— Я мог бы освободить тебя, — медленно произнес киммериец. — Да, я мог бы вернуть тебе свободу, но каков будет выкуп? Что ты предложишь взамен, мясная туша?

Великан шумно вздохнул; цепь натянулась, но выдержала.

— Что может предложить Шапшум такой козявке? Только одно: Шапшум начнет есть козявку не с ног, а с головы, избавив от лишних мучений.

— Наглец! — прошипел Рана Риорда где-то над ухом Конана. — Прикончи его! Прикончи, и я напьюсь крови!

— Остынь! Он ведь не может сопротивляться, верно? Зачем тебе кровь, взятая не в бою?

Призрак умолк; этот довод был неотразим.

Великан с подозрением уставился на Конана.

— С кем ты толкуешь? Что-то я плохо тебя слышу.

— С приятелем, — сообщил Конан. — Есть тут у меня приятель, которому не терпится добраться до твоей шкуры, — он покачал секиру, и огненно-алые отблески пламени метнулись по серебристому лезвию.

— Не думаю, что твой приятель перерубит цепи Шапшума, — сказал великан, и его физиономия сложилась в хитровато-выжидательную гримасу. — Цепь зачарована, иначе Шапшум сам справился бы с ней. Но стигийское колдовство... О! — он закатил маленькие глазки. — Сильное колдовство! С таким никому не совладать! Тем более тебе! Даже с помощью твоего блестящего топорика.

\"Ну, сейчас я собью с тебя спесь\", — подумал Конан. Он принялся неторопливо прохаживаться у ног гиганта, осматривая его со всех сторон, особенно ниже пояса.

— Раз ты скупишься на выкуп, зачем мне рубить твою цепь? Можно рубануть и чего другое... — тут киммериец покосился на заросший темным волосом пах и сообщил: — Я ведь, знаешь ли, тоже голоден.

— Люди кутрубов не едят, — ответствовал Шапшум, начиная с опаской поглядывать на топор. — Но кутрубы едят людей.

\"Кутруб! — Конан мысленно поздравил себя с удачей. — Значит, эта образина умеет летать, как и положено всякому порядочному кутрубу или гулю! И хоть выглядит он не слишком поворотливым, но к утру доберется до Иранистана. Возможно, и до самой Вендии!\"

Вслух же киммериец сказал:

— Ты сильно ошибаешься насчет людей, мохнатый боров. Люди, видишь ли, бывают разные: одни не едят кутрубов, а другие совсем не прочь полакомиться. — Он резко махнул секирой, срезав пучок бурых волос. — Как ты думаешь, откуда мне лучше начать?

Стальной полумесяц вновь свистнул, заставив гиганта опасливо втянуть живот. Теперь на его грубом лице появилась обиженная мина, словно козявка, мельтешившая у колен Шапшума, обманула его ожидания.

За спиной киммерийца раздался яростный шепот невидимого духа:

— Долго же ты с ним толкуешь, потомок Гидаллы! Клянусь Древними Богами, этот бурдюк с кровью мне уже надоел. Руби-ка цепи, а как бросится, руби по ногам! И кончай с ним!

— Во имя Крома, прикуси язык! Я сам знаю, кого и когда рубить! — рявкнул Конан и, повернувшись к Шапшуму, пояснил: — Приятель меня торопит. Не терпится ему поглядеть, какого цвета у тебя кишки... Ну, может, сделаем так, — он взлохматил густые черные волосы, задумчиво посматривая на великана, — ты не будешь меня есть, и я тебя не трону. Согласен?

— А цепь? — пробурчал Шапшум. — Цепь разобьешь?

— Может, и разобью. Но ты говорил, что она заколдована?

Гуль тряхнул огромной головой.

— Да! Сильные чары! Очень сильные!

— Тебе не справиться, так?

В ответ раздался тяжкий вздох, словно ветер прошумел по дремучему лесу.

— Вот видишь, — сказал Конан, — тебе цепи порвать не под силу. И простым топором их не разбить, верно? Но в моей секире больше магии, чем в головах и задницах всех стигийских колдунов со времен древнего Потопа. Ты, падаль, сам убедишься, когда я разрублю цепь! И знаешь, что будет после этого? Ну-ка, пошевели мозгами!

Великан оскалил клыки.

— Шапшум не станет тебя есть. Лучше он съест черную козявку, что наложила чары на цепь! Так?

— Не угадал. — Киммериец резким и сильным ударом рассек железное звено, освободив запястье великана. Рана Риорда, коснувшись зачарованной цепи, высекла сноп синеватых искр, и Шапшум с испуганным ревом попытался отпрянуть в сторону. На губах Конана мелькнула довольная улыбка. Ткнув кутруба концом топорища в отвислый живот, он сказал:

— Так и быть, я тебя освобожу, но ты, мешок с дерьмом Нергала, будешь мне повиноваться! Будешь служить, как пес хозяину — верно, преданно и без обмана! А не то... — он поднял секиру, погрозил. — Если уж мой топор справился с заколдованной цепью, как ты думаешь, что он сделает с тобой? — Рана Риорда снова свистнула, и еще один клок бурой шерсти закружился в воздухе.

— А долгая ли будет служба, хозяин? — с печалью в голосе поинтересовался Шапшум. Похоже, он уверился в неодолимой мощи пришельца с топором и выглядел теперь совсем смиренным.

— Недолгая. Отвезешь меня с приятелем в Иранистан и вернешься сюда. Тут перво-наперво выследи жреца и прикончи его — да поторопись, не то, клянусь Кромом, он опять наложит на тебя чары! Ну, а после... после можешь заняться остальными. И чтоб ни единой живой души в этой крысоловке не осталось, понял? — грозно нахмурившись, Конан потряс топором. — Как, годится тебе такая служба?

При упоминании о живых душах кутруб явно повеселел.

— Годится! Годится, хозяин! Не успеют погаснуть звезды, как я домчу тебя в Иранистан - те места мне знакомы. А ты уж постарайся с цепью... Да еще - как я вылезу отсюда? Дверь-то маленькая, а стены толстые... Я бы с ними справился, но только чего-нибудь перекусив. Маг, проклятая козявка, держал меня впроголодь...

— О стенах, — молвил Конан, замахиваясь секирой, — забота не твоя.

* * *

Когда они поднялись в ночное небо, усеянное яркими звездами, Рорта недовольно забубнил Конану в ухо:

— Ты обещал мне жреца! Ты обещал мне море крови, а отдал всего четверых! Ты обещал мне всю стигийскую нечисть в крепости, а теперь их сожрет этот волосатый бурдюк! И его ты не позволил тронуть! Почему, потомок Гидаллы?

Киммериец сплюнул вниз, где, озаренный лунным светом, высился на речном берегу древний семибашенный Файон. В его дворе и на стенах суматошно мелькали, метались факелы — видно, грохот камней, сыпавшихся градом под ударами секиры, поднял на ноги весь гарнизон. Конан представил, что будет твориться в стигийской цитадели, когда на нее налетит Шапшум, и мстительно ухмыльнулся. Жаль, не удастся поглядеть на это зрелище!

Он покрепче стиснул коленями мощную шею кутруба, намотал на левый кулак прядь грубых волос, а правую руку запустил в суму. Нашарив сухарь, поднес ко рту и захрустел, жмурясь от наслаждения. После двухдневного поста черный солдатский хлеб казался вкуснее туранских орехов в меду и изысканных блюд со стола чернокожих владык Кешана и Пунта.

— Жрец! Ты обещал мне жреца! — клекотал призрак. — И крови!

