— Куда ты хочешь, чтобы я ушла? Ты же сам велел мне поселиться в этой квартире.

— Где этот чертов телефон?

— Ты только что звонил по нему!

— Я разбил его к чертовой матери… Пошла вон!

Лидия поспешила в гостиную и подобрала разбитый телефон. Она соединила его части и воткнула вилку в розетку. Подняв трубку, она услышала над ухом голос Кароллы:

— Что, черт побери, происходит? Будет лучше, если ты уберешься отсюда, и немедленно! Я скажу тебе, в чем дело: этот ублюдок, грязный недоносок Лучано объявил мне войну! Понятно?

Лидия слышала через стену, как Каролла без остановки звонил по собранному из кусочков телефону. Его зловонная рвота впиталась в новый белый ковер, и Лидия готова была разрыдаться, но внезапно уловила запах горелого мяса. Она бросилась на кухню. Так и есть — телятина превратилась в угольки, а из духовки валил черный дым.

Каролла тоже почувствовал запах и выбежал из спальни. В эту минуту раздался звонок в дверь.

Винсент Торре, бледный как полотно, с дрожащими руками, вбежал в гостиную. Его двоюродный брат погиб во взорванном «Фиате», но он принес боссу еще более неприятную новость. Опустившись на диван, он пробормотал:

— Господи, Полли, творится что-то страшное…

Из-под кухонной двери тянуло дымом, оттуда доносились приглушенные завывания Лидии. Каролла вышиб дверь ногой; ему навстречу вышла Лидия с противнем, на котором лежал обугленный кусок телятины — все, что осталось от их ужина. Каролла перестал владеть собой: он залепил Лидии пощечину и выбил у нее из рук горячий противень.

— Да что стряслось?! — вопила она. — Полли, что с тобой?

Тяжело дыша, он вошел в кухню, распахнул окно и плеснул себе в лицо холодной водой из-под крана. Это привело его в чувство, и он вернулся в гостиную спокойным.

— О Полли, плита сгорела, ковер испорчен… — жалобно всхлипывала Лидия.

Каролла надел пальто и велел Торре следовать за собой.

— Я разорен, а эта дура ноет из-за какого-то ковра… — буркнул он под нос и добавил, обращаясь к ней: — Чем реветь без толку, прибери здесь, идиотка!

Только оставшись наедине с Торре, Каролла потребовал от него фактов. Торре ужасно нервничал, вцепившись в руль, и говорил, слегка заикаясь. Каролла внимательно слушал его, с каждой минутой бледнея все сильнее.

— Бомбу, наверное, подложили, пока все пили кофе. Черт его знает… Фрэнки сидел рядом с Павези, и когда тот включил зажигание… У них не было шанса спастись. В ту же минуту Чезаре…

— Что? Он тоже был в машине?

— Нет, он был милях в двух оттуда. Он вышел купить сигарет, как обычно. Сзади к нему подошли двое. Кто его знает, что у них там было… Обрезы или пистолеты с глушителем… Его пристрелили средь бела дня, и никто ничего не видел… Даже выстрелов не слышали.

— Господи, это невероятно!

— Одновременно с этим начался пожар. Здание сгорело дотла. Кроме того, начались аресты…

— Я не могу поверить в то, что он это сделал. Лучано чокнулся! Ведь Комиссия отказала ему, послала ко всем чертям… Нет, он не мог так поступить со мной…

— И тем не менее он это сделал. И плевать ему на Комиссию!

Каролла соображал быстро. Надо ехать на второй завод и предупредить там о возможности поджога, чтобы рабочие успели проверить лабораторию и склад сырья…

Машина свернула за угол и была остановлена полицейским кордоном. Лаборатория работала под вывеской небольшой обувной мастерской. С того места, где они припарковались, было видно, что окна мастерской закрыты жалюзи, а тротуар перед входной дверью полиция обнесла голубой лентой. Оттуда только что отъехал полицейский фургон с тремя арестованными: их лица почернели от гари, а руки за спиной сковывали наручники. Каролла отправил Торре узнать, сколько человек арестовано, и наблюдал издали, как он подошел к офицеру у голубой ленты.

— Пожалуй, лучше убраться отсюда поскорее, — сказал Торре, вернувшись, сел в машину и запустил мотор. — Они повязали всех. Четверо погибли, восемь человек арестованы… Копы говорят, что здание взорвали. Подложили бомбу.

Торре отвез босса обратно домой. Головокружительная скорость, с которой наносились удары, их сокрушительная сила и точность попадания не оставляли Каролле ни времени, ни возможности собрать своих людей и продумать тактику дальнейших действий. Теперь его беспокоило исключительно спасение собственной шкуры.

Машина въехала на частную стоянку, принадлежавшую владельцу дома, где Лидия снимала квартиру. Каролла грязно выругался, заметив у всех на виду новенькую «Альфа-Ромео», которую подарил любовнице.

— Я же говорил этой тупой суке, чтобы не оставляла здесь машину. — Он со злости стукнул кулаком по крылу. — Ведь я купил гараж, а ей лень пройти два шага и поставить машину туда… — Он протянул Торре ключи. — Отгони ее. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь заметил за рулем.

Каролла направился к подъезду, когда Торре подошел к машине Лидии и открыл переднюю дверцу. В тот же миг раздался взрыв такой силы, что Каролла не удержался на ногах и шлепнулся на асфальт, сбитый взрывной волной. В доме стали распахиваться окна, откуда высовывались перепуганные насмерть жильцы. Однако никто не пострадал, если не считать Торре, от которого не осталось и следа — как будто его здесь и не было.

Дрожа всем телом, Каролла поплелся домой. Он потерял дар речи и с трудом переставлял ватные ноги. Перед дверью квартиры он провозился несколько минут, потому что не мог попасть ключом в замочную скважину.

Лидия высунулась из окна по пояс и наблюдала за тем, как на месте происшествия собирались зеваки. Подъехали полицейские.

— Моя машина! Взгляни, что они сделали с моей машиной! Господи, ее взорвали…

Каролла молча посмотрел на нее и пошел в спальню. Пару минут назад его внутренности могли разлететься по всей стоянке, а она болтает о машине! Каролла раскрыл чемодан и стал бросать в него личные вещи — все, что попадалось под руку, — прикидывая в уме, сколько человек потерял. За одну ночь он лишился шестерых самых надежных людей, не считая наркотиков на баснословную сумму, которые превратились в дым и развеялись по ветру.



Удача оказалась на стороне Кароллы, потому что опознать труп человека, взорвавшегося у «Альфа-Ромео», не было никакой возможности. Он усмехнулся, сообразив, какое преимущество получает при том, что все считают его погибшим. Крикнув Лидии, чтобы она упаковала его вещи, Каролла стал прохаживаться по квартире, стараясь собраться с мыслями.

— Закончила с вещами? А теперь иди сюда и слушай! Хватит ныть из-за этой чертовой машины! Слушай внимательно.

Лидия не должна никому открывать дверь до тех пор, пока он не будет в безопасности. Если полиция спросит, чья это была машина, надо сказать, что на ней ездил Каролла и что в последний раз она видела его сегодня утром, когда он направился в гараж.

— Ты знаешь, кто это сделал, Полли? Кто хотел убить тебя? — спросила Лидия, испугавшись за него.

