Дорогая Вера,



Я знаю, что мое поведение совершенно дико, но знаю также, что я совершенно взята в оборот фавьерского дня. Во-первых — у меня нет твердого места для писания, во-вторых — при нетвердости места — отсутствие твердого стола: их — два: один — кухонный, загроможденный и весь разъезжающийся от малейшего соприкосновения, к тому же — в безоконной комнате, живущей соседним окном, другой — на к<отор>ом сейчас пишу — плетеный, соломенный, стоящий только когда изо всех сил снизу подпираешь коленом, т. е. — весь какой-то судорожный. С этим столом я в начале лета таскалась в сад — пока Мур днем спал — от 2 ч. до 4 ч. — но это была такая канитель: то блокнот забудешь, то папиросы, то марки у Мура остались, кроме того — в двух шагах кверху — тропинка, по к<оторо>му <которой> весь Фавьер на пляж или с пляжа — и всё слышно, все отрывки, и я сама — видна, а я никогда не умела писать на людях, — словом, я совершенно прекратила писать письма, — только Сереже — коротенькие листочки.



Конечно, будь я в быту нрава боевого — я бы добилась стола, и мне даже предлагали ходить на соседнюю дачу, — но это — душевно-сложно: похоже на службу — и все те же сборы: не забыть: блокнота, марок, портсигара, зажигалки (не забыть налить бензин), — тетради на всякий случай (вдруг захочется перечесть написанное утром) — и т. д. Нет, стол должен быть — место незыблемое, чтобы со всем и от всего — к столу, вечно и верно — ждущему. (Так Макс возвращался в Коктебель.)



Мой день: утром — примус и писанье своего — до 11 ч., с 11 ч. — 1 ч. купанье, т. е. пляж, около 2 ч. обед, от 2 ч. — до 4 ч. — Мурин сон в комнате с окном и моя беспризорность (бесстоловость), 4 ч. — чай, 5 ч. — 7 ч. — прогулка или пляж, около 8 ч. — ужин, а там — тьма и ночь, т. е. опять Мурин сон, а я в кухне — при открытой двери освещенная, верней — светящая — как маяк, при закрытой — закупоренная как бутылка, и опять нет стола, а доска годная разве только для кораблекрушения.[1077]



Словом, у меня третий месяц нет своего угла, и поэтому я очень мало сделала за это лето, хотя как будто было много свободного времени. (Вот сейчас пишу Вам вместо стихов, т. е. утром, и к тетради за весь день уже не прикоснусь: не смогу. Т. е. буду таскать ее на пляж, и буду сидеть с ней на коленях на своей скворешенной лестнице, но в лучшем случае — несколько строк. Повторяю: без стола — не могу, не говоря уже о карандаше: символе бренности и случайности.)



А все входы и выходы! Один Мур чего стоит: — Мама, скоро купаться? — Мама, огромный паук: наверное тарантул! — Мама, мяч раз-дулся! (т. е. выдохся). — Мама, я кончил «Dimanche Illustre»![1078] и лейтмотив всех каникул: — Ма-ама! Что-о мне де-е-е-лать?!



\"Перестань! Пожалуйста!..\" Потихоньку безумие тела стало стихать. Видимо, она сжалилась. Ноги уже не стучали, но лишь подрагивали. Сердце забилось медленнее, стук стал ровным, как маятник. Я перевел дух и смахнул со лба испарину. Оглядевшись, покивал мужикам за соседним столиком с извиняющейся улыбкой. Те покивали в ответ, а один — кажется, подвозивший меня дядька, сочувственно пошлепал тяжелой лапищей по спине. Мол, бывает, все мы с тараканами, а кое-кто даже с клопами…

Но лето (помимо писанья, а оно главное: после Мура — главное, второ-главное) — было чудное. Говорю — было, п. ч. оно явно кончилось. Остатки. Улыбки. И если бы я могла быть как все — или хотя бы — жить как все — я этим летом была бы счастлива. Но все — отдыхали — от работы: службы, очевидно нелюбимой, мой же отдых и есть моя работа. Когда я не пишу — я просто несчастна, и никакие моря не помогут.



\"И что ты всем этим хочешь мне доказать? Прости, я, видимо, туповат: не врубаюсь\". Сердце билось ровно, но подозрительно громко. Я представил, что в груди у меня часы с кукушкой, которая сейчас выскочит и вместо \"ку-ку\" язвительно поинтересуется: \"И что? И что?..\"

Теперь — о другом. За последние годы я очень мало писала стихов. Тем, что у меня их не брали — меня заставили писать прозу. Пока была жива «Воля России»,[1079] я спокойно могла писать большую поэму, зная — что возьмут. (Брали — всё, и за это им по гроб жизни — и если есть — дальше — благодарна.) Но когда В<оля> Р<оссии> кончилась — остался только Руднев, а он сразу сказал: — Больших поэм мы не печатаем. Нам нужно на 12-ти страницах — 15 поэтов.