Успокаивающим жестом Конан коснулся холодного лезвия секиры, торчавшего над плечом. Оставить бы ее себе, подумал он, а духа потерять где-нибудь по дороге... слишком уж назойлив и кровожаден... Но то были пустые мечты; без своего магического \"я\" Рана Риорда превратилась бы в обычный топор — большой, из превосходной стали, но без капли волшебства.

— Кажется, ты спешил на юго-восток? — произнес киммериец. — Мы и отправились туда — причем с такой скоростью, что к рассвету проделаем путь, который занял бы двадцать дневных переходов. Чем же ты недоволен? Или мне надо было раздразнить кутруба, прикончить его, а потом двадцать дней тащиться по пустыне и горам? Будь же благоразумен, Рорта! Что ж до крови, то в Иранистане ее можно пролить не меньше, чем в Стигии.

— Я хочу стигийской крови! — прохрипел призрак.

Конан вздохнул.

— Похоже, Отец Гидалла дал тебе больше силы, чем разума. Чем стигийская кровь лучше иранистанской?

— Стигийцы замуровали меня в каменном гробу! Я должен отомстить!

— И меня они тоже бросили в темницу. И я бы хотел отомстить! Но стоит ли из-за этого терять удобный случай? — киммериец стукнул кулаком по могучему загривку Шамшума. — Этот зубастый бурдюк куда резвей туранского жеребца, а шея у него удобнее, чем верблюжий горб. К тому же он вернется в Файон и отомстит не хуже нас с тобой. Будь спокоен!

— Я хочу отомстить сам! — упорствовал Рорта. — Ты просидел в темнице два дня, а я — целый век! Много веков! Тысячу лет!

— Ты — из железа и колдовских чар, а я — из костей и мяса, — сказал Конан. — Твой век — что мой день, а потому перестань ныть, и давай-ка потолкуем о вещах более интересных. Ты говорил, что отслужишь мне, коли мы доберемся до наследников Гидаллы. Я хочу знать, как?

— Увидишь, — неопределенно пообещал дух.

Киммериец вытянул ноги, уперевшись босыми ступнями в огромные уши Шапшума. Кутруб был слишком занят, чтобы обратить на это внимание; его раскинутые в стороны руки слегка покачивались, воздух со свистом клокотал в груди. Похоже, он сильно торопился — не столько в Иранистан, сколько обратно в Файонскую цитадель, на завтрак. \"Нас тут трое должников, — промелькнуло в голове у Конана, — но лишь один расплатится со стигийцами за постой и гостеприимство. Надеюсь, он предложит хорошую цену\".

Незаметно киммериец задремал. Покачиваясь на плечах кутруба, он мчался над безжизненной пустыней, но снилось ему, что вокруг раскинулся океан, а качается под ним палуба корабля, стремительной \"Тигрицы\", грозы Черного Побережья. Она птицей летела по синим и ласковым водам, неслась прямо к солнцу, к светлому оку Митры, сиявшему в лазурных небесах, и белая пена вскипала вдоль бортов. Скрипели в уключинах весла, ветер раздувал паруса, покрикивали чернокожие моряки, а с высокой резной кормы нежно улыбалась Конану красавица Белит.

Глава 5

Крушение Рана Риорды


Пробил час, Великое Равновесие было нарушено, и следом за этим чудовищные бедствия потрясли мир. Ушла на дно океана Атлантида, другие же земли поднялись, слившись с берегами Турана; в центре материка рухнули горы, и оставшиеся на их месте впадины заполнила вода. Всюду задымились вулканы, страшные землетрясения обратили в руины богатые города, потоки огненной лавы сожгли поля и фруктовые рощи. Многим не удалось пережить ту древнюю катастрофу, но варварам повезло больше, чем цивилизованным народам. Острова пиктов погибли, однако их поселения на южной валузийской границе почти не пострадали. Сохранились и материковые колонии атлантов; сюда, покинув гибнущую родину, шли сотни кораблей с людьми, надеявшимися спастись в восточных землях от гнева богов.
Альмаденские Скрижали, Плита II, строки 1-12


Боги хранили Равновесие Мира. Все боги, и темные, и светлые, ибо в ином случае воцарившийся хаос мог поглотить и тех, и других. Случалось, боги свирепо бились друг с другом, а враждовали они постоянно — ведь невозможен союз и согласие сил света и тьмы, добра и зла, творения и разрушения, любви и ненависти. Но битвы те, борьба и вражда были присущи миру испокон веков, ибо не может быть света без тьмы и добра без зла. Сражались боги, темные и светлые, но Равновесия не нарушали; и даже, в промежутках меж своими боями, старались поддержать его, укрепляя по мере сил земную твердь и хрустальный купол небес. Один, сотворив исполинов невиданной мощи, подпирал их плечами горные хребты; другой гигантским змеем обвивался вокруг мира, противоборствуя огню, распиравшему его изнутри; третий выплескивал в океан потоки лавы — застывая, они превращались в прочные основания островов и континентов; четвертый же плел частую сеть из звездных лучей, чтоб огромные глыбы камня и льда, кружившие в пространстве, не упали на землю и не раскололи ее диск до самого предвечного пламени.

Но и боги ошибаются!

Быть может, дрогнул один из исполинов, поддерживающих земной круг; покачнулся, не вынеся тяжести гор и скал, равнин и лесов, и бесчисленных тварей, обитавших в них, и городов, каменных стен и башен, что нагромоздили люди. Дрогнул исполин, треснула земля, океан прихлынул к восточным материкам, отхлынул от западных, рухнули горные хребты, рассыпались в прах прибрежные утесы, взревели, пробуждаясь, вулканы...

Быть может, гигантский змей не удержал внутренний огонь, и чудовищные языка пламени вырвались из бездны, сожгли леса, испарили моря и озера, расплавили камень на океанском дне. И начали погружаться в кипящую воду острова и континенты, стали раскалываться на части, и каждая из них существовала теперь сама по себе: одни канули в огненную пропасть, другие, встав ребром, превратились в горы. А потом рухнули, уничтожив все живое каменным градом...

Быть может, перестаралось божество, игравшее с расплавленной багровой лавой. Хлынули ее потоки из жерл сотен и сотен огнедышащих гор, взмыли в небеса столбы черного дыма, застлали солнце, звезды и луну, и наступила ночь. Беззвездная ночь, ночь без светил, во тьме которой метались четыре ветра, южный и северный, западный и восточный; все — одинаково обжигающие, палящие, жаркие. И пели те ветры похоронную песнь и над погружавшейся в море землей атлантов, и над островами пиктов, их врагов...

Быть может, сеть из звездных лучей оказалась непрочной, и некая глыба из мировых пространств, прорвав ее, свалилась на землю, ударила так, как бьет острие копья, ломая кости и пронзая плоть. От того удара всколыхнулся океан и пошел войной на сушу, гоня друг за другом огромные волны, слизывая почву с лесами и травами, разрушая горы, обращая в руины города, прорываясь руслами рек в середину просторных континентов. И там, где высились горные пики, расплескались моря; там, где была степь, поднялись прибрежные утесы; там, где зеленели леса, легли безжизненные пески пустыни. А благословенная Атлантида и острова пиктов, лежавшие в Западном океане, и вовсе исчезли с лица мира.