— Да, знаю… — ответил он, глядя мимо нее в пространство. — Он выбрал подходящее время, сволочь, дождался, когда я на мгновение утратил бдительность. Пронюхал, что склады на моих заводах забиты товаром под завязку… Ублюдок, он пустил меня по миру…

Когда за ним приехала машина с четырьмя телохранителями, Каролла уже был готов разорвать Лучано на части голыми руками. Однако он понимал, что выдержка и самообладание — его главный козырь.

— Лучано действует без правил. Начни я делать то же самое, и мне конец… — убеждал себя он.

Каролла рассчитал, что если правильно разыграет свои карты, то сможет обратить эту открытую атаку против самого Лучано. Его заклятый враг допустил одну ошибку: он не убедился в том, что Каролла погиб. Теперь следовало основательно замести следы. Выяснив, что Жуан Борсалино исчез, Каролла понял, что в первую очередь надо найти его и ликвидировать. А потом взяться за Ленни Каватайо, единственного оставшегося в живых свидетеля.



Вжавшись в заднее сиденье автомобиля, Каролла грыз ногти на руках. Они много миль проехали по шоссе, чтобы убедиться в том, что за ними не следят. Затем свернули к берегу, миновали доки и выбрались к портовым складам.

Каролла то и дело поглядывал в заднее стекло, а когда машина остановилась, сделал знак телохранителю, сидевшему рядом, выйти и осмотреться. Человек скрылся в боковой двери склада и пробыл там не меньше пяти минут. Вернувшись, он подошел к машине и заговорил с Кароллой через стекло:

— Он на первом этаже, в задней комнате. Очень нервный. Так что предупреди его заранее, что это ты.

Каролла вошел в здание один. Жуан Борсалино сидел в захламленной комнате на стуле, завернувшись в одеяло. Он был босиком, а его пиджак превратился в лохмотья. Каролла остановился в дверях и поднял руки вверх.

— Это я, Полли. Можно мне войти?

— Ты не очень-то торопился, приятель. Я торчу в этой дыре уже целый день!

— Ладно, успокойся. Ты слышал, что случилось? Эти ублюдки пытались меня взорвать. Я приехал, как только смог. Черт, ну и холодно же здесь! Где твои ботинки?

— Под моей кроватью, черт бы их побрал! Я едва успел смыться… Эти сволочи, недоноски проклятые, они убили Филиппа! Сукины дети, у него не было шанса спастись. Все сгорело дотла в считаные минуты.

— Послушай, Жуан, я пришел сюда не на пресс-конференцию. Нам обоим надо убираться.

— Он мой брат! Они убили моего брата!

— Мне очень жаль… У меня есть немного наличных, и еще я купил тебе билет на пароход…

— К черту пароходы! Я их терпеть не могу. Я хочу улететь на самолете. Полли, зачем ты купил билет на пароход?

— Ты же хочешь чувствовать себя в безопасности, да? Если не нравится, сам покупай себе билеты! Я о тебе забочусь, сюда вот приехал… Ты за кого меня держишь?

— За того, кто втянул меня в это дерьмо! Я же предупреждал тебя об этом ублюдке. Лучано — самый сильный дон на Сицилии, а ты, толстая свинья, решил с ним тягаться! Тебе следовало оставить этого парня в покое. А теперь он выследил меня и знает, что тот паршивый героин приготовлен на моем заводе. Так вот, мне нужны билет на самолет, одежда и наличные. И не позже, чем сегодня вечером, Полли. Иначе я за себя не отвечаю. Имей в виду, что мой брат погиб из-за тебя…

— Если ты сейчас же не закроешь свой поганый рот, мы с тобой оба будем плавать возле доков с простреленными головами, — презрительно поморщился Каролла. — Что тебе еще нужно? Я примчался тебя спасать и сделал все, что мог. Вот твой билет и деньги. — Он протянул их дрожавшему от холода Жуану.

В течение всего разговора Жуан держал на коленях обрез «занотти», то и дело в запальчивости хватаясь за спусковой крючок. Теперь он положил оружие у ног и, схватив конверт, достал оттуда пачку банкнот и стал их пересчитывать.

Каролла незаметно оказался возле Жуана и, зайдя ему за спину, вытащил из кармана тонкую стальную проволоку для разрезания сыра.

— Пересчитай деньги, Жуан, и посмей только сказать после этого, что Полли тебе не друг!

Жуан радостно рассмеялся, но тут же выронил конверт, почувствовав наброшенную на шею петлю. Деревянные ручки на концах проволоки стукнулись одна об другую, когда Каролла затянул ее туже. Прекрасная сталь вошла в горло Борсалино, как в масло. Каролла дернул проволоку на себя, и изо рта Борсалино фонтаном хлынула кровь. Пол отступил на шаг, чтобы не испачкать ботинки. Борсалино сотрясла предсмертная судорога, и он застыл в неподвижности. Каролла собрал с пола деньги и вышел.

Когда он подошел к машине, шофер запустил мотор. Каролла удобно устроился на заднем сиденье.

— Разве он не летит с вами в Штаты, мистер Каролла? — спросил шофер.

— Нет, я закажу ему билет на другой рейс. Этот мерзавец, видите ли, не хочет плыть на пароходе! Знаешь, есть ребята, которые всегда недовольны, что бы ты для них ни делал…

— Мне заехать за ним после того, как я отвезу вас, мистер Каролла?

— Нет, пусть пешком добирается.

— Но он не сможет этого сделать… — с улыбкой заметил телохранитель, перегибаясь к нему с переднего сиденья.

— Что это значит? — Каролла перевел взгляд с одного на другого. — Что, по-вашему, я там делал?

— У него же нет ботинок! Он сам мне сказал, что оставил их под кроватью своей подружки.

— Насколько я знаю, под ее кроватью перебывала половина Палермо. Пара ботинок для разнообразия не помешает. — Каролла рассмеялся своей шутке и развеселил остальных.



Окончательно Каролла успокоился лишь в кресле самолета, совершающего рейс в Канаду. Теперь оставалось разобраться только с Ленни Каватайо. А потом он потребует у Комиссии защитить его от Лучано.

* * *

В Нью-Йорке тем временем закончилось свадебное торжество. В Палермо пожилая чета, нанятая Лучано, продолжала присматривать за виллой, четко выполняя его инструкции. Каждый день Мария совершала свою обычную прогулку, и черный «Мерседес» дона приезжал в одно и то же время, чтобы отвезти его на черепичный завод. Лучано прекрасно организовал свое алиби, Энтони Робелло даже не догадывался о том, что его так называемый партнер далеко от Сицилии.

На следующее утро после свадьбы Лучано перешел к осуществлению второго пункта своего плана. Он договорился о встрече с Вито Николи, якобы чтобы обсудить дела, а на самом деле чтобы обвинить в преступлении Энтони Робелло. Лучано должен был быть вне подозрений, однако ему приходилось действовать вслепую, потому что он до сих пор не получил сообщений о ходе дел в Палермо. Позвонить ему было некому, так как никто не был в курсе его плана.

Вито ждал его в апартаментах отеля «Плаза», где он со своими ребятами снимал целый этаж. Номера были зарезервированы и всегда готовы принять постояльца, когда он приезжал в Нью-Йорк.

Он тепло встретил Лучано и угостил его крепким кофе.