\"Просто подула, без какого-либо дальнего прицела. Но подуть мало, ты же знаешь. Не можешь не знать\". Она подняла ладони и пошевелила пальцами — словно лепила что-то. Но не из глины или пластилина, а более легкой и тонкой субстанции. В груди у меня защекотало, засвербило. Из горла против воли вырвалось: \"Ку-ку!\" — не моим голосом, а кукушечьим, тонко и звонко. \"И что?.. Ку-ку! Ты мне?.. Ку-ку! Опять?!..\"

Куда же мне было деваться с моими большими вещами? Так пропал мой Перекоп — месяцев семь работы и 12 лет любви — так никогда не была (и навряд ли будет) кончена поэма о Царской Семье. Так пропал мой французский Молодец — La Gars — и по той же причине: поэмы не нужны. А мне нужно было — зарабатывать: и внешне оправдывать свое существование. И началась — проза. Очень мной любимая, я не жалуюсь. Но все-таки — несколько насильственная: обреченность на прозаическое слово.

От ужаса я закашлялся. Она засмеялась, откинув голову. Шляпка с вуалью съехала на затылок и упала на пол. Она перегнулась через спинку стула, чтобы ее поднять. Улучив короткий миг передышки, я вскочил, опрокинув стул, и ринулся прочь. Врезался в официантку (грохот рушащейся посуды), влепился в живот входящей глыбы под два метра (гортанная ругань на красивом чужом языке), едва не вышиб лбом стекло двери…



Отбежав от кафе метров на сто, плюхнулся на лавочку.

Приходили, конечно, стихотворные строки, но — как во сне. Иногда — и чаще — так же и уходили. Ведь стихи сами себя не пишут. А все мое малое свободное время (школьные проводы Мура, хозяйство, топка, вечная бытовая неналаженность, ненадёжность) — уходило на прозу, ибо проза физически требует больше времени — как больше бумаги — у нее иная физика.



Вокруг все цвело: разгар весны, апрель, дивное время. В ветвях благоухающей акации щебетали птицы. Моя внутренняя кукушка, заткнувшаяся было, пока я бежал, заверещала им в унисон. Теперь она куковала не посредством моей гортани, а сама по себе. \"Тихо!!!\" Птица не послушалась. \"Пожалуйста, птичка, — я попытался сконцентрироваться на своей грудине. — Очень тебя прошу: убавь звук\". Щебетание стало тише. В общем-то, оно не было противным, даже успокаивало. И я смирился.

Отрывки заносились в тетрадь. Когда 8 строк, когда 4, а когда и две. Временами стихи — прорывались, либо я попадала — в поток. Тогда были — циклы, но опять-таки — ничего не дописывалось: сплошные пробелы: то этой строки нет, то целого четверостишия, т. е. в конце концов — черновик.

Долго сидеть на лавочке, приводя себя в чувство, под бодрый аккомпанемент свежесотворенного из меня создания, не рискнул. Станет ли она дожидаться?



Не стала. Когда я вернулся в кафе (и пяти минут не прошло), столик был пуст. Лужица апельсинового сока, листок из блокнота, колечко. Поколебавшись — мне ли этот дар, или оставлен в счет заказанного, я взял его и покрутил, рассматривая. Колечко было простенькое, витое, как косичка, из трех металлов — золота, серебра и меди. Ни на один палец оно не налезло, и я положил подарок в карман.

Наконец — я испугалась. А чтó если я — умру? Что же от этих лет — останется? (Зачем я — жила??) И — другой испуг: а чтó если я — разучилась? Т. е. уже не в состоянии написать цельной вещи: дописать. А чтó если я до конца своих дней обречена на — отрывки?

Намокшая от сока записка лаконично гласила: \"Проснись и пой!\"…



Тяжелая лапища затрясла меня за плечо, и я не сразу сообразил, что мой миляга-дальнобойщик предлагает двигаться дальше. Славный мужик, истинный Аякс: мое публичное сумасшествие его ничуть не испугало. А может, он принял меня за клоуна-самородка и предвкушал веселье на долгом пути по вьющемуся меж гор серпантину.

И вот, этим летом стала — дописывать. Просто: взяла тетрадь и — с первой страницы. Кое-что сделала: кончила. Т. е. есть ряд стихов, которые — есть. Но за эти годы — заметила — повысилась и моя требовательность: и слуховая и смысловая: Вера! я день (у стола, без стола, в море, за мытьем посуды — или головы — и т. д.) ищу эпитета, т. е. ОДНОГО слова: день — к иногда не нахожу — и — боюсь, но это. Вера, между нами — что я кончу как Шуман, который вдруг стал слышать (день и ночь) в голове, под черепом — трубы en ut bemol — и даже написал симфонию en ut bemol — чтобы отделаться — но потом ему стали являться ангелы (слуховые) — и он забыл, что у него жена — Клара, и шестеро детей, вообще — всё — забыл, и стал играть на рояле — вещи явно-младенческие, если бы не были — сумасшедшие. И бросился в Рейн (к сожалению — вытащили). И умер как большая отслужившая вещь.[1080]

Сердечно потискав длань со словами международной благодарности, я выбежал, пока кукушкины песни не успели стать центром оживленных бесед.