Так ли то было или иначе, но Великая Катастрофа свершилась; воды Первого Потопа скрыли то, что надлежало скрыть, разрушили то, что полагалось разрушить. Рухнула мощь великих древних держав, исчезли их города и сами их род и племя, но люди сохранились — из тех, обитавших на обширном Туранском материке, кто сумел избежать гибели в бушующих водах рек и в огненных потоках лавы, кто не попал под тяжкий камнепад и тучи горячего пепла, кто не провалился в трещины, не сгорел, не утонул, не задохнулся. Но не только на огромном континенте Турана спаслись остатки человечества допотопной эры; был еще и материк в южных морях, называемый Му и населенный неведомой людям расой. Были еще и корабли; большинство из них разбились о скалы либо исчезли в разгневанном океане, но немногие смогли удержаться на плаву и, когда ярость стихий пошла на убыль, добрались до берега.

* * *

Когда грянул час Великой Катастрофы, Рана Риорда, Небесная Секира, находилась на вершине Айи, в святилище, что было построено там после смерти Отца Гидаллы, пророка и прародителя. Лежала Рана Риорда на алтаре из белого камня, вырезанного в форме большой колыбели, и дремала, объятая сном. Лезвие ее пропиталось кровью тысяч и тысяч погибших, и дух ее насытился на многие годы вперед; и не было нужды везти ее на восточный материк для новых битв, ибо там давно уже процветала могучая держава атлантов, поглотившая лучшие земли древних туранских королевств. Пикты, правда, не были окончательно усмирены, но даже этот упрямый народ не рисковал поднять оружие на Сынов Ветра и Моря; воины в волчьих мехах, с каменными топорами и копьями, лишь изредка тревожили границы новой могущественной империи потомков Гидаллы. И потому Рана Риорда могла отдохнуть.

Но вещий дар ее не спал, и за несколько лун до Катастрофы узрели ее хранители странные картины, мелькавшие на серебристом лезвии огромного топора. Видели они жуткий пожар, охвативший леса и степи; видели высокую волну, что надвигалась на берег из океанских глубин; видели вулканы с темными шапками дыма, выплескивающие багровую лаву; видели рухнувшие горы и землю, покрытую трещинами, из коих били фонтаны огня; видели, наконец, безбрежные воды на том месте, где лежала благословенная Атлантида.

И когда властителю ее было сказано об этих страшных предзнаменованиях, повелел он строить корабли и плыть на восток, в завоеванные туранские земли, а также на запад, где тоже лежал обширный и плодородный континент. О нем Сыны Четырех Ветров знали немногое, но надеялись узнать больше; а узнав — покорить. И долгие дни плыли суда от берегов Атлантиды на восход и закат солнца, возвращались обратно и вновь уходили, груженые людьми, скотом, зерном, металлами и всем, что можно сделать из металла. Ибо скот и зерно были нужны людям для пропитания, металл же давал им могущество и силу: клинки и серпы, плуги и топоры, молоты и якоря, чаши и блюда, украшения вельмож и пряжки на одежде простолюдинов — все, все это делали из металла, из жаркого золота и бледно-сияющего орихалка, из красной меди и прочной бронзы, из темного железа и гибкой стали.

Уходили корабли атлантов, но не могли увезти они всех богатств родной их земли — ни гор ее и равнин, ни щедрых полей и масличных рощ, ни виноградников, ни жилищ, храмов и крепостей, ни рудных залежей и копей, ни рассветов ее и закатов, ни дневного щедрого тепла, ни ночной прохлады. И потому некоторые из жителей оставались в домах своих: одни не верили мрачным пророчествам Рана Риорды, другие верили, но предпочитали погибнуть у своего порога, рядом с могилами предков. И властитель Атлантиды их не неволил: кто желал остаться, тот оставался.

Пришла грозная пора, наступил день божьего гнева — или божьего попущения? Впрочем, люди не задумывались над тем, ярость ли богов или их небрежность сотрясает землю; всяк в ужасе и страхе бежал куда-то, гонимый жаркими ветрами, подобный неразумной твари, ища убежища, спасения и тихого места, коего не было в тот миг нигде в мире. Сверкали молнии, гремел гром, ревели воды и пламя, рушились горы, и смерть смыкала черные крылья над теми, кто оставался на зыбкой земле.

От берегов же Атлантиды отплывали последние корабли, и судов, что направлялись в этот страшный час к востоку, было немалое число — половина тысячи или больше. Семьдесят из них двинулись в путь от подножия скалистой Айи, что стояла на оконечности атлантического материка, и везли те суда мужей и жен рода Южного Ветра, людей чистой крови, прямых потомков Кователя Гидаллы. Старшим же среди них являлся Таванна, хранитель Рана Риорды. И Небесная Секира была на корабле его, обернутая ради сохранности в драгоценные ткани, спрятанная в сундук, окованный цепями, протянутыми к самому корабельному килю. И потому Таванна не мог видеть ее лезвия и прочитать знаки грядущего.

А знаки те были мрачными и сулили беду.

Долго ждать ее не пришлось. Когда рухнула Атлантида в океанские глубины, чудовищные волны разошлись от гибнущего материка на все четыре стороны света и швырнули они флотилию Таванны не на восток, а на юг, к берегам жарких Черных Земель. Долго ураган нес корабли, разбросав их так, что потеряли они друг друга; когда же кончилась буря, то недосчитались кормчие многих судов. Семьдесят их было, но лишь тридцать сошлись вместе и, влекомые ветром, обогнули Черные Земли и понеслись затем на восток, в просторы Южного океана, к неведомым островам и континенту Му. Остальные сорок либо разбились о скалы, либо треснули и потонули, уступив ярости волн, либо попались в ловушку — течение-водоворот, носившее их по океану годами и десятилетиями. Судьба этих последних была ужасна, ибо их команды, вместо быстрой, приняли медленную смерть, высохнув под пылающим солнцем от голода и жажды. Такая участь суждена была и людям Таванны, и самому старейшему из потомков Гидаллы.

Небесная Секира не могла их спасти, ибо мощь ее исчерпалась в пророчествах. Да и что бы удалось ей сделать? Ее магия была магией смерти, не жизни; она умела убивать и побеждать, но не спасать, не сочувствовать, не сострадать гибнущим. И когда последний мореход распрощался с жизнью, Рана Риорда осталась одна на корабле мертвых, кружившем день за днем среди бурных вод Западного океана. Руки наследников Гидаллы больше не касались ее, не дарили ей силу, не вздымали в битве над полчищами врагов; медленно и неотвратимо Небесная Секира погружалась в забвение — среди кусков гниющей ткани, среди обломков досок, среди ржавеющих цепей, среди высохших мумий, наполнявших корабельные трюмы.

Прошло время, и она сама тоже стала мумией. Но странное и таинственное ее существование не походило на краткую жизнь людей, и потому Рана Риорда не сгинула, не погибла, не рассыпалась бурой ржавчиной. Забытая, потерпевшая крушение, она ждала — ждала, когда коснутся ее человеческие руки.

И до той поры корабль мертвого Таванны держался на воде и не уходил на дно морское.