— Я жду еще кое-кого из ребят, но сначала хочу поговорить с тобой с глазу на глаз. Имя Энтони Робелло говорит тебе о чем-нибудь?

— Робелло… — задумчиво повторил Лучано и нахмурился. — Это тот парень, который недавно возглавил одну из сицилийских семей? Кажется, я встречался с ним на Комиссии. Мальчишка совсем, с крючковатым носом, да?

— Да. Мне звонил человек из Канады, сказал, что Робелло просил его о встрече. Ты что-нибудь об этом знаешь?

— Нет… А что ему нужно?

— Тут может быть только одно. Этот парень окружил себя головорезами и прет наверх. Привык карабкаться по трупам. Говорят, что он убрал всю команду Чезаре, ты слышал об этом? Никто не знает наверняка, но следов мы так и не нашли. Если Робелло хочет заняться наркотиками в Палермо, ему придется залезть на территорию Кароллы. Старик, который передал тебе семью много лет назад, был прав: его сынок тот еще ублюдок.

— Это ты мне говоришь? Сукин сын сделал моего мальчика наркоманом, а потом убил его. А я так ничего и не добился от Комиссии. Послушай, Вито, то, что Организация ввязалась в наркобизнес, было ошибкой. И с каждым днем расхлебывать ее последствия будет все труднее, поверь мне. Федералы уже дышат мне в затылок, в таких условиях вести дела на уровне невозможно. Но мне не нужна доля в этом грязном деле. Я против.

Лучано великолепно сыграл свою роль, так что Вито остался в полной уверенности, что он говорит правду. Действительно, Лучано сейчас не до наркотиков, у него и без того много проблем. Вито тоже хотел бы торговать героином под крышей экспортных компаний Лучано, но пригласил его к себе не за этим. Больше всего его сейчас беспокоил Робелло.

В дверь позвонили, пришли еще гости. Спустя несколько минут в комнату ворвался Большой Папочка Скимоне. Он даже не снял пальто, выскочил вперед и закричал:

— Черт побери, в это невозможно поверить… Мне только что позвонила подружка Жуана Борсалино и сказала, что его убили!

— И что же она тебе еще напела? — усмехнулся Вито, предлагая гостям кофе.

— Все пропало! Два завода Кароллы взлетели на воздух… Я вложил миллион баксов в дело этой жирной свиньи! Говорят, началась настоящая война, напали даже на его суда. Повсюду рвутся бомбы… Господи боже мой!

Лучано поставил чашку на стол и стал ждать… ждать… Все заговорили одновременно. Вито спросил, жив ли Каролла, но Скимоне не мог ему ничего ответить.

Лучано, в свою очередь, аккуратно поинтересовался, что слышно о Каролле.

— Послушай, я рассказал все, что знаю! — зажав сигару зубами, набросился на него Скимоне. — А если тебя так волнует, жив он или нет, то не потому ли, что ты сам приложил к этому руку? Насколько я помню, на последней Комиссии ты выступал против него…

— Веди себя прилично, — постарался его урезонить Вито. — Роберто мой гость. Я присутствовал на свадьбе его сына. По-твоему, он танцевал на свадьбе и летел в Палермо, чтобы взорвать завод Кароллы, одновременно? Я скажу вам, кто это сделал. Я больше чем уверен, что это дело рук Робелло.

— Кто такой этот Робелло? — хмыкнул Скимоне. — Я никогда о нем не слышал.

— Тот парень, который возглавил семью Чезаре. И знаете, почему я это понял? Мой человек из Канады попросил меня его проверить. Говорю вам, что этот сукин сын давно подбирался к Каролле, хотел его подвинуть, а если не получится — убрать. Вот вам и разгадка.

В этот момент зазвонил телефон. Вито кивнул Майклу Барзини, человеку Скимоне, чтобы тот снял трубку.

— Кто бы ни был, скажи, что я потом перезвоню, — приказал Вито, но Майкл, выслушав своего абонента, ответил, что ему бы лучше подойти к телефону. — Это Каролла… — прошептал через минуту Вито, зажав трубку ладонью.

Лучано судорожно сглотнул, однако не подал виду, что сердце его раздирают ярость и досада.

— Он в Канаде, — сообщил Барзини остальным.

Все, затаив дыхание, наблюдали за тем, как Вито молча слушал Кароллу, не произнося ни слова в ответ. И вдруг он напрягся и вымолвил, вложив в голос всю силу убеждения, на которое был способен:

— Он здесь, Полли. Говорю тебе, он сидит передо мной… Да, у меня в номере. Послушай, приезжай сюда, и мы обсудим это дело… Я сказал, мы поговорим, когда ты приедешь… да.

Вито положил трубку и посмотрел прямо на Лучано.

— Он обвиняет тебя, мой друг. Когда я сказал ему, что ты здесь, это лишь немного охладило его пыл… Он потерял много миллионов, и ему нужно время, чтобы восстановить утраченное. Он будет просить об отсрочке по платежам. Я думаю, нам необходимо собрать Комиссию, и чем скорее, тем лучше. Как только Каролла вернется в Нью-Йорк.

Лучано вышел из отеля и отпустил шофера, сказав, что хочет прогуляться и подышать свежим воздухом. Его тщательно продуманный план провалился. Поскольку Каролла остался жив, все усилия бессмысленны. Теперь ничто не переубедит мерзавца в том, что это дело рук Лучано. Он и так ходил по тонкому льду, а сейчас в нем стали заметны трещины, которые становились все больше и больше, так что под подошвами ботинок ощущалась холодная мутная вода.

Глава 9

Каролла никогда не был пьяницей, однако с тех пор, как приехал в Нью-Йорк, не расставался с бутылкой. По ночам ему снились кошмары: он видел, как «Альфа-Ромео» взлетает на воздух, но на месте телохранителя был он сам, и от взрыва его жирное тело лопалось, как надувной шарик.

Главы семей устали от его безрассудных обвинений в адрес Лучано. Каролла требовал сбора всех американских боссов, которых раздражали его бесконечные телефонные звонки и навязчивость. Они подозревали, что он еще не пришел в себя после пережитой трагедии, однако его угрожающие тирады казались им опасными. Каролла пустил в ход все свои связи, чтобы добиться согласия глав семей, которые понимали, что при создавшейся ситуации устраивать большой сбор неразумно и рискованно. Но Каролла не хотел слушать никаких увещеваний. Он не мог представить доказательств вины Лучано в своем разорении и попытке убийства, но отказаться от этой мысли был не в силах.

* * *

Лучано остался в Нью-Йорке ждать результатов. Он не сомневался, что Организация пошлет людей к Робелло выяснить его причастность к делу, и молил бога, чтобы молодой человек остался верен данному слову и хранил молчание. Организация относилась к Лучано с большим подозрением. Боссы могли в любой момент единодушно выступить против него. Интересно, выдаст ли его Робелло? Тогда Лучано не поздоровится: сговора ему не простят.

Главы Комиссии были вынуждены призвать Лучано и Кароллу одновременно и устроить подобие очной ставки. Лучано приказали вылететь в Неваду для встречи с шестью наделенными особыми полномочиями главами семей. Его сопровождали два телохранителя, которые не спускали с него глаз даже тогда, когда Лучано, поселившись в отеле, принимал ванну и переодевался. Затем они отвезли его по секретному адресу. Охрана держалась с Лучано с подчеркнутым уважением и сообщила, что Каролла также вызван Комиссией, но он понимал, что ему надлежит предстать перед судом. Вопрос в том, есть ли у них доказательства его причастности к взрывам в Палермо.