Есть, Вера, переутомление мозга. И я — кандидат. (Если бы видели мои черновики. Вы бы не заподозрили меня в мнительности. Я только очень сознательна и знаю свое уязвимое место.)

Проснуться не получилось, зато запел нон-стоп. Точнее, пела во мне проклятая птичка.



Поэтому — мне надо торопиться. Пока еще я — владею своим мозгом, а не óн — мной, не тó — им. Читая конец Шумана, я всё — узнавала. Только у него громче и грознее — п. ч. — музыка: достоверный звук.

Я быстро привык к ее кукованию — как к стуку сердца, к ритму дыхания — и перестал замечать. Но переварить случившееся и смириться с ним, ясное дело, не мог. Ночь я провел на берегу моря в двухстах метрах от проклятой закусочной, то зарываясь в сырой и холодный песок, то бегая трусцой по кругу, чтобы согреться.



Да, ты жестока, моя Богиня… Мой творец. Есть ли у этого слова женский род? Творец, лжец, певец, жнец — лгунья, певунья, жница. Творунья, творица. Творица, дьявол тебя побери!.. Мастерица. Белошвейка, вышивальщица по живому…

Но — пожалуйста — никому ничего.

Душа не хотела смириться с таким выводом, ей требовалось иное рациональное объяснение — не столь унизительное и страшное. И я отыскал его, нарыл, к исходу бессонной ночи.



Нет, не творунья — лгунья! Я ошибся. Лоханулся, как сопливый мальчишка. Принял ее, желтую, желтушную нечисть (\"Йеллоу\"!), за подобную мне. Конечно же, это голодный дух, и ничего больше…

Во всяком случае, пока — я справляюсь.



Тут надо сделать небольшое отступление, Рэна. Ты знаешь, что для меня не существует авторитетов. Нет ни одной идеи, ни одной догмы, которую я бы принял на веру, не проверив на собственной шкуре. Ни одного трактата, с которым был бы согласен на все сто. Но есть несколько дельных книг, с которыми я частично согласен. Одна из них — мистический визионерский трактат об устройстве нашего мироздания. Среди прочих мыслей разной степени истинности или бредовости одна не вызывает сомнений, тем паче, что встречается и у других мистиков-визионеров. Человек — не есть последнее звено в пищевой цепочке. Его тоже кушают. И не каннибалы с южных островов, нет-нет! — кушают духи. Существа иной материальности и для нас невидимые. Кушают они не плоть, а эмоции и страсти, причем, духи злобные и некрасивые питаются плохими страстями: страхом, тоской, яростью, отвращением. А духи светлые, соответственно, радостью, вдохновением, высокой любовью.

— Нý вот. Я ничего не написала о людях, но в конце концов я никого сильно не полюбила за это лето, а только это — важно.

Ворочаясь на сыром песке, стуча зубами от холода и дергаясь от ползающих по ногам мокриц, я с упоением развивал свое озарение в стройную и красочную картину. Обычный, среднестатистический человек для этих несытых тварей — вроде столовой. Невкусно и скудно. Бедняга, склонный к депрессиям или фобиям, или неудачник, которого упорно бьет по башке судьба — ресторан. Ешь до отвала, да не простое, а остренькое и пряное. Должно быть, подле таких бедолаг кружится целый рой тварей с виртуальными ножами, вилками и зубочистками — как комары в летний вечер. Хорошо, что они невидимы, и нельзя заглянуть в глаза жадной мордочке, что присосалась к какой-нибудь чакре, чавкая и сыто отрыгивая — иначе жить было бы совсем невозможно…



У этих духов есть своя иерархия, свои вожди, лидеры, учителя и мастера. Есть умельцы, что для пользы дела могут смастерить себе тело, похожее на человеческое. (Совсем как моя Незнакомка!) Инкубы и суккубы, о которых написано немало трактатов в эпоху мрачного Средневековья и веселого Возрождения, — явно из этой компании. Мастерят себе псевдо-плоть в виде неотразимого парня или соблазнительной вамп и устраивают пиршество. Сексуальные страсти не просто вкусны — они чрезвычайно энергетичны. Не только насыщают, но и пьянят, а то и дарят кайфом не слабее наркотического. А поскольку инкубы-суккубы специализируются на монахах и монашках, в дополнение получают немалое чувство вины — все равно как остренькую подливку к мясу. А порою везет и с самоубийством жертвы (она же блюдо): радость и ликование истинных гурманов…

Мур (тьфу, тьфу!) совсем поправился. Говорят — очень красив. Мне важно, что — живой Наполеон: раскраска, сложение, выражение, не говоря уже о чертах. Только — светловолосый. — Еще бы написать Святую Елену:[1081] дань любви — за жизнь.

Для тебя не секрет, Рэна, что моя самооценка трезва и устойчива. Столь уникальная, сотворенная в единственном экземпляре личность, как я, и страсти имеет неповторимые.



— О да! — Не удержавшись, я фыркнула. — Узнаю любимого братца. Ты хочешь сказать, что вокруг тебя вьется не просто рой, но целая туча жадных несытей с вилками и зубочистками?

Обнимаю Вас. Простите и пишите.