Глава 6

Львы Таглура


Иранистан — жаркая земля, что протянулась полосой меж морем и пустыней. Пустыня та дика и бесприютна, и водятся в ней многие странные и хищные твари, весьма опасные для путника: рыжие львы, ядовитые змеи, злокозненные инкубы и песчаные духи. Отвратительнее же всех прочих великанши-гулы и великаны-кутрубы, что пожирают путешественников живьем либо творят над ними ужасные непотребства, еще худшие, чем смерть. Что же касается моря, омывающего берег Иранистана, то зовется оно Вендийским, ибо к востоку за ним лежит богатая Вендия; к западу же - Зембабве и Черные Королевства.
Хоть иранистанцы и признают власть одного владыки, но делятся на множество племен, из коих иные обитают в горах, или в пустыне, или на морском побережье. Одни из них — мирные феллахи, возделывающие землю, другие же — сущие разбойники, кочевники пустыни, что живут насилием и грабежом. Но все они говорят на одном языке, сходном с туранским, и подобны друг другу обличьем: смуглые, черноволосые, с густыми бровями и зрачками, словно камень агат; носы же их видом напоминают клюв коршуна. Нрав у кочевников горячий, обычаи воинственны, и посему в державах юга иранистанские наемники почитаются превосходными солдатами.
Аквилонский манускрипт \"Правдивое и истинное описание краев чужедальних, лежащих на полдень и на восход солнца\"


Кутруб летел быстро, и прохладный ветерок, плескавший в лицо, вскоре разбудил Конана. Сидя на могучих плечах Шапшума, он принялся размышлять о том, почему дикому кутрубу, не умевшему ни пахать, ни сеять, ни разводить скот, ни дубить кожи, ни пользоваться челноком ткача или плотничьим инструментом, было даровано волшебное искусство полета. Как такое могло случиться? Быть может, темные боги желали посмеяться над людьми, наделив этой чудесной способностью бесполезную и кровожадную тварь? Но куда же глядел Митра, Светлый Заступник, Податель Жизни? Если уж ему не захотелось отнимать у гулов и кутрубов магический дар парения над землей, то почему он не облагодетельствовал им род человеческий, научив летать всех и каждого?

С другой стороны, люди и так неплохо устроились в мире сем. Уж они-то умели и пахать, и сеять, и пасти скот, и ковать плуги да мечи, и выпускать кишки ближним своим! Так или иначе, честными ли трудами, разбойничьим ли ремеслом, люди умели заработать кусок хлеба насущного. Другое дело — кутрубы, огромные, ленивые и прожорливые. Пожалуй, без своего таланта к полетам они бы просто сдохли с голода. Как иначе такому неповоротливому чудищу настигнуть караван в пустыне и растерзать путников? Как пасть с небес на быстрое судно и разделаться с мореходами, пожрав их тела, отправив души на Серые Равнины?

И все же в этом ощущалась какая-то несправедливость. Парить в вышине, под яркими звездами или золотым солнцем, нестись на крыльях ветра, пронизывать кисею белоснежных облаков, спорить с грозовыми тучами, обгоняя их в стремительном полете... Мечта! Прекрасная и величественная мечта! Но только мечта — для человека, разумеется. Шапшум, хейворк, людоед, не предавался мечтам; он летал наяву. Летал, высматривал, вынюхивал, выискивал кусок послаще и ел, пока его не засадили в стигийскую темницу, сковав заколдованной цепью Ну, туда он еще вернется, — подумал Конан, — не в темницу, конечно, а в Файон... вернется и не уйдет, камни будет грызть, клыки сточит, но сожрет всех до последнего... Жестокое племя кутрубы и гули, — продолжал он свои рассуждения, — но и стигийцы не лучше, в особенности их жрецы. Одни умеют летать и жрать, другие напускают чары... Вот и тягались бы друг с другом на радость Нергалу и прочим темным богам!

Внезапно ринувшись вниз, Шапшум приземлился, тяжело шлепнувшись на песок, и тут же встал на четвереньки. Звезды над головами путников уже померкли, небо на востоке порозовело; золотой глаз Митры готовился взойти над миром и слал вперед алые свои лучи, будто предупреждая: ночь кончилась, день настает! Конан глубоко втянул воздух, наполненный солеными морскими запахами, и слез с шеи гиганта. Песок под его босыми ногами был теплым и мягким, где-то неподалеку рокотали волны, а в двух полетах стрелы подрагивали, трепеща на ветру, взъерошенные кроны пальм. Киммериец потянулся и зевнул.

— Куда ты меня привез, протухшая задница? — спросил он, озираясь по сторонам.

— Куда велено, хозяин, в Иранистан, — Шапшум сел, скрестив ноги, и начал почесывать грудь - там, где виднелся багровый рубец от стигийской цепи.

На иранистанском побережье Конану бывать не приходилось. Правда, он встречал иранистанцев, превосходных воинов, горячих нравом и быстрых в обращении с кинжалом; люди эти говорили, что правит в их стране владыка Ксаркас Девятый, Его Безмятежное Величество, но в пустыне и горах власть его не слишком крепка; там все решают вожди кочевых племен. Городами же владеют князья, данники Ксаркаса, и богатейшие из купцов; городов же тех много, и земли вокруг них плодородны и обширны.

Поразмыслив на сей счет, Конан пнул кутруба в колено и произнес:

— Иранистан велик, сын осла. Это что за край?

— Хороший край, хозяин, богатый! Там, —  огромная лапа кутруба протянулась на восток, — стены, сады, дома, люди, много людей! Лошади, верблюды, овцы и козы тоже есть, — добавил он, помолчав, — но люди вкусней.

— Хмм... — протянул Конан. — Выходит, ты меня притащил прямо в свои охотничьи угодья? Ну, ладно, Нергал с тобой, место не хуже прочих... А теперь скажи-ка, как называется здешний город и далеко ль до него?

— Город называется Басра, — с готовностью доложил великан, — а идти до него половину дня.

Киммериец скривился.

— Ты мог бы опуститься и поближе, волосатая шкура!

— Видишь ли, хозяин, если нас заметят из города, то тебе придется туго, когда я улечу. Шапшума в этих краях знают, — кутруб многозначительно облизнулся. — А здесь все тихо и спокойно. Иди себе теперь вдоль берега, и дойдешь до Басры, словно обычный путник.

— Я и есть обычный путник, — буркнул Конан, подумав про себя, что Шапшум, невзирая на звероватую внешность, вовсе не глуп. По меркам гулов и кутрубов, разумеется.

Гигант уставился на него в нетерпеливом ожидании.

— Ну, господин мой, доволен ли ты? Исполнен ли наш уговор? Может ли Шапшум возращаться? Рассвет близко, и Шапшум хочет есть...

Поглядев на розовеющее небо, Конан кивнул:

— Господин доволен. Убирайся!

Гуль привстал, подпрыгнул и с ликующим ревом взвился в небеса, обдав хозяина фонтаном песчинок. Выругавшись, Конан принялся развязывать узел на груди. Освободив топор, он воткнул его древко в землю и обмотал набедренную повязку вокруг пояса.

— Ну, Рорта, что будем делать? — поинтересовался киммериец, покончив с этим занятием.

Дух явился незамедлительно, окружив древко секиры туманным серебристым облаком. Выглядел он получше, чем в прошлый раз — стан выпрямился, тощие руки и ноги округлились и даже морщины на лице, словно бы начали разглаживаться. Видно, кровь стражей Файона пошла ему впрок, подумал Конан, всматриваясь в мерцающие сапфировые глаза. В призрачных чертах Рана Риорды он улавливал нечто знакомое, вот только не мог понять, что.

Киммериец хмыкнул и потер щеку в темной щетине.

— Похоже, ты начинаешь молодеть, Рорта!

— Сила моя возросла, хоть ты и не дал мне напиться кровью вволю, потомок Гидаллы, — заявил дух. — Ну, ничего; предчувствую я, что ждет нас битва. Славный бой! И случится он после полудня.

— Не хотелось бы лезть в драку с пустым брюхом, — пробормотал Конан. Воспоминания о фляжке со стигийской кислятиной и сухарях из прихваченной с собой сумы уже испарились, и он снова хотел есть и пить. Только не хлеб и воду, а мясо и вино! Он припомнил, что иранистанские вина славились даже на берегах моря Вилайет, и сглотнул слюну.