Лучано проявил недюжинное самообладание перед лицом боссов. Спокойствие было главным его оружием в борьбе за свою жизнь: малейшее смущение или сомнение в его ответах означало бы проигрыш. Лучано бесстрастно опровергал все обвинения своего кровного врага.

Его алиби — присутствие в Нью-Йорке на свадьбе сына — выглядело убедительно. Он подтвердил, что у него были личные мотивы ненавидеть Кароллу и желать ему смерти, о чем он и сообщил на последней Комиссии, где ему отказали в законном возмездии. Однако казалось, что Каролле удалось заранее настроить боссов против Лучано и внушить им, что именно он организовал войну в Палермо.

Комиссия выслушала Лучано не перебивая. Показания гостей, присутствовавших на свадьбе его сына, были тщательно собраны и запротоколированы. Лучано постарался, чтобы в их числе оказались уважаемые, пользующиеся доверием Организации боссы, свидетельства которых не могли быть подвергнуты сомнению.

Дженовезе Риццио налил в бокал воды и, протянув его Лучано, спросил в лоб, насколько хорошо он знаком с Энтони Робелло. Его глаза при этом впились в лицо допрашиваемого. Лучано призвал на помощь всю свою выдержку и невозмутимо повторил слово в слово все то, что говорил при встрече с Вито.

Риццио кивнул и поджал губы:

— Я вернулся из Палермо два дня назад. Перед отъездом я виделся с Робелло. Он клянется, что ничего не знает ни о бомбах, ни о Каролле. Вито считает, что это его рук дело, и большинство ребят придерживаются такого же мнения. Робелло все отрицает, но ни для кого не секрет, что он рвется на наркорынок. А ты что думаешь, Лучано? Это может быть он? Робелло уверен, что ты был в Палермо все это время, и мне не удалось его переубедить. Какая-то чертовщина! Что ты на это скажешь?

Лучано равнодушно пожал плечами и налил себе еще воды. Его рука даже не дрогнула.

— Я не знаком с Робелло. Мы встречались только однажды в Гаване. Вот и все. Как по-вашему, сколько нужно людей, чтобы начать войну? Как я мог это сделать, если все мои лучшие парни в Штатах, а сыновья — здесь, в Риме и в Атлантик-Сити? И еще, назовите мне хотя бы одну причину, по которой я хотел бы уничтожить Кароллу, кроме той, что я всем сердцем ненавижу этого сукина сына? Что бы я выиграл? Я никогда не занимался наркотиками и не собираюсь начинать. Я давно предупреждал вас, что этот грязный бизнес до добра не доведет, так что теперь не жалуйтесь. — Он сделал глоток воды в полной тишине. — Предоставляю вам самим выяснить, замешан в этом Робелло или нет. Это не мое дело. Я потратил годы жизни и тысячи долларов, чтобы наладить отношения с властями и политиками, чтобы организовать законный бизнес. И ради чего? Чтобы вы сегодня допрашивали меня здесь, как мальчишку, которого только что выбрали главой?

Риццио подошел к Лучано и пожал ему руку.

— Спасибо, Роберто. Счастливо тебе добраться домой. Мы сами разберемся с Робелло. Не сомневайся, мы все тебя уважаем и ценим то, что ты согласился принять наше приглашение. Мы не доставим тебе больше беспокойства. Arrivederci.[3]

Лучано забрал свое пальто и направился к двери. Здесь он на мгновение задержался и, оглянувшись, обвел собравшихся холодным, высокомерным взглядом, после чего вышел из комнаты.

— Пожалуй, второй раз вызвать его сюда уже не удастся, — вздохнул Риццио, крутя в руках авторучку. — К сожалению, этот парень действительно силен. Он всегда делает по-своему, и, готов поклясться, с ним нельзя не считаться: мы многим ему обязаны и нуждаемся в нем. В его руках монополия на торговлю в Палермо, да и на всей Сицилии второго такого могущественного дона нет. И все же он по своей воле приехал на Комиссию и согласился отвечать на наши вопросы. Робелло, я думаю, тоже чист. Он отрицал даже свое знакомство с Лучано, но что-то здесь не сходится. Доставьте сюда Кароллу, надо потрясти его хорошенько. Тем более что он явно не в себе и наверняка выложит все.



Каролла выглядел ужасно; казалось, он переживал полнейший упадок физических и умственных сил. Однако он обладал редким качеством — способностью выжить в любой ситуации. Поэтому он не сломался, а лишь прогнулся, получив такой сильный удар. Каролла явился на заседание Комиссии, как на вечеринку. Его одутловатое, покрытое испариной лицо сияло от радости, словно, для него было большой честью предстать перед столь высоким собранием. Он был полностью разорен, должен много миллионов долларов Организации и улыбался при этом, как младенец в Рождество.

Когда Комиссия опровергла его обвинения в адрес Лучано, он упал духом, но, узнав, что под подозрением находится Робелло, немного оживился. Было решено, что, если вина Робелло будет доказана, ему преподадут хороший урок, и, вероятно, последний в его жизни.

— Я уничтожу эту гадину! — кричал Каролла, потрясая кулаками. — Задушу голыми руками! Выскочка, молокосос паршивый…

— Сядь и закрой рот. Это мы будем решать, виновен он или нет, понятно? Может быть, он и мальчишка, но он дон, и мы должны уважительно отнестись к его семье. Если мы вынесем ему приговор, то приведет его в исполнение Лучано, после чего заберет себе его бизнес и людей, если захочет, конечно. А ты в это дело не вмешивайся, Каролла. Ты измарал имя Лучано в дерьме, и он имеет право на моральную компенсацию. Тебе следует пасть на колени и благодарить Святую Деву за то, что он не потребовал тебя пришить.

— Это все, что мне осталось?

— Ты уцелел, Каролла. Многие парни хотели бы оказаться на твоем месте. И держись подальше от Палермо, понятно?



Каролла решил послать Организацию ко всем чертям точно так же, как, по его мнению, она постоянно посылала его. Сначала отец передал то, что принадлежало ему по праву, Лучано. А теперь, когда его чуть было не взорвали в собственном автомобиле и полностью разорили, ему отказываются протянуть руку помощи. Он свободный человек, и никто не может диктовать ему, куда ехать, а куда нет. Отныне он сам по себе. Они связывали его по рукам и ногам, зато в этом состоянии в Каролле обострился инстинкт самосохранения. Сейчас он руководствовался только им, ни на кого больше не полагаясь.



Лучано успел вернуться в Палермо как раз к тому времени, на какое был заранее назначен его телефонный разговор с Робелло — ровно через месяц после операции. Они договорились встретиться тем же вечером на черепичном заводе.

Робелло приехал с двумя телохранителями и шофером. На этот раз они вошли в кабинет Лучано все вместе, хотя он предполагал, что станет говорить с Робелло один на один. Гость уселся в кресло, за спинкой которого молча встали телохранители, и кратко отчитался о проделанной работе.