— Наоборот, сестренка. С возрастом в тебе не взросло такое качество, как проницательность. Вокруг меня не вьется туча, но крепко присосалась, прилипла, как огромная пиявка, одна-единственная нечисть. Но — немалой силы. Та, что назвала себя \"желтенькой\".



МЦ.

Если развить метафору со столовыми и ресторанами, то мой случай — личный повар-китаец. Изысканный кулинар, первоклассный мастер эксклюзивных блюд. Разве под силу еще кому-то столь удивительное варево, как смесь ярости, зависти и досады по отношению к демиургу Йалдабаофу? А я ведь научился стряпать такое еще подростком. А дьявольское честолюбие?.. А тотальное одиночество?.. Конечно же, она учуяла меня еще в детстве, эта тварь. И выбрала из всех, и прилипла намертво, отгоняя остальных жаждущих, что в сравнении с ней — моськи перед слоном. Именно потому она так хорошо меня знает: все мои срывы и победы, радости и болячки. Никакой телепатии, никакого чуда…



Тварь! Желтая прожорливая нечисть!.. Ярость подхватила меня с песка, я донесся до моря и швырнул в мелкий бриз витое колечко.

5-го декабря 1935 г., четверг

Каким же толстокожим кретином я был! Ни разу не почувствовал ее присутствия, не заподозрил, что меня элементарно доят. О, эта элегантная суккубиха, бесспорно, обладает даром внушения: тем критикам и снобам, что явились на мою выставку, было явно что-то нашептано, чтобы насладиться вкусом и градусом моего отчаянья, моей ярости и кромешной боли, когда в огне, корчась и сворачиваясь, превращались в пепел мои дети…



Vanves (Seine) 65, Rue J. В. Potin дом — старый, номер — новый

Она ничем не напоминала о себе, пока обильно и вкусно питалась. Но стоило мне обрести несколько месяцев назад маленькое подобие нирваны, придушив честолюбие, растворив на вершине горы все жалкие и смешные страсти, — примчалась, забеспокоившись и оголодав. Она потрудилась создать убедительную оболочку, фантом, который можно потрогать руками, смазливое личико, что имитирует насмешку и страх, любопытство и загадочность. И все это для того, чтобы растоптать слабенькую доморощенную нирвану, чтобы ввергнуть в отчаянье, по сравнению с которым все прежние горести меркнут: отчаянье твари, которой убедительно доказали, что она тварь. Биологическая кукла. Марионетка…



Я то рычал, катаясь по песку, то демонически хохотал. Хорошо, в округе не оказалось любителей предрассветного весеннего купания, иначе меня непременно загребла бы полиция…

Дорогая Вера,



Успокоение пришло внезапно — от ясной и прохладной мысли, что сейчас Желтенькая пирует безудержно, причмокивая от удовольствия, а то и приплясывая. Праздник гурмана! Фейерверк оголтелых страстей, чьей энергии хватило бы на маленькую электростанцию. Я встал, отряхнул себя от песка. Сел в позу лотоса и заставил внутренние бури утихнуть, пусть и не до штиля. Кукушечка сменила заполошные звонкие выкрики на ровный стук метронома.

Тоже ежедневно о Вас думала. И убеждена была, что виноватая — я.

Итак: не хочу ничем и никогда больше радовать сообразительную и жадную нечисть по кличке Йеллоу. Следовательно, отныне всегда буду спокоен. Но этого мало: хорошо бы побеседовать с ней в последний раз и убедить (запугать?) отлипнуть от меня на веки вечные. Да, придется еще раз встретиться, как ни противно.



Солнце уже встало, когда я приступил к поискам колечка. Они оказались на удивление недолгими: дар нечисти блестел в прозрачной воде среди разноцветной гальки всего в двух метрах от берега. Помнится, я швырял — в слепой ярости, намного дальше. Услужливые волны принесли кольцо прямо под нос, или об этом позаботилась Йеллоу, не столь важно. Я повесил колечко на шею, найдя среди прибрежного мусора прочный шнурок. С тех пор оно здесь, со мной…

А так как, оказывается, виноваты мы обе, то виноватого — нет, вины — нет. Есть — жизнь: быт.





Буду у Вас завтра, в пятницу, одна, на минутку — с билетами — в четвертом часу (дай Бог только найти улицу!).

Следовать за ней с колечком над сердцем оказалось просто: оно вело, словно живой компас. Я уже не плутал зигзагами, как убегающий от выстрелов в спину, а двигался прямо. Путь лежал на северо-восток. Она по-прежнему периодически пропадала, и приходилось зависать днями и неделями в какой-нибудь деревушке или разбивать палатку вдали от жилых мест.



В первый такой \"завис\" я изошел нетерпением и досадой. Я ведь гнался за ней, чтобы доказать, что отныне спокоен и бесстрастен и никакие фокусы не выведут меня из этого состояния. Совсем как в сказке \"Обыкновенное чудо\", помнишь: \"Я скакала за вами три дня и три ночи, чтобы сказать, насколько вы мне безразличны!..\" К счастью, до меня вовремя дошел юмор ситуации, и все последующие заминки в пути прошли без беснования и зубовного скрежета.