— Будет битва, — проклекотал Рана Риорда, — будет кровь для меня и тебе пожива! Что же касается дальнейшего нашего пути, то лежит он по-прежнему на юг и на восток. Там, я чувствую, обосновались потомки Гидаллы, и туда я должен попасть!

Конан нахмурился. На юге побережье Иранистана омывало Вендийское море, а за ним лежал безбрежный океан. Как утверждалось в древних сказаниях, в нем были какие-то острова и земли, но давно, еще до Первого Потопа, уничтожившего Атлантиду. Что случилось с ними во времена Великой Катастрофы? Опустились ли они на дно, либо наоборот встали из пучины морской новыми материками, о коих слыхом не слыхивали в хайборийских королевствах?

Кто знал об этом? Кто ведал?

В душе Конана разгоралось любопытство. Как все варвары, он жаждал славы и богатств, и, вероятно, к своим годам мог бы добиться того или другого, если б не тяга к перемене мест и неистребимая склонность к авантюрам. Вор, пират и наемник, он не раз накладывал руки на сказочные сокровища, не раз дороги его пересекались с путями владык, но и богатства земные, и почести, и награды проскальзывали меж пальцев. Быть может, потому, что он не пытался их удержать? Он был еще молод, и страстное желание повидать мир и поучаствовать в опасных приключениях превозмогало соблазн высоких постов и власти. Он мог бы сделаться одним из первых военачальников в полудюжине хайборийских держав — скажем, в Немедии или в Офире, — но предпочел королевской службе палубу \"Тигрицы\" и любовь Белит. И свободу! Свободу идти туда, куда влекло сердце, делать то, чего просила душа.

А в результате?

Вот стоит он на морском берегу, в чужой стране, снова утратив все, чем владел; он голоден, грязен и наг, и лишь клочок ткани на бедрах принадлежит ему... Но разве, вступая на новую дорогу, не стоит отряхнуть прах старой? И хоть он все потерял в стремительных водах Стикса, но надеялся, что вместе с мечом и арбалетом в них утонули и те несчастья, что преследовали его в последнее время. Пусть Кром пожрет воспоминания о проклятых Черных Королевствах! Лишь память о Белит ему хотелось сохранить.

Нагота же, голод и грязь были явлением временным и преходящим. Грязь смоет вода, а золото, украденное или взятое в сражении, поможет утолить голод и прикрыть тело. Главное, у него была теперь цель! Он вдруг почувствовал, что не меньше своего призрачного спутника жаждет попасть в таинственные края, где нашли пристанище потомки рода Гидаллы. Увидеть их далекие земли, сказочные города, встретить новых друзей и новых врагов... Неведомое тянуло его; к тому же, Рана Риорда обещал отслужить за труды! Отплатить добром за добро!

Встало солнце, и яркие лучи светила брызнули Конану прямо в глаза, прервав его раздумья. Он повернулся лицом к морскому берегу, вытянул руки.

— Там, на юге, океан, и ни один кормчий не рискнет повести туда корабль... Жаль, что я отпустил Шапшума! Этот малый мог бы доставить нас куда угодно быстрее урагана!

— Не жалей, — проскрежетал Рорта. — Я ведь еще не знаю, куда мне угодно. Я только чувствую, что путь лежит на юг и восток. Когда сила моя возрастет, я скажу точнее.

— Ну, раз мы не можем идти на юг, отправимся на восток, — сказал Конан. — Там, за Иранистаном, Вендия... Хорошо бы найти в этой Басре попутный корабль... — он вдруг усмехнулся и добавил: — Мы с тобой, приятель, могли бы разжиться славным суденышком! Выйдем в море, а там...

Тонкие губы Рана Риорды сложились в понимающую усмешку — первую, увиденную Конаном на этом призрачном и мрачном лице. Дух кивнул; боец с полуслова понимал бойца, разбойник — разбойника.

— Пора идти, — Конан потянулся к древку секиры. — Шапшум, этот мешок с дерьмом, говорил, что до города тащиться полдня... Клянусь бородой Крома! Только-только успеем к той драке, которую ты напророчил!

— И напророчу еще! Если ты подаришь мне каплю своей крови.

— Это к чему? — Сильные пальцы Конана сжали древко.

— Я же сказал, киммериец, что умею не только рубить головы. Пои меня кровью врагов, и сила моя вырастет стократно; я смогу перенести тебя над водами, равнинами и горами быстрее волосатого Шапшума, смогу вернуть тебя во вчерашний день, смогу предсказать будущий... О, я многое сумею, когда буду сыт! Я и сейчас кое-что предвижу... но смутно, смутно... Капля крови потомка Гидаллы поможет узреть яснее.

— Узри, — согласился Конан и надавил большим пальцем на отточенную кромку топора. Алая капля лизнула острую сталь, тонкой красной ниточкой потекла вниз, но не успела скатиться на землю — лезвие, полыхнув багряным отсветом, поглотило ее. Затем в сияющей голубовато-серебристой глубине появилось чье-то лицо — широкоскулое, толстощекое, смуглое и рябое, с узкими щелочками век. Его сменила другая физиономия, горбоносая и усатая, с властными высокомерными чертами; под конец вроде бы мелькнула лукавая рожица ребенка — пухлые губки, нежные щеки, черные блестящие глаза.

— Ну, что ты разглядел? — поинтересовался призрак.

— Троих. Две разбойные рожи и какого-то сорванца. Похоже, девчонку... Кром! Только девчонки мне и не хватало!

Рана Риорда кивнул.

— Трое, все верно. Ты встретишь их сегодня еще до заката, киммериец.

— Лучше бы я встретил хорошую харчевню, - отозвался Конан.

Взвалив секиру на плечо, он зашагал вдоль берега на восток.

* * *

Конан шел быстро, движимый нетерпением и голодом. Вскоре, в трех полетах стрелы от морских волн, обнаружилась тропинка; она превратилась сначала в тропу, затем — в дорогу, хорошо натоптанный тракт, от которого ответвлялись другие тропы, тянувшиеся то к пальмовым и масличным рощам, то к виноградникам, то к посевам ячменя или к рыбацким хижинам, ютившимся на берегу. Край этот, видно, был изобилен и богат, как и утверждал Шапшум; горы, вздымавшиеся на севере, прикрывали окрестности Басры от знойного дыхания пустыни и, задерживая теплые морские ветры, дарили влагу плодородной почве.

На дороге стали появляться путники. Одни, как и Конан, шли пешком; другие, видимо крестьяне, по-местному — феллахи, восседали в небольших тележках с высокими колесами, влекомых осликами или крепкими коренастыми зебрами — этих неприхотливых животных разводили на западе, в Зимбабве, и гнали на продажу в Иранистан. Иногда, вздымая пыль, проносились по тракту всадники на горячих скакунах; обвешанные оружием, с хищными горбоносыми лицами, они высокомерно посматривали на крестьян и пеших странников. Конан, нагой и грязный, вызывал у этих воинственных сынов пустыни презрительные ухмылки, но огромная секира, что покачивалась на плече киммерийца, предупреждала: связываться с ним небезопасно.

К такому же выводу пришли и мирные феллахи, торопившиеся в город на базар: ни один не возразил, когда огромная ладонь Конана, нырнув через бортик очередного возка, возвращалась полная фиников или инжира. К досаде киммерийца, он нигде не мог нашарить кусок мяса или хотя бы лепешку, зато, наткнувшись на торговца вином, осушил целый бурдюк. Финиковое вино показалось ему слишком сладким, но было, зато душисто не менее крепко, чем лучшие аргосские сорта. Хозяин соблазнительного груза с изумлением следил, как синеглазый гигант северянин разделался с полным мехом, довольно кивнул и зашагал дальше — прежней уверенной походкой, раскачивая свой сверкающий топор. Конан, подмигнув ему, принялся соображать, подойдут ли ему штаны виноторговца — тот был мужчиной крупным и тучным, в шароварах невероятной ширины. Но, справедливости ради, не стоило наносить ему новых убытков помимо опустошенного бурдюка, и киммериец, еще раз подмигнув, решительно обогнал возок.