Он, как и было запланировано, позволил Жуану Борсалино бежать, чтобы потом выследить и взять в плен по просьбе Лучано. Его выследили, а когда пришли, чтобы схватить, оказалось, что Борсалино мертв — кто-то задушил его проволокой для разрезания сыра. Робелло пожал плечами и добавил, что выяснить, чьих рук это дело, не удалось.

Лучано поблагодарил компаньона за хорошую работу, а также выразил надежду, что Робелло пока не пытался установить контакты ни с кем из людей Кароллы, как и было условлено. Он знал, что Робелло пошел на это еще до начала операции.

— Я до этой минуты играл по вашим правилам, — уверенно ответил Робелло. — У меня были парни из Штатов, но я молчал как рыба. Я сделал все, как мы договорились. Странно, что они так быстро вышли на меня.

— Рано или поздно это должно было случиться, — пожал плечами Лучано.

— Ну нет! Вы утверждали: что бы ни случилось, я буду чист, как первый снег. Вы собирались взять вину на себя.

— По-вашему, меня они не допрашивали? Они уверены, что виноват я, Робелло, так что успокойтесь. Нам остается только держать язык за зубами и не дергаться. Я сам разберусь с Комиссией, когда придет время.

— До сих пор это был вынужден делать я! Вы как-то не очень торопитесь. И потом, что это за ерунда с какой-то свадьбой в Нью-Йорке? Я голову готов дать на отсечение, что вы были здесь, в Палермо!

Лучано посмотрел ему прямо в глаза и ничего не ответил. Робелло встревожился:

— Послушайте… — Он чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он располагал доказательствами того, что Лучано никуда не уезжал из Палермо, — его люди следили за ним постоянно. Но он не мог сказать об этом Лучано, потому что тогда партнер обвинил бы его в недоверии.

— Итак, мы оба были в Палермо, и мы оба предоставим этим парням задавать нам вопросы, — сказал Лучано. — Они здесь для того, чтобы найти связь между нами и притянуть вас к этому делу. Так что молчите; стоит вам упомянуть о том, что вы следили за моим домом, как они тут же сделают соответствующие выводы, ясно?

— Да, — кивнул Робелло.

— А еще вам должно быть понятно следующее: вы сильно облажались, мой друг.

Робелло на глазах стал бурым от страха. Заикаясь от волнения, он вымолвил, что честно выполнил свои обязательства по сделке и теперь хочет получить вознаграждение.

— А вознаграждение, сынок, ты получишь тогда, и только тогда, когда Пол Каролла будет мертв. Ради этого мы и заключили сделку. Понятно?

— Я был уверен, что это он взлетел на воздух в машине. Даже газеты так написали, — ответил Робелло, у которого стал заметно дергаться уголок глаза. — Этот парень, должно быть, заговоренный. Где он теперь?

— Это предстоит выяснить тебе, сынок. А сейчас почему бы тебе не забрать своих мордоворотов и не убраться отсюда? И на будущее запомни: если я говорю, чтобы ты приходил один, значит, так и нужно делать. У меня сыновья твоего возраста, я уже не мальчишка. Тебе ничего не стоит замочить пару сотен человек, а я прошу у тебя лишь один труп. Доставь его мне, и, кто знает, может быть, наши деловые отношения продолжатся.

Лучано сильно озадачил молодого дона и решил надавить на него еще:

— Со временем я тебе снова понадоблюсь. А пока запомни: если ты попытаешься установить контакт с кем-нибудь из людей Кароллы, то подпишешь себе этим смертный приговор.

Самообладание Робелло было достойно восхищения. Он сказал только, что выполнит свои обязательства по договору, и вышел. Робелло был напуган до смерти, и Лучано отдавал должное его выдержке.

Когда Робелло и его телохранители проходили мимо клетки, волк оскалил зубы и бросился на железные прутья. У Робелло затряслись поджилки. Его люди видели, как на побледневшем лице Орла выступила испарина. Он действовал слишком поспешно, а теперь приходилось уносить ноги, чтобы не сожрали.

— Вы уверены, что видели Лучано каждый день?

— Да, босс. Он по часам выгуливает свою собаку. Я сам видел. Это сука.

— Что?

— Он называет свою собаку Марией. Она от него ни на шаг не отходит.

Робелло уже принял решение. Если он будет искать Кароллу, то потеряет время. Не лучше ли обезопасить себя от Лучано и уничтожить все возможные доказательства того, что у них были общие дела? Он был хорошим учеником и быстро все усваивал. У Лучано скоро будет возможность в этом убедиться.



Лучано щедро заплатил пожилой паре, жившей на вилле в его отсутствие, так что они смогли открыть маленькую кофейню, о которой мечтали всю жизнь.

Лучано не доверял Робелло, поэтому сразу же вернул на виллу молодой состав охраны, который нес вахту круглосуточно. Все пакеты и посылки, которые приходили на виллу, проверялись; автомобили, въезжающие на территорию, тщательно обыскивались. Лучано понимал, что довел Робелло до точки и что у того могут сдать нервы. Тогда Орел решится нанести удар, тем более что преуспел в обращении с бомбами.

Два дня спустя машина Лучано стояла у ворот виллы «Ривера». Шофера Лучано тоже поменял, и теперь молодой человек полировал крылья «Мерседеса», время от времени поглядывая то на часы, то на дом.

В полумиле от ворот в засаде сидели три человека с полевым биноклем.

— Это новый шофер, — сказал один из них. — Парень, судя по всему, хочет произвести впечатление на хозяина.

Шофер снова взглянул на часы и, открыв правую половину железных ворот, направился к вилле пешком.

— Что, черт побери, происходит? Он уже идет? Но я не слышу, чтобы лаяла собака… Ну пошевеливайся же, сукин сын…

Все трое затаили дыхание, так что каждый слышал собственный пульс.

— Господи, ну где же он? Давай же, выходи…

Никто из них не мог набраться смелости, чтобы выйти из машины и подойти поближе. Они не понимали, что происходит, а один из них так вспотел от напряжения, что то и дело вытирал лоб рукавом пиджака.

— Ладно, у нас есть еще десять минут.

— Хорошо бы ты оказался прав, дружище. Хотелось бы убраться отсюда раньше, чем эта штуковина рванет.

На середине подъездной аллеи шофер свернул вправо, где под огромной, усыпанной ягодами вишней стоял дон Роберто. Он тоже часто смотрел на часы, потому что знал о бомбе и о том времени, когда должен прогреметь взрыв. Лучано тоже быстро учился, как и Робелло.

— Осталось десять минут, да, приятель?

— Да, дон Роберто. Я набросал сверху одеял, как вы приказали.

Лучано улыбнулся, заслышав вой полицейских сирен.

— Они точны, что приятно. Пойдем посмотрим, зрелище будет захватывающее.

Они подошли к воротам и оказались в поле зрения людей Робелло, которые с облегчением вздохнули и расслабились, но только на мгновение, до тех пор, пока не услышали полицейские сирены. Не дожидаясь, когда прогремит взрыв, они бросились наутек. Три полицейские машины тут же перекрыли дорогу, одна блокировала их сзади. Через полминуты все трое лежали лицом вниз на капоте машины с руками на затылке…

Одна из полицейских машин подъехала к воротам. К ней вышел дон Лучано.

— В моем «Мерседесе» под задним сиденьем бомба. Я постараюсь ее обезвредить, и тем не менее не подпускайте своих людей близко.