А пока целую и благодарю и радуюсь встрече.



Внутреннюю птичку я сумел приручить. Она уже не только куковала, но могла имитировать и других пернатых: пела то как иволга, то как соловей, то как синтезатор, и только в двух случаях: по моей просьбе и в приступах злобы или тоски. Теперь я мог не развлекать разговорами подвозивших меня водителей, а, прикинувшись чревовещателем, предоставить эту роль птичке. Что значительно облегчило мне жизнь. Я назвал ее Пыжик — здесь и легендарный чижик с Фонтанки, и стремление изо всех силенок, самонадеянно пыжась, скрасить мое существование.

26-го Октября 1936 г.





Догнал я ее в августе, в крохотном городишке Вилково, что в устье Дуная.

Vanves (Seine)



65, Rue J. В. Potin



Дорогая Вера,



Мне О. Б. Ходасевич[1082] передала Ваш привет — значит я все-таки для Вас еще существую (сегодня), а то наша с вами дружба постепенно и неуловимо начала для меня перемещаться в родные туманы прошлого, где мы обе так охотно и свободно живем. Вы ведь тоже ничего не удерживаете, всё отпускаете. — Сколько я так отпустила и упустила! —



МЦ.



Но давайте попробуем еще — посуществовать друг для друга — нынче. Целую Вас и жду весточки.



МЦ.



3-го ноября 1936 г., вторник.



Vanves (Seine)



65, Rue J. В. Potin



Дорогая Вера,



Совершенно потрясена происшествием с И<ваном> А<лексеевичем> в Германии.[1083] Вот тебе и:



…Нет ни волшебней, ни премудрей



Тебя, благоуханный край,



Где чешет золотые кудри



Над вечным Рейном — Лорелей!



(Москва, 1914 г., я)



Прочтя в П<оследних> Н<овостях>,[1084] я раскрыла рот как рыба, я буквально захлебнулась негодованием, и так и живу эти дни с разинутым ртом, и еще удивляюсь, что нету — пены.



Милая Вера, перешлите пожалуйста это письмо Вере Зайцевой,[1085] это чужое дело, за которое я взялась, срочное, а Аля сказала, что у них, кажется, новый адрес.



Сидел на дощатых мостках, отдыхая от тряски по исключительно гнусной, даже по малороссийским меркам, дороге, а она проплыла мимо на длинной черной лодке. В Вилково мало ходят пешком и много плавают, поскольку городок состоит из каналов и протоков, рукотворных насыпей под дома и сады и густых зарослей камыша. Она притормозила веслом, ткнулась носом лодки в мостки соседнего двора. Пока я прошел до них десять метров, едва не оглох: Пыжик, птичка в груди, неистово защебетала, заверещала, как вспугнутая стая воробьев, заглушая мое угрюмое: \"Ну, здравствуй\".

Целую Вас и жду весточки.



Она рассеянно кивнула вместо приветствия. Поморщилась от гама и шума. В темном платке и длинной юбке, ничем не отличаясь от местной жительницы — правоверной старообрядки, чьи предки когда-то основали это поселение. Резиновые сапоги и старый плащ дополняли картину. На корме стояла пара корзин, доверху набитых белым наливом.

МЦ.



Мысленно прикрикнув на Пыжика, я залез в лодку и оттолкнулся от мостков руками. Усмехнулся, дав понять, что оценил изощренный юмор. Когда я мчал на встречу с ней, благоговея и придыхая, она перекинулась нежитью: помесью ведьмы Гелы с покойницей Незнакомкой. А теперь, когда готовлюсь выплеснуть сквозь зубы: \"Отвянь от меня навсегда, голодная нелюдь\", передо мной сама кротость и смирение, потупленные долу очи и запавшие от постов и молитв восковые щеки…

И<ван> А<лексеевич> очень хорошо написал, по-олимпийски, совершенно сторонне и созерцательно, и непричастно —



Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело,[1086]



Она больше не гребла, опустила узкие весла вдоль бортов, и нас несло течением. Мимо деревянных домов, где с мостков свисали одинокие, справляющиеся без хозяев удочки, мимо таких же лодок — мужчины проносились на тарахтящих моторках, женщины предпочитали грести, — мимо зеленых шуршащих зарослей, из которых взлетали серые цапли и пестрые бакланы, мимо флегматичных коров, жующих мяту. Пахло свежей водой, яблоками, виноградом \"изабелла\".

Не пишу ему лично, п. ч. ему наверное надоели расспросы и сочувствия. Но пусть он эту мою sensibilite[1087] не примет — как это обычно со мной бывает — за бесчувственность!



Медленная мутно-зеленая вода завораживала, наполняла покоем.

Будьте посредником.