Вскоре он наткнулся на хвост верблюжьего каравана, тянувшегося по дороге под звон бубенцов бесконечной чередой бурых горбатых спин, украшенных резными сундуками, корзинами и мешками из полосатой ткани. Не желая глотать пыль, Конан ускорил шаги, потом перешел на бег и спустя некоторое время оставил позади пыльное, ревущее и звенящее облако. Вытерев пот со лба, он огляделся, высматривая очередную повозку с вином, но узрел только штаны — зато вполне подходящего размера.

Штаны обтягивали зад рослого и на редкость мускулистого детины, и, взглянув на его рябую смуглую рожу, Конан сразу признал показанное секирой лицо. Вероятно, в жилах этого богатыря текла мунганская кровь — его физиономия круглилась, как плоская лепешка, а меж прижмуренных век нельзя было просунуть и тонкой медной монетки. Кроме штанов, мунган носил добротные сапоги и расшитую бисером куртку, поверх которой на широкой перевязи красовался огромный изогнутый ятаган. Выглядел этот молодец горделивым и неприступным, шириной плеч не уступал Конану, а ростом даже превосходил его - правда, ненамного.

— Хорошие у тебя штаны, приятель, — сказал Конан на туранском, пристраиваясь сбоку. — И сапоги тоже ничего, как раз на мою ногу... Да, совсем неплохие сапоги!

Узкие раскосые глазки обшарили фигуру киммерийца от голых пяток до гривы нечесаных темных волос.

— А сабля и того лучше, оборванец, — ответил мунган. — Тот, кто зарится на добро Саледа Алиама, сначала должен разглядеть саблю, а потом уж все остальное.

— Сабля твоя мне ни к чему, — усмехнулся киммериец, — а вот штаны бы подошли. Не поделишься ли добром? Тогда я оставлю тебе сапоги.

— Делиться не в моих привычках, — буркнул Салед Алиам, и Конан молчаливо согласился с этим утверждением — рожа у мунгана была самая что ни есть разбойная. — Вот поменять могу. Штаны на твой топор. Пойдет?

— Не пойдет. Ты не любишь делиться, а я не люблю ни делиться, ни меняться.

— Тогда проваливай, пока цел, северная крыса! — рыкнул рябой великан.

— Я и правда с севера, — согласился Конан. — И обычай у нас таков: если два благородных воина вступают в спор на дороге, то тут же отходят в сторонку и решают, кто прав, кто виноват. Как ты на это смотришь, Салед? Клянусь печенью Крома, я не стал бы пачкать кулаков о твою рябую рожу, да штаны твои, видишь ли, очень мне приглянулись.

— А к чему нам с дороги-то уходить, голозадый? Дорога нас приведет как раз туда, куда нужно, — Салед оправил перевязь и сплюнул Конану под ноги.

Подняв голову, киммериец увидел впереди глинобитные стены и башни Басры, ее минареты, округлые купола которых сверкали цветной черепицей, пристани на толстых сваях, уходившие в голубую бухту, и десятки кораблей, стоявших у причалов и на внешнем рейде. У городских ворот справа тянулись харчевни, постоялые дворы и склады, сложенные, как и крепостные стены, из обожженных на солнце кирпичей; слева простиралась просторная площадь-майдан, за которой торчали круглые полотняные шатры, коновязи и пики с развевающимися по ветру бунчуками. Воинский лагерь, догадался Конан.

— Вон там, — мунган ткнул влево толстым пальцем, — твоя секира может потягаться с моей саблей за штаны. Таглур-сердар людей набирает для вендийского князька Ашакана. Платит, говорят, хорошо, и есть где денежки спустить! — теперь палец Саледа переместился вправо, в сторону харчевен и кабаков.

Конан кивнул, решив, что саледовы штаны от него не уйдут, а о сердаре Таглуре и вендийской экспедиции надо разузнать поподробнее. Ежели наняться в войско, то дней через пять-десять он будет в Вендии... Причем с полным снаряжением, ибо солдату полагаются кольчуга и меч, щит и шлем, лук и кинжал, одежда и мешок с припасами, а также звонкая монета, мясо и вино.

Не торопясь, он проследовал за рябым мунганом дальше по дороге, потом через обширный майдан в дальний угол, где на коврах и подушках восседал важного вида человек в сверкающей броне и богатом халате. На коленях у него лежала сабля в бархатных ножнах, лоб перехватывала пышная повязка алого кхитайского шелка, в ушах подрагивали серьги с бирюзой, а на сухощавом горбоносом лице читались привычка к власти и горделивое высокомерие. Конан сразу узнал его — не со слов Саледа, толковавшего про Таглура-сердара, но потому, что облик горбоносого был знаком ему с утра, с того самого момента, как всплыл он в сияюшей голубизне Рана Риорды.

За иранистанским военачальником толпилась сотня воинов с кривыми саблями и пиками в восемь локтей длиной, в круглых шлемах с остроконечными навершиями посередине; еще больше солдат болталось в лагере — у этих, видно, предстоящее зрелище не вызывало интереса. Перед Таглуром неровной шеренгой выстроились три десятка крепких молодых мужчин, вооруженных кто чем: мечами и ятаганами, топорами и шипастыми дубинами, окованными железом, копьями и бердышами. По большей части тут были иранистанцы, но опытный взгляд Конана выловил и пару шемитов, пяток туранцев и трех чернокожих воинов — вероятно, из Зембабве. Все эти молодцы различались оружием и одеждой, обычаем и нравом, но было и кое-что схожее: выглядели они сущими головорезами. Впрочем, Конан с Салехом Алиамом, пристроившиеся с края шеренги, общего впечатления не портили.

Сердар Таглур держал речь. Говорил он по-иранистански, пересыпая речь свою туранскими словами; а поскольку оба эти языка схожи, то Конан понимал или мог уловить почти все.

— Вам, славные витязи, выпала большая удача, — важно вещал военачальник. — Каждый из вас, свиней недорезанных, должен вбить в башку: служба в отряде Львов Таглура — великий почет для таких негодяев! И великая выгода, ибо светлейший Ашакана, раджас Средней Вендии, желает, чтобы мы потрепали владык Айодхьи... да, потрепали, не забывая и о своих карманах! А поскольку Айодхья город пышный и знатный, из богатейших вендийских городов, то каждый их вас, соколы мои, вернется в Басру совсем не бедняком. Конечно, если вернется вообще! Потому как мечи у айодхийских кшатриев остры, и лишь отважные иранистанцы, ослиные головы вроде вас, рискнут вступить с ними в драку. И только они, клянусь мочой черного верблюда, могут тех кшатриев потрепать!

Тут Таглур, не глядя, протянул правую руку, и один из стоявших рядом воинов вложил в нее чашу с вином. Конан облизнулся. Сердар выпил и разгладил пышные усы, кончики которых грозно торчали вверх.