Лучано подождал, пока вблизи никого не останется. Арестованных тем временем обыскивали. Шофер был рядом с Лучано, когда тот открыл заднюю дверцу своего автомобиля и с величайшей осторожностью достал взрывное устройство. Оно оказалось на редкость грубо сделанным, и Лучано велел шоферу отойти на безопасное расстояние.

Ему потребовалось около минуты, чтобы отсоединить провода. Когда он выпрямился, держа на ладони взрыватель, на лбу у него выступила испарина, но он все же находил в себе силы шутить по поводу того, что в армии выучиваешься тому, что в жизни пригодится.

— Они правильно выбрали время, на которое был заведен часовой механизм, — сказал он офицеру полиции. — Спасибо, что приехали без опоздания. Как видите, бомба сделана непрофессионально. Кто знает, что могло случиться?

Раздался громкий собачий лай, это Мария мчалась к воротам по аллее. Ее заперли на кухне, но ей как-то удалось вырваться на свободу. Она бросилась к Лучано, обиженно визжа и обвиняя его в том, что он забыл об их ежедневной прогулке. Однако его внимание привлекали трое арестованных, которые продолжали оказывать сопротивление полиции. У них не было ни малейшего шанса сбежать, на них давно надели наручники. И все же они пытались убедить полицейских, что произошло какое-то недоразумение, и стремились при этом отойти как можно дальше от ворот.

Из-за поворота на велосипеде выехали две маленькие девочки: одна крутила педали, а другая, вероятно ее сестра, заливалась веселым смехом. Лучано перевел задумчивый взгляд с детей на бандитов, затем на свой «Мерседес»…

Мария выскочила из ворот и запрыгнула на заднее сиденье машины. Лучано вдруг побледнел и закричал девочкам, чтобы они не подъезжали близко к машине. Однако те были заинтересованы тем, что происходит на дороге, и не услышали его. Их отделяло от машины всего несколько ярдов…

Полицейские увидели, как Лучано бросился к детям, и, заподозрив неладное, подступили ближе. В эту минуту взорвалась вторая бомба…

Девочки погибли тотчас же. Пятеро полицейских и один из бандитов скончались от ран в течение получаса. Шоферу Лучано снесло голову дверью «Мерседеса», которую сорвало с петель.



Грациелла Лучано находилась в церкви, когда взорвалась бомба. К тому времени, когда она возвращалась домой, на улице остались лишь осколки стекла да груда искореженного железа. Останки «Мерседеса» дона Роберто уже погрузили на трейлер и увезли. Одна створка чугунных ворот покосилась, несколько прутьев решетки прогнулось. Шофер затормозил, и не успела Грациелла спросить, что стряслось, как ее заверили в том, что дон Лучано цел и невредим.

В гостиной ее ждал Марио Домино, а не Роберто. Он обнял ее и усадил в кресло, после чего рассказал о случившемся и по возможности успокоил. Мужа она не видела до самого вечера, а вернувшись, он постарался убедить ее — как и Домино, — что произошел несчастный случай и повода для беспокойства нет. Однако облегчение от мысли, что Роберто не пострадал, внезапно обернулось в сердце Грациеллы злостью.

— Кто-то пытался убить тебя, а ты говоришь, что это несчастный случай? Почему? Кто желает твоей смерти?

— Они просчитались, мамочка!

— Просчитались! Но ведь они могут попытаться сделать это еще раз!

Он покачал головой и принялся расстегивать залитую кровью сорочку. Он плохо справлялся с пуговицами, поскольку рука у него была забинтована. Грациелла подошла к нему и коснулась побуревшего пятна крови на белоснежном шелке. Лучано обнял ее.

— Все скоро кончится. Ты нужна мне сейчас больше, чем когда бы то ни было. Это не моя кровь, но она на моей совести. Да простит меня бог!

О подробностях покушения на мужа Грациелла узнала из газет. Лучано больше не заводил об этом речь. Однако Грациелла заметила, что он удвоил охрану виллы, отчего их дом стал еще больше походить на тюрьму. Ей было невдомек, что до тех пор, пока Энтони Робелло жив, ее мужу угрожает смертельная опасность.

Дона Роберто Лучано прозвали «героем бойни на „Ривере“». Газетные заголовки кричали о том, что ветеран войны собственноручно обезвредил одну бомбу и рисковал жизнью, чтобы спасти погибших сестер Пиоти. Двое оставшихся в живых бандитов не признались, кто подложил бомбы в машину дона, но они были людьми Робелло.

Вдовы погибших полицейских получили щедрое вспомоществование от Лучано. Он лично навестил родителей девочек, и, хотя ничто не могло вернуть им дочерей, его присутствие придало им сил пережить горе. Лучано полностью оплатил похороны и, кроме того, устроил родителям поездку на Капри на месяц, а также снабдил начальным капиталом для того, чтобы они могли открыть свой ресторанчик.



Энтони Робелло считали живым покойником. Комиссия расценила его покушение на Лучано как косвенное признание вины. Каролла тоже с этим согласился и, хотя ему запретили появляться в Палермо, приехал туда, чтобы повидать Лучано, заверить его в своей доброй воле и положить конец их вендетте.

С четырьмя телохранителями, одетыми в полицейскую форму, Каролла явился к Робелло, который с момента взрыва на вилле «Ривера» не выходил из дома. Робелло был напуган до смерти и попытался убедить полицию в том, что его обвинили несправедливо. Он дрожал всем телом и заикаясь вымолвил, что готов откупиться и что не пожалеет ничего ради того, чтобы спасти свою жизнь. Робелло сделал ошибку, не удостоверившись в том, что полицейские настоящие. Каролла немного отстал, пропустив их вперед себя в гостиную.

— Меня зовут Пол Каролла, — сказал он, входя в комнату. — Как главе семьи вам предоставляется честь увидеть того, кто приведет приговор Комиссии в исполнение…

Каролла не стал выслушивать униженные мольбы о пощаде. Он всадил в Робелло шесть пуль и стал молча наблюдать, как его тело сотрясают предсмертные судороги, а белая рубашка на глазах становится красной.

— По-твоему, лучше жить грязным ублюдком, чем умереть джентльменом, а? — усмехнулся Каролла, переворачивая труп Робелло лицом вверх.

Он достал из кармана смокинга Робелло носовой платок с монограммой, после чего отрезал безымянный палец с его правой руки, на котором было кольцо, и вытер лезвие ножа о труп. Отрезанный палец он аккуратно завернул в платок.



Тела Энтони Робелло так и не нашли. Когда экономка вызвала полицию, обнаружив пятна крови на ковре в гостиной, предположили, что здесь произошло убийство и что жертвой, по всей видимости, был сам Робелло. Дом обыскали, но отыскали лишь детали для изготовления взрывных устройств, в том числе детонаторы, полностью идентичные тому, который Лучано извлек из бомбы, подложенной в его машину. Шеф полиции официально заявил, что сомнений в связи Робелло с «бойней на „Ривере“» больше не существует.

Двое арестованных возле дома Лучано не дожили до суда: одного нашли в ванной с перерезанным горлом, второй повесился в камере. Война, как казалось, закончилась.



Грациелла Лучано взяла у охранника пакет и постучалась в кабинет к мужу, чтобы передать его. Он вздохнул, отрываясь от бумаг, и снял с уставших, воспаленных глаз очки, которые стал носить совсем недавно.