Я несколько раз пытался заговорить, но каждая попытка срывалась — словно глох мотор. То ли благостно-кроткий монашеский лик напротив так действовал, то ли окружающая идиллия. Скорее, и то и другое. Окончательно заткнулся, поняв, что ничего не смогу выплеснуть, пока она не заговорит первая и не разозлит, — когда нас вынесло в широкую протоку Дуная. Вдали курчавилось гребешками Черное море. Цепочка белых лебедей, один за одним отрываясь от воды, взлетала в воздух. Далеко, потому неслышно. Пеликаны, достопримечательность здешних краев, отдыхали на узком вытянутом мысу, уткнув клювы подмышку.

Целую еще раз.



Лодка ткнулась обшарпанным носом в берег песчаной косы, усыпанной ракушками, испещренной следами кабанов и птиц.

2-го января 1937 г., суббота

— \"На свете счастья нет, но есть покой и воля\", — негромко пробормотала она. То были первые слова за все время. — Как перебивают друг друга голоса ваших великих, не правда ли? \"Я б хотел свободы и покоя\", \"Покой нам только снится\"…



— \"Я спокоен, как пульс покойника\", — внес я свой вклад.

Vanves (Seine)



Она коротко, по-птичьи, вздохнула и поднялась. Легко выпрыгнула из лодки. Скрипнул мокрый песок, хрустнула под подошвой ракушка мидии. Когда я собрался сделать то же, предупредительно воздела ладонь.

65, Rue J. В. Potin

Я тупо смотрел, как она уходит вдоль пустынного берега, увязая сапогами в песке. Не мог понять: что я сказал не так, чем разочаровал до такой степени?..





С Новым Годом, дорогая Вера!

Потом была еще одна встреча, последняя. В городе-призраке Припяти. Прошедший после Вилково месяц проплыл в каком-то тумане. Помню только, что Пыжик уже не пел и не свистел. Зачах в грудной клетке, тихо скончался?.. И та, за кем я гнался, не выпадала больше из мироздания — только запах-зов стал слабее.



Мы очень давно с Вами не виделись, и я слегка обижена, ибо зов, всегда, исходит — от Вас, — и уже давно не исходит.

Но мое метафизическое обоняние, как видно, усилилось, и я отыскал желтоперое создание уже без труда. Мне везло на попутчиков, и даже в \"зону\" был доставлен с комфортом: в компании трех молодых людей с фотоаппаратами, потеснившихся ради моего худощавого туловища в скромном \"жигуленке\". Признаться, не ожидал, что Припять так популярна у туристов…



Зов доносился из бывшей спальни бывшего детского сада.

Милая Вера, мне необходимо устроить свой вечер — прозу: чтение о Пушкине, называется «Мой Пушкин» (с ударением на мой). Я его как раз кончаю.

По грязному окну стекал осенний дождь. Слой бежевой пыли на подоконнике, в котором нежились дохлые мухи и осы, достигал нескольких сантиметров. Влага и муть на оконном стекле придавали окрестным пятиэтажкам вид еще более щемящий и ирреальный. Дома, не достигнув стадии окончательного разрушения, еще не обрели ностальгическую красоту руин, но приближались к этому. Особенно хороши были тонкие, начинающие желтеть березки, что пробивались сквозь щели в фундаментах и венчали крыши.



Я совсем обнищала: Совр<еменные> Записки (НЕГОДНЫЕ) не дали мне на Рождество даже 100 фр<анков> аванса — под моего Пушкина,[1088] под предлогом, что им нужно достать 5 тысяч (чего проще: 5.100!).

Она сидела на подоконнике, опершись ногами на остов проржавевшей детской кроватки. Короткие неухоженные волосы, джинсы, туристские ботинки. Старый рюкзак защитного цвета небрежно брошен на пол. Рядом на газете немудреный завтрак: термос с чаем, надкушенный бутерброд, два яблока.



Если в Индии она была оживленной и смешливой, в Греции — ледяной и инфернальной, в Вилково — отрешенной, то теперь в лице и интонациях сквозила усталость.

Словом, вечер мне необходим.

\"Жаль, что мы не на тех развалинах сейчас, правда?\" — голос был вежливым и безжизненным. \"О да! — горячо откликнулся я. Слишком горячо — словно надеялся встряхнуть, оживить, заразить воодушевлением. — Это мое любимое место на земле. А индуизм — любимая религия. Он рисует самую радостную и безбашенную картину мира — не юдоль скорби, как в христианстве, а театр, карнавал, феерия. Боги создают мироздание от нечего делать, поддерживают, резвясь и играя, и уничтожают, танцуя\".



Она слабо улыбнулась. \"Неплохо сказано. Если бы люди тоже танцевали, уходя на тот свет и разрушая собственные маленькие мирки, было бы не в пример веселее. И еще: можно от души веселиться на карнавале, но не стоит воспринимать его всерьез, верно?\"

Хочу повидаться с Вами, чтобы посоветоваться, когда, мне бы хотелось — поскорей, но не знаю (столько было вечеров) — осуществимо ли уже в январе.



\"Да, так! — Меня обрадовала нарисованная ею картинка. — Приплясывать на смертном одре, круша накопленное за жизнь добро и отрясая с босых ступней все лишнее — что может быть веселее? Танцор Шива это бы одобрил\".

Словом — зовите, и я приеду.