— А еще вам, храбрецы, повезло оттого, что обещался я привести светлейшему Ашакану ровно три сотни воинов, ни одним меньше, ни одним больше. Но Паид, пес и сын пса, свалился с забора, сломав себе шею, мерзавец Масрур подхватил дурную болезнь у какой-то девки, Сийкуш, свиная задница, упился вином по самые брови и утонул в выгребной яме, а что касается остальной четверки, то сдохли они столь же мерзопакостно и в страшных муках, хоть и по разным причинам. А потому нужны мне семь новых негодяев, дабы Львы Таглура прибыли к милостивому Ашакану в оговоренном числе, не нарушив договора и не посрамив тем самым славного моего имени и чести.

Таглур протянул левую руку и опрокинул в рот вторую чашу. Хорошее, наверно, винцо у сердара, с завистью подумал Конан.

— Итак, сражайтесь, герои, — произнес Таглур, поднимая свою саблю, — пока я не брошу ножны на майдан, а брошу я их тогда, когда лишь семеро из вас, собак смердящих, останется на ногах. И помните, что я гляжу за каждым, дабы определить лучшего бойца. И будет лучшему награда: звание десятника, ун-баши, и то, что лежит на сем блюде.

Тут сердар постучал саблей по большому подносу, прикрытому плотной тканью и стоявшему справа от него. Похоже, там была свалена воинская амуниция - в середине ткань горбатилась, будто облегая шлем, а сбоку из-под нее торчала какая-то палка, похожая на древко копья. Очень кстати, решил Конан, не сомневавшийся, кто будет лучшим в бою; очень и очень кстати — одежда и оружие, все снаряжение по сходной цене, за головы двадцати ублюдков. А те, кто останутся живы, поступят под его команду.

Таглур выпил еще одну чашу вина, велел бойцам перестроиться в две шеренги и, не поднимаясь, махнул рукой.

— Начинайте, дети шелудивого осла!

\"Всерьез ли эта схватка, — промелькнуло у Конана в голове, — и надо ли бить до смерти?\" Но в следующий миг он едва увернулся от кривой иранистанской сабли и, гневно оскалившись, взмахнул секирой. Его противник, худощавый и гибкий, как горный барс, успел поднять свой клинок, но серебристое лезвие Рана Риорды перерубило и саблю, и руку, что держала ее, и шею иранистанца. Послышалось шипенье всасываемой крови, и обезглавленный труп свалился в пыль майдана.

Быстро развернувшись, киммериец примерился к соседней паре, туранцу и негру, рубившимся с яростью голодных волков. Пожалуй, он мог бы разделаться с ними единым ударом, сверху вниз и слева направо... Первого рассечь напополам, от плеча к бедру, второму перебить ноги повыше колен... Конан поднял секиру, и тут в спину ему всадили кинжал.

К счастью, неглубоко, на два пальца — он успел отпрыгнуть в сторону, почувствовав, как лезвие коснулось кожи. Зарычав, киммериец ткнул владельца кинжала топорищем в пах, и, когда тот согнулся в три погибели, обрушил топор ему на затылок. Отметив, что покойный являлся шемитом, Конан вычеркнул его из списка будущих своих подчиненных и атаковал следующего противника.

Некоторое время он бился то с одним иранистанцем, то с другим, поглядывая, как над головами в чалмах и шлемах мерно подымается и опускается ятаган Саледа Алиама. Рябой мунган оказался умелым бойцом, и Конан охотно скрестил бы с ним оружие — не столько из-за штанов, сколько ради славы и чести - но толпа сражавшихся разделяла их. Впрочем, недолго: шеренги претендентов, желавших присоединиться ко Львам Таглура, редели со сказочной скоростью, и души их одна за другой отправлялись на Серые Равнины, в мрачное царство Нергала. Вскоре киммериец заметил, что между ним и Саледом больше мертвых, чем живых. Раскроив череп очередному противнику, широкоплечему негру из Зембабве, он вскинул секиру и, перешагивая через трупы, направился к рябому мунгану.

Но в этот день им было не суждено вступить в смертельную схватку. Едва бойцы сошлись на три шага, едва сверкнул широкий клинок мунгана, едва Конан нацелился острием секиры ему в горло, как на майдан полетели бархатные ножны иранистанского воеводы. Следом на поле боя вступил и сам сердар, с саблей в одной руке и чашей в другой. За ним шагали два десятка Львов Таглура, готовых утихомирить разыгравшиеся страсти.

— Хватит, соколы мои! Хватит, смердящие потомки осла и свиньи! Хватит, я сказал! — Двигаясь по кругу, сердар не скупился на удары саблей. Бил он плашмя, но с большим умением и сноровкой, приговаривая: — Вас осталось семеро, храбрецы — столько, сколько мне и нужно. Семеро, не шестеро и не пятеро... И я не допущу, чтоб число это уменьшилось... Вы слышали, отродья шакала? — он хлестнул клинком иранистанца и шемита, вцепившихся друг другу в глотки. — Кто не охладит боевой пыл, удостоится плетей... да, плетей и клейма на лоб за непокорство... а еще, славные витязи, я вычту с каждого три золотых — ровно половину того, что вам предстоит получить.

Последняя угроза возымела действие, руки иранистанца и шемита разомкнулись. Остальные, в том числе и Конан с Саледом, уже стояли спокойно, отдуваясь и вытирая кровь с оружия. Таглур приблизился к ним и, склонив голову к плечу, осмотрел обоих, словно сравнивая синеглазого северянина со степным богатырем.

— Ты! — Он ткнул Конана кулаком в грудь. — Ты прикончил шестерых! Прикончил, сражаясь без доспехов, без сапог и даже... — сердар вновь оглядел киммерийца, — даже без штанов! Неплохо, клянусь мочой черного верблюда! Желал бы я знать, в какой стране рождаются такие волки!

— На севере, достойный господин, — ответил Конан на туранском, — в Киммерии.

Таглур надменно сощурился.

— Э, да ты не говоришь на иранистани! Сущий дикарь, хоть и хороший боец! А скажи-ка мне, почитают ли в этой Киммерии светлого Митру?

— Мы почитаем Крома, Владыку Могильных Курганов. Но никто не скажет худого слова и о Митре.

— Еще бы! Митра велик, и лишь дикари, племя шакалов, могут верить в иных богов!

Конан нахмурился, но ничего не сказал. Сердар же, потеряв к нему интерес, повернулся Саледу Алиаму.

— Ты тоже убил шестерых, узкоглазый. Равный счет с этим северянином, и я не знаю, кому из вас присудить победу. Конечно, если б вы продолжили схватку... — Таглур задумчиво пригладил усы. — Нет, нельзя! Вы нужны мне, и я заполучу вас обоих! А награду поделю. Ты, — сардар кивнул бесстрастно взиравшему на него мунгану, — почитаешь ли светлого Митру?

— Конечно, господин мой, — ответил Салед. — И светлого Митру, и Ормазда, и прекрасную Иштар, да не оставит она тебя своими милостями. Я почитаю всех великих богов, а о Кроме, владыке могильных червей, слыхом не слыхивал!

— Эй! — Конан покрепче ухватился за секиру. — Не обижай моего Крома, если не хочешь прогуляться на Серые Равнины!

— Молчать! — рявкнул Таглур. — Закрой свою волчью пасть, киммериец! Нет, открой, — добавил он спустя мгновение, — и скажи, как тебя зовут!

— Конан, мой сердар. Конан-киммериец.

— А тебя? — воевода уставился на рябого мунгана.

— Салед Алиам, храбрейший господин. Я сражался в сотне битв и тысяче схваток, и мой меч никогда не прятался в ножны, не обагренный кровью врага.

Таглур в раздумье покрутил усы. Два победителя и остальная пятерка — те, что остались в живых — терпеливо ждали. Кроме Конана и Саледа, в схватке уцелели два иранистанца, шемит, туранец и воин из Зембабве. Правда, у туранца отсекли ухо, а на груди негра багровела длинная царапина. Но то были мелочи — по сравнению с высокой честью служить в отряде Львов Таглура.

Наконец, сердар принял решение.

— Ты, — он кивнул Конану, — получишь награду, что лежит на блюде. Тебя же, — его взгляд переместился на плоскую физиономию Саледа, — я назначаю ун-баши. И все шесть шелудивых псов поступят под твою команду.

— Это еще почему? — Конан грозно нахмурился. Хоть ему не исполнилось тридцати, он был опытным военачальником, что и доказал в Немедии и Офире, да в Боссонских топях, на пиктской границе. После подвигов в тех краях невелика честь стать десятником в наемном войске иранистанцев, но все же... И не рябому мунгану командовать над ним!

Но воевода Таглур, поигрывая саблей и поглаживая усы, заявил:

— Свершится так, как сказано, клянусь бедрами Иштар! Киммериец получит награду, мунган станет ун-баши!

— Почему? — упрямо повторил Конан.

— Потому, северный мой сокол, что Салед Алиам почитает Митру и говорит на иранистани. Вдобавок, — сердар смерил обоих претендентов пристальным взглядом, — он выше тебя ростом на целых два пальца.

Конан раскрыл, было, рот, но сердар повелительно махнул рукой:

— Все, ослиный помет! Бери лежащее на блюде или убирайся! Если не хочешь, я поищу себе нового воина. Басра город большой!

Стиснув зубы, киммериец направился к своей награде. Рорта, против обыкновения, молчал; видно, набирался сил, переваривая шестерых зарубленных в недавней схватке. Постепенно и Конан начал успокаиваться. В конце концов, что он терял? Ему надо было добраться до Вендии, и так ли важно, приплывет ли он туда в чине ун-баши или простым воином? Будет еще время рассчитаться с рябым мунганом, будет... Да и высокомерный Таглар не останется позабытым... Зато сейчас, размышлял Конан, ему выдадут полное боевое снаряжение. Меч, кинжал, лук, копье, шлем, доспехи... Вот только подойдет ли броня? В Иранистане народ мелковатый...

С такими мыслями он подошел к блюду, подцепил покрывало острием топора и сдернул его, ожидая увидеть груду воинской амуниции. Но на большом круглом подносе не оказалось ни одежды, ни крепкой кольчуги, ни меча, ни кинжала, ни лука с быстрыми стрелами. Там, скорчившись, сидела девушка — вернее, девчонка лет тринадцати с едва начавшей формироваться фигуркой. Была она нагой, если не считать легкого шарфика вокруг бедер, и глядела на Конана широко раскрытыми испуганными глазами. У колен ее лежал ситар, обычный на востоке инструмент с округлой декой и длинным вытянутым грифом; его-то Конан и принял раньше за древко копья. Видно девчонка была музыкантшей.

— Эй! — Конан повернулся к подходившему Таглуру. — Это что такое, сердар?

— Твоя награда, киммериец. Редкостный товар! Девчонка из самой Уттары. Принцесса! Или не нравится? — Таглур прищурился.

— Мне нужны штаны и сапоги, — твердо заявил Конан. — Мне нужен меч, нужна кольчуга, нужен плащ...

— Ночью эта красотка согреет тебя лучше плаща, — заметил сердар.

Конан бросил на юную девушку оценивающий взгляд. Лицо ее, как и физиономии Таглура и Саледа Алиама, он видел не впервые — эта лукавая рожица взирала на него сегодняшним ранним утром, возникнув, на мгновение в серебристом зеркале Рана Риорды. Пухлые яркие губки, нежные щеки, черные блестящие глаза, едва наметившиеся груди, узковатые бедра... Киммериец пренебрежительно пожал плечами.

— Не вижу, какими прелестями тут можно согреться. Года четыре надо ждать... Нет, такая награда мне не нужна!

— Как хочешь, — Таглур щелкнул пальцами, подзывая охрану. — Тогда я велю ее утопить.

— Почему?

Теперь плечами пожал сердар.

— Таков обычай. Если хозяин пренебрег рабыней, дорога ей либо в море, либо в землю. Живой, — уточнил Таглур.

Девушка, взвизгнув, повалилась Конану в ноги.

— Возьми меня, добрый господин! Не гони, не отдавай никому! Я боюсь смерти! Я стану тебе верной служанкой, заботливой и покорной! И я совсем мало ем! Горсточку риса за целый день... даже половину горсточки... Только не отдавай меня! Я буду играть тебе на ситаре! Я буду услаждать тебя ночами! Я буду мыть твои ноги, расчесывать волосы, врачевать раны, чистить одежду!

— Чистить пока нечего, — сказал Конан, приглядываясь к девушке повнимательней. Кожа у нее была цвета золота, а волосы черны, как ночное небо над просторами Западного океана. Когда-нибудь, мелькнуло у киммерийца в голове, она станет похожа на Белит... и ради Белит он должен помочь этой девчушке. Кроме того, Рана Риорда предсказал, что малышка сделается его спутницей, а раз так, то надо ли идти против судьбы?

Вздохнув, Конан обхватил ладонями хрупкие плечи девушки и поднял ее.

— Ладно, уттарийская принцесса... Как тебя зовут?

— Я не принцесса... — огромные черные глаза смотрели на киммерийца с мольбой я надеждой. — Я Ния... Ния То Кама Суддакха Пра Бон... Цветок, Который Распускается в Полнолуние...

— Надеюсь, это полнолуние наступит не скоро, — пробормотал Конан и повернулся к Таглуру. — Я беру ее. Нельзя топить цветы в море и зарывать в землю.

— Мудрое решение! — губы сердара насмешливо скривились. — Ты, почитатель Крома, не так глуп, как кажешься. За этот цветок на рынках Басры дадут пять золотых... и я еще добавлю шесть, положенных тебе как Льву Таглура... А еще ты получишь резвого жеребца, доспех, оружие и одежду. Рассчитаешься из первой добычи.

Киммериец кивнул и, еще раз оглядев свой приз, заметил:

— Я не стану продавать девчонку. Будет одежда, будет и что ей чистить.

— Ну, дело твое. Иди теперь в шатер из желтого шелка, к моему казначею, и там получишь все обещанное. Да не забудь оттиснуть палец под долговой записью!

— Хоть всю пятерню! — сказал Конан.

* * *

Суда, нанятые для перевозки Львов Таглура в Вендию, должны были выйти в море на следующий день, и у Конана оставалось не так много времени, чтобы спустить шесть золотых в кабаках Басры. Но он справился с этой задачей. К тому же золотые оказались иранистанской чеканки, рыбья чешуя, впятеро меньше полновесных дисков Турана, и Конан пропил их без всякого сожаления. Обстоятельства его переменились, и это следовало отпраздновать. Еще вчера, нагой и голодный, он метался в стигийской мышеловке без всяких надежд обрести свободу, а сегодня, облаченный в шаровары, мягкие сапоги и кожаную подкольчужную безрукавку, опустошал винные запасы басрийских кабаков. Теперь у него были меч и щит, доспех и шлем, лук, колчан, быстрый жеребец, мешок с припасами и волшебная секира, сверкавшая за спиной. И еще — девчонка-рабыня.

Конан вспомнил о ней лишь вечером, добравшись до своего шатра в стане Львов Таглура. Он рухнул на заботливо расстеленный плащ и довольно ухмыльнулся, когда Ния принялась стаскивать с него сапоги. Потом ее быстрые пальчики расстегнули пояс и устремились вