредка появляющейся из-за туч луны меж сухих деревьев у обочины Большого Тракта мелькали чьи-то тени.

— Вы хотите сказать, что мы должны быть друзьями?

— За ними!

Не задумываясь о том, какая опасность может их поджидать, озлобленные подлым убийством посетители «Вепря» бросились вперед.

— Совсем нет. Между нами должны быть отношения пациент — доктор, уважительные отношения. Коли вам это необходимо, можете оспаривать любое мое высказывание, но мы не уйдем далеко, если вы каждую минуту нашего времени будете играть адвоката защиты. Если мы продолжим, то до завершения курса побываем друг для друга кем угодно; я, возможно, буду вашей мачехой, сестрой, экономкой и массой других людей — в зависимости от вашего отношения ко мне. Но если ваша основная забота сводится к тому, чтобы сохранить в собственных глазах имидж блестящего адвоката, запойного и имеющего все основания быть недовольным жизнью, то наша работа продлится вдвое дольше, потому что сначала придется изменить эту вашу установку, а уж затем что-то делать. Это обойдется вам значительно дороже, а я не думаю, что вы любите тратить деньги попусту.

Луара! Ступай к отцу! — прокричал на ходу Хорг.

До Тракта было недалеко,— не успев даже запыхаться, преследователи выскочили на пустынную ночную дорогу.

— Верно. А откуда вы знаете?

— Вот они!

Несколько закутанных в плащи человек пытались закинуть на стоящую у обочины телегу темный продолговатый предмет. Прорезая ночную тишь гневными криками, вооруженная толпа бросилась к телеге. На ее пути беззвучно «росли фигуры в плащах... послышался скрежет обнажаемых клинков... звон стали... и первые вопли раненых. Едва увидев перед собой низкорослого противника, выхватившего кривой меч, Хорг молниеносно метнул кинжал собственной ковки. Острое лезвие вошло точно в кадык неизвестного врага. Не успело бездыханное тело упасть наземь, как кузнец подскочил к нему и, одним рывком выдернув оружие, устремился дальше. В тот же миг возничий хлестнул лошадь поводьями. Заметив это, Хорг взревел и со всего духу припустил вдогонку. В несколько прыжков брат Луары догнал повозку, вскочил на нее, потерял равновесие, упал, но на землю не свалился. Он ухватился за непонятный предмет, который-таки успели погрузить предполагаемые убийцы Лиона. И тут только, бросив взгляд на то, за что уцепились его пальцы, Хорг понял, что именно увозят неизвестные: это был Конан, связанный по рукам и ногам толстыми веревками. Удивляться и раздумывать было некогда.

— Профессиональный секрет… Нет, так дело у нас не пойдет. Надо бы сменить тональность. Представьте-ка, что у меня и раньше были богатые пациенты, а некоторые из них цену деньгам знают… Хотите получить передышку в несколько дней, чтобы решить, что делать дальше?

Кузнец на четвереньках пополз вперед, к вознице. Тот уже ждал его: то и дело оглядываясь назад, держа поводья в одной руке и сжимая что-то в другой, он был готов к неминуемой встрече. Тряска мешала Хоргу хорошенько прицелиться. А промажешь — останешься безоружным.

— Нет. Я уже решил. Я хочу продолжать лечение.

Кузнец чуть-чуть продвинулся вперед. Расстояние между противниками сократилось, но все же достать друг друга оружием они пока не могли. Неожиданно Хорг привстал, дико, по-звериному, заорав, метнул кинжал и сразу же прыгнул. Человек в плаще пригнулся, уворачиваясь от летящей смерти, и пропустил момент прыжка противника. Кинжал просвистел мимо, а Хорг навалился на возницу до того, как тот поднял ему навстречу свой, такой же, как у первого поверженного недруга, кривой меч.