\"И даже пригласил бы на танец\". \"Предпочитаю приглашать сам! Кстати, именно восприятие бытия как игры богов мешает мне поверить в незыблемость его законов. Главным образом, в пресловутый закон кармы. Законы — это рацио, это железобетон, это сухость и строгость. А играющие боги — смешливы, беспечны и непредсказуемы. Если мироздание — лила, следствие игры, то какие могут быть законы? Разве что эстетические\".



\"Пожалуй. Но что же ты застыл на пороге?\" — Она пододвинулась вместе с газетой и термосом, освобождая место рядом с собой.

Обнимаю Вас. Вам и Вашим мои самые сердечные поздравления и пожелания.



Я шагнул в комнату. Под ногами захрустела осыпавшаяся со стен плитка. Два ряда ржавых кроваток, голубые лоскутья краски на шкафчиках для одежды. Яркие переводные картинки — микки-маус, белочка, медвежонок, на детских горшках, уложенных в стопочки, на удивление чистых и блещущих эмалью…

МЦ.

Именно эти картинки вывели из ступора. Разогнал морок.



\"Я пришел не для бесед о сравнительных достоинствах мировых религий. И не для выслушивания цитат. С меня хватит!\"

Р. S. Можно Вас попросить передать или переслать Б. К. Зайцеву мое прошение о чем-нибудь с новогодн<его> писательского вечера?

\"Хватит чего?\" — слабо удивилась она.



________

\"Хватит лицемерить. Я знаю, кто ты такая\".



\"Кто же?\"

У меня занят, пока, только четверговый вечер — первого дня Русского Рождества (7-го).

Я вложил в голос металл и яд, уничижительный напор и торжествующее презрение: \"Голодная нечисть, присосавшаяся ко мне с детства. Суккуб крупных размеров по кличке Йеллоу. Я отыскал тебя в последний раз, чтобы сказать, что бесплатная жратва кончилась!\"



Она рассмеялась, блеснув зубами — напомнив ту, что явилась в колоритных развалинах полгода назад. Но ненадолго. Выражение усталости вернулось, словно припорошив черты лица. И оно очень смахивало на настоящее, не наигранное.

5-го февраля 1937 г.



\"Я думала, ты все понял — там, в Греции. В очередной раз переоценила, бывает. Творцу трудно реально оценивать свои творения: они или кажутся ему совершенством, или, наоборот, бесят неуклюжестью, корявостью, отдаленностью от задуманного идеала\".

Дорогая Вера,

\"Я далек от идеала, не спорю, но больше ты меня такими шуточками не проймешь!\" — Я выразительно постучал пальцами по грудине. \"Разве тебе не понравилось?\" — изобразила она удивление. \"Безумно понравилось! Нет ни слов, ни даже членораздельных звуков. Кстати, после Вилково птичка заткнулась. Умерла? Нужно было насыпать ей крошек и угощать червячками?..\"



\"Я просто перестала о ней думать. Как ты о своих дожках\".

Увы! Вашу открытку получила слишком поздно, а именно около 7 ч., когда уже «все ушли».

Я осознал, что тупо стою перед ней, набычившись и мрачно сведя плечи. Кажется, колоться сходу она не собиралась, и разговор пойдет основательный. Не желая водружаться на пыльный подоконник, в интимной близости к своему врагу, поискал глазами, на что бы присесть. Выбор был небольшим. Низенькая кровать, рассчитанная на пятилетнего ребенка, едко заскрипев, прогнулась под моей тяжестью до пола. Но выдержала.

\"Значит ли это, что, когда ты перестанешь думать обо мне, я рассыплюсь в прах?\"



Она медлила, надкусив яблоко и прищурившись. Я не стал дожидаться очередной порции лжи. \"Ты умна и хитра, не подкопаешься! Разорвав все привязанности, покончив с тщеславием и прочими смешными страстями, я обрел свободу, в лучших традициях буддизма, и кое-кому стало нечего кушать, ведь так? Подозреваю, то была не только еда, но и немалый кайф, наркотик. Оголодав не на шутку, ты задумала отнять у меня единственное, что осталось: ощущение идентичности с самим собой. Думаешь, твоя птичка-кукушка убедила, что я марионетка?! Нисколько. Скажи она: \"Ку-ку! У-бей!\" или \"Ку-ку! Слу-жи!\", я не подумаю выполнять ее приказы. Не скрою: ты эффектная особа с актерским даром, и заставила меня поволноваться. Чуть-чуть. Я догнал тебя только чтобы сказать: лафа кончилась, мадемуазель. Ищите другого кулинарного гения!\"

Насчет зала еще ничего не предприняла, ищу человека, к<отор>ый бы этим занялся, п. ч. — по опыту знаю — у меня такие дела совсем не выходят.

\"Ты гнался за мной несколько месяцев, чтобы поведать о своем буддийском покое\". Расправившись с яблоком, она налила чай в крышку термоса и протянула мне. \"Выпей и успокойся по-настоящему\".