— Что там?

— Не знаю. Охранник сказал, что это личное послание от Пола Кароллы.

Лучано пригладил волосы и подождал, пока жена выйдет. Только потом он вскрыл конверт, в котором оказалась записка.


«Я посылаю тебе второе кольцо с глубоким сожалением о том, что мы так давно перестали быть братьями. Прошу принять от меня этот скромный подарок в надежде на то, что мы когда-нибудь снова будем друзьями».


Внизу стояла витиеватая подпись Кароллы. Лучано отложил записку и с отвращением вытащил из пакета бурый от крови носовой платок. То, что лежало внутри, напоминало скорее коготь, чем человеческий палец. Орел, без сомнения, нашел свою смерть. Лучано все еще был волком, правда, старым и уставшим от жизни, но с достаточно крепкими зубами, чтобы вцепиться в добычу мертвой хваткой. Однако эта победа не принесла ему удовлетворения, разве что немного потешила самолюбие. Теперь Каролла предлагал ему перемирие, и Лучано решил для видимости принять его. Они оба отвернулись от Организации, стали одиночками, но наступит день, когда он заставит Кароллу заплатить за все. И плата эта будет высока.

Глава 10

Никто так и не узнал, что случилось с внебрачным ребенком Майкла и Софии, которого отдали на воспитание спустя шесть месяцев после того, как мать его бросила. Первые годы его жизни остались тайной для всех. Пять или шесть лет спустя полиция во время облавы поймала в доках Палермо шайку беспризорников. Самый младший из них был истощен, в его грязных и нечесаных волосах кишели вши. Он плохо говорил и не мог назвать свое имя, однако давно был профессиональным вором. Больше всего он напоминал звереныша: он покусал и исцарапал полицейских, когда те сажали его в машину.

Полицейский решил, что золотой медальон, который тот носил на шее, украден, и хотел отобрать его. Мальчишка изловчился и засунул медальон в рот, а когда к нему попытались применить силу, проглотил его. Его отвезли в ближайший лазарет, где сдали с рук на руки медсестрам.

Тело мальчика было покрыто шрамами, глубокими царапинами, а на локтях и коленях зияли открытые гноящиеся раны. Проглоченный медальон мог вызвать непроходимость, поэтому ему сделали рентген. На снимках высветилось не только сердечко на золотой цепочке. Оказалось, что у мальчика сломаны три ребра, неправильно срослась рука после застарелого перелома, а также есть трещина в черепной коробке. Кроме того, в результате жестоких избиений у него была разорвана селезенка. Более серьезное обследование показало также, что он неоднократно подвергался сексуальному насилию.



Отец Анджело не сразу согласился взять мальчика, но из сострадания к его плачевному состоянию решил установить для него испытательный срок. Таким образом, безымянный мальчик с обритой наголо головой и испуганными глазами оказался в приюте для сирот при монастыре Святого Сердца.

Он сам забрал мальчика из госпиталя вместе с узелком одежды, купленной за счет благотворительной организации: пара ботинок, запасная рубашка и брюки из грубой холстины. Ребенок не захотел, чтобы священник в черной сутане нес его вещи, и сам тащил узелок, держась чуть поодаль от чужого человека. Одна рука у него все еще была в гипсе, колени перевязаны, но волосы на голове уже стали понемногу отрастать. Он с трудом передвигал ноги в ботинках, которые были ему велики на два размера.

Они сели на поезд, направляющийся на северо-запад Сицилии. Приют находился в шестидесяти милях от Палермо. Мальчик всю дорогу молчал, уставившись в окно. Когда отец Анджело предложил ему перекусить и протянул кусок курицы и хлеб, он схватил еду и, забившись в угол, стал, давясь, запихивать ее в рот в страхе, что отнимут.



Городок Эриче был некогда хорошо известен, особенно среди моряков, бороздивших Средиземное море. Когда-то люди стекались в это место поклонения вселенской богине Любви со всей Сицилии. Обнесенный каменной стеной город находился всего в миле от побережья и напоминал настоящую цитадель, сохранившую атмосферу Средневековья.

Поездка на такси доставила мальчику массу острых ощущений, поскольку дорога была крутой, со множеством виражей по краю обрыва. Когда он увидел городские стены, его обуял страх, и он прижался к отцу Анджело, решив, что его везут в тюрьму. Это искреннее проявление детской беспомощности тронуло отца Анджело.

Их встретил толстый монах с повозкой, в которую был запряжен осел. На ней они и проделали последнюю часть пути. Мальчик крепко держался за руку отца Анджело до тех пор, пока они не прибыли в монастырь.

Мальчик оказался в спальне с рядами аккуратно застеленных кроватей. Ближайшую к двери отвели ему.

— Теперь ты будешь спать здесь. А вот твоя тумбочка для личных вещей…

Ребенок не двигался, словно ноги его приросли к полу. Отец Анджело похлопал по кровати, приглашая его присесть. Но мальчик в страхе попятился.

— Ты будешь здесь спать, — терпеливо повторил священник. — У тебя будет много друзей. Я тебя скоро с ними познакомлю. А сейчас мы пройдем по монастырю, и я покажу, где ты будешь обедать и заниматься. Ты умеешь играть в футбол?

Мальчик ничего не ответил, его лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

Панический ужас отразился на его лице, когда они вошли под гулкие своды классной комнаты, где было полно мальчишек, которые зашумели, но тут же притихли при появлении отца Анджело. Он сообщил, что их новый товарищ приступит к занятиям со следующего дня. Мальчик при этом прижался спиной к двери и затравленно озирался.

Затем они зашли в трапезную, где столы были накрыты для чая. Брат Томас, добродушный толстый монах, ласково улыбнулся новичку, но получил в ответ лишь надменный взгляд, чему невероятно удивился.

— Ну-с, кто у нас тут? Ты еще совсем крошка! Так как же тебя звать, а?

Отец Анджело погладил его по голове и сообщил, что имени у малыша, судя по всему, нет, так что им придется самим как-нибудь назвать его. Брат Томас понимающе кивнул и сказал:

— Надо подумать. Какое бы имя выбрать для такого симпатичного мальчугана? Как насчет Артура? У нас ведь еще нет Артура, правда, святой отец? Ты хочешь быть Артуром?

Мальчик попятился, и отец Анджело повел его в маленькую часовню. Тут было темно и холодно. Перед рядами деревянных скамеек возвышался алтарь, покрытый красным шелком; две свечи в золотых подсвечниках освещали распятие. Высоко над алтарем висела икона Богоматери с Младенцем. Отец Анджело перекрестился и собирался опуститься на колени, когда мальчик вдруг закричал. Его лицо исказилось от ужаса, и он бросился бежать прочь от темных ликов на стенах, не разбирая дороги. Он не понимал, где находится выход, и стал биться о стены, не обращая внимания на боль, которую причинял себе, ударяя загипсованную руку.

Когда отец Анджело наконец поймал его, он тяжело дышал и скрежетал зубами. Опустившись перед ним на колени, священник протянул руку и погладил его по голове. От первого прикосновения мальчик вздрогнул и по-звериному огрызнулся, но быстро успокоился и затих. Отец Анджело взял его на руки и отнес в свой кабинет, где усадил в кресло — единственное комфортабельное место для сидения во всем монастыре.

Сам он сел за письменный стол и, подперев щеку кулаком, стал разглядывать мальчика. Возможно, на этот раз он взял на себя слишком много, но, видимо, богу угодно, чтобы здесь это неприкаянное создание обрело дом.

С другой стороны, было очевидно, что этот ребенок потребует особой заботы, а также много сил и времени, которыми отец Анджело не располагал. Монастырю приходилось самостоятельно обеспечивать себя и пятнадцать сирот, находящихся на его попечении. Причем детей надо было не только прокормить, одеть и обуть, но и дать им образование. При монастыре имелись сыроварня и пекарня, кроме того, два клочка земли, которые надо было засевать зерновыми и вовремя убирать урожай. В остальном монастырская братия и их питомцы зависели от частной благотворительности. Десять монахов работали по пятнадцать часов в день только для того, чтобы прокормить себя. Денег катастрофически не хватало, а крыша в часовне протекала уже не первый год. Сейчас лето, но к зиме необходимо найти средства для ремонта отопительной системы: старые котлы вряд ли выдержат еще один сезон.

В глубокой задумчивости отец Анджело стал перебирать бумаги на столе. Он наткнулся на интересное письмо с просьбой принять на содержание неизлечимо больного мальчика, которому осталось совсем недолго жить.

Он стал читать дальше: в случае согласия взять на попечение Джорджио Кароллу монастырь получит крупную сумму, которая будет лишь первым взносом. Указанная в письме сумма потрясла его: на эти деньги можно было провести ремонтные работы во всем монастыре. В тот момент, когда финансовые проблемы казались абсолютно неразрешимыми, им послано избавление, как дар самого господа. Отец Анджело закрыл глаза и вознес небу молитву благодарности.

Он не слышал, как мальчик зашевелился в кресле, а когда открыл глаза, то встретился с ним взглядом. Малыш подошел к столу, но он был такого маленького роста, что его макушка едва виднелась из-за края стола.

— Меня зовут Лука, — необычно глухим, грудным голосом вымолвил малыш, чем привел отца Анджело в шоковое состояние. Он с трудом произносил звуки, выговаривая каждый слог медленно и неуверенно.

— Хорошо, значит, мы станем называть тебя Лука, — подавив волнение, ответил отец Анджело.



Лука требовал больше внимания и времени, чем любой другой воспитанник в приюте. Несколько недель упорного труда ушло на то, чтобы научить его есть по-человечески. Он норовил набить едой карманы или спрятать что-нибудь в матрасе на своей кровати, а иногда объедался впрок до полуобморочного состояния. Время шло, и некоторые монахи стали терять терпение, считая, что его выходки нельзя оставлять безнаказанными. Лука не только воровал еду, но и копался в тумбочках других мальчиков, ломал их пеналы и крал личные вещи. Если его ловили с поличным, он лишь равнодушно пожимал плечами.

Лука категорически отказывался пойти в церковь, сколько его ни уговаривали. Отец Анджело приложил все силы убеждения, какими обладал, и даже попытался применить физическую, чтобы ввести мальчика в дверь часовни, однако тот впал в настоящее исступление, кричал и кусался. В тех редких случаях, когда он заговаривал о чем-нибудь, окружающим хотелось провалиться сквозь землю от стыда, поскольку его речь представляла собой поток ругательств и непристойностей. То, какое впечатление это производило на всех, лишь воодушевляло Луку. Ему было не больше шести лет, но отец Анджело уже начал сомневаться, что им удастся продержать этого ребенка у себя в течение испытательного периода.

Волосы у Луки давно отросли; их мыли каждую неделю и ежедневно расчесывали — это входило в обязанности дежурного монаха. Гипс с его руки сняли; он быстро набрал вес, хотя и остался таким же щуплым. Никто не мог понять, почему он не поправляется, если ест за троих.

На уроках он занимался хуже самых маленьких. Ему быстро наскучило учиться, и он стал мешать на занятиях другим. Лука не ведал страха и готов был броситься в драку по любому поводу вне зависимости от возраста или размера противника. За шесть месяцев жизни в монастыре Лука приобрел огромное влияние среди сверстников, и отец Анджело решил предпринять последнюю попытку договориться с мальчиком. И вот теперь Лука сидел на стуле в его кабинете, болтая ногами и притворяясь, что слушает. Он был еще слишком мал и не доставал ногами до пола.

— Ты по-прежнему крадешь у своих братьев, а это грех. Ты все еще ешь как животное, хотя тебе не один раз объясняли, как пользоваться столовыми приборами. И я отказываюсь оправдывать тебя только потому, что ты еще маленький. Мы и без того всегда помним об этом и принимаем в расчет твой возраст…

Лука тяжело вздохнул и уставился в окно. На его ангельски невинном лице блуждала лукавая улыбка.

— Ты слушаешь меня, Лука? — Мальчик равнодушно кивнул, и отец Анджело продолжил: — Смотри, пожалуйста, на меня, когда я с тобой разговариваю.

Лука обратил на него свои голубые сияющие глаза и улыбнулся, отец Анджело встал из-за стола и стал прохаживаться по комнате.

— Ты отказался пойти в часовню к заутрене. Бог знает, сколько мучился с тобой брат Томас, а ты набросился на него и покусал. И он не единственный, кто терпел от тебя побои и надругательства… Ты находишь это смешным, малыш? Почему ты улыбаешься?

— Я непослушный мальчик, непослушный мальчик… Лука плохой мальчик, ты можешь наказать Луку за то, что он плохой.

Отец Анджело в ужасе наблюдал за тем, как Лука поднялся, спустил штаны и, перегнувшись через спинку стула, подставил ему голый зад. После чего он обеими руками раздвинул ягодицы… Анджело затошнило, он схватил шаль, висевшую на спинке стула, и накрыл ею мальчика. Лука обернулся к нему, в его глазах застыл ужас. Ангельские черты исказила дьявольская злоба.

— О господи… — Отец Анджело взял его на руки и прижал к груди. Ему хотелось плакать. — Благословенная Матерь Божья… — Он укачивал малыша, как младенца, и ласково гладил по голове.

Все увещевания и сетования, с которыми он обращался к Луке, были позабыты. Он поднес мальчика на руках к окну и стал смотреть вдаль, на заливные луга.

— Лука, никто больше не будет наказывать тебя так. Это все в прошлом и не повторится. Об этом надо забыть. Тот, кто поступал так с тобой, плохой человек, дьявол. Мы не обидим тебя, будем о тебе заботиться. Мы хотим, чтобы ты остался с нами, но тебе надо стать хорошим мальчиком.

Слезы хлынули из глаз Луки, и он уткнулся в плечо отца Анджело.

— Лука будет хорошим мальчиком, не отсылайте Луку обратно, — прошептал он, всхлипывая.



После вечерней молитвы отец Анджело поднялся в спальню мальчиков. Он остановился возле кровати Луки; мальчик лежал неподвижно с закрытыми глазами. Тень от его ресниц бархатистым полумесяцем падала на щеки. Белокурые кудрявые волосы, разметавшиеся по подушке, придавали ему еще большее сходство с ангелом. Отец Анджело склонился над ним и прошептал:

— Я знаю, что ты не спишь, открой глаза. У меня есть кое-что для тебя… из больницы в Палермо.