Я заглотил теплый напиток, настоянный на незнакомой терпкой траве, но градус кипения он не понизил. Хоть и старался изо всех сил придать фейсу безразличную мину. Пауза затянулась. Когда уже готов был хрястнуть кулаком по ржавым пружинам и заорать диким голосом, она, наконец, соизволила выдать с легкой усмешкой: \"Не бойся, ты не рассыплешься в прах, когда я перестану о тебе думать. Это разные вещи: птичка — эскиз, мальчик Рин — законченное творение\".

Спасибо за пальто. Сердечный привет. Очень жаль, что так вышло.



\"Кто ты, дьявол тебя возьми?!..\"

МЦ.

Рядом с моим ботинком валялся пластмассовый, серый от грязи медвежонок. Зачем-то я поднял его и завертел в руках.



\"Твоя версия остроумна и не лишена здравого зерна. Человек и впрямь звено в пищевой цепочке, а ты — редкий фрукт, это верно. Или редкий гусь?\"

Деньги от Зеелера получила — 150 фр<анков>. Видела в тот день очень много старых и странных писателей.

\"Фрукт. Редкий и едкий. И тебе не по зубам!\"



8-го февраля 1937 г., понедельник

\"Я и не претендую. Ты ошибся в дефинициях. — Она взяла у меня игрушку и провела пальцами, очищая от пыли. Медвежонок оказался оранжевым. Вмятины и царапины на тельце рассасывались от ее касаний. Круглые нарисованные глаза заблестели. — Эмоции творцов или безумно влюбленных не просто насыщают, а дают наркотический кайф, в этом ты тоже прав. Астральный гашиш, виртуальная кока. Но я не из этой компании, ты ошибся. Я тобой не питаюсь. Захоти я погрузить тебя в отчаянье или до смерти напугать, поверь, справилась бы с этим без труда. Но я искренне хочу обратного: хочу, чтобы ты успокоился — а не только неумело демонстрировал спокойствие. Только в ясном уме и при ровном сердцебиении ты услышишь меня и, наконец, догадаешься\".



\"Догадаюсь о том, кто ты такая?\"

Vanves (Seine)

Она кивнула. \"Посуди сам: разве птичка-кукушка пугала тебя или вгоняла в тоску? Разве на пути ко мне возникали опасности и препятствия, или тебя мучили ночные кошмары?..\"



Птичка успокаивала и веселила, это верно. Кошмары не мучили. Дорога ложилась под ноги услужливой скатеркой, а подвозившие шоферы, как один, отличались тактом и интроверсией.

65, Rue J. В. Potin

Моя стройная версия, питаемая праведным гневом, рушилась, как картонная декорация.



Дорогая Вера,

\"Ты такая же… как я? Только старше?\"



\"Можно сказать и так\".

Нам с Вами и нам с pneu — решительно не везет. Ваше воскресное, в к<отор>ом Вы меня зовете в 4 ч. в воскресенье же, я получила только нынче, т. е. в понедельник утром.

\"Ты… ты имеешь какое-то отношение к моему появлению в этом мироздании?\" Она снова кивнула задумчиво. Дальше я не мог продолжать. Затрясло, дыхание перехватило. Некстати воскресший за прутьями ребер Пыжик громко закуковал: \"Пи-пец! Пи-пец!..\" Я зло прикрикнул на него, но птиц не унимался.



\"Ладно, — смилостивилась она, — не комплексуй, мальчик. Мое появление для тебя — шок и ужас. Спутать меня с голодной нечистью — это же надо так перепугаться!.. Но шоковая терапия полезна — после нее быстрее растут и взрослеют. Как грибы после грозы с ливнем\".

Огромное Вам спасибо, но 1) совершенно не хочу Вас эксплуатировать в вещах, к<отор>ые могут сделать другие 2) уже условилась со Струве, с к<отор>ым отправлюсь во вторник на Tokio (торговаться будет — он).[1089]



\"Если не сходят с ума\". Мысленно я свернул Пыжику голову и он, наконец, заткнулся.

Сняв зал, тотчас же Вас извещу и оповещу в газетах. Нынче в однодневной газете должны появиться мои Démons.[1090]

\"Верно. Но это не твой случай. Я знаю, что говорю: вряд ли кто понимает и чувствует тебя лучше. Ты быстро растешь. Ты еще юн — всего-то несколько воплощений, но умеешь многое. Хочешь, скажу комплимент? Ты — самое удавшееся мое творение\".



\"Самая любимая игрушка…\"

Целую вас и от всей души благодарю.

\"Нет. — Она покачала головой. — Играю я в другое, развлекаюсь иным. Впрочем, не хочу, чтобы ты возгордился. Тебе далеко до скульптуры Праксителя: достаточно однобокое существо. Любовь — самая чистая и сильная вибрация из существующих, ты же не знаешь, что это такое. Слишком поглощен энергией творчества\".



10-го февраля 1937 г., среда

\"Увы мне. Творящая тварь. ТТ. Совсем как пистолет, стреляющий только прямо. Но не уместней ли предъявлять претензии скульптору?\"



Она неопределенно улыбнулась. \"До какого-то момента…\"

Vanes (Seine)



\"Ладно, замнем. Но не лукавишь ли ты, что совсем не играешь со мной? Ой ли?..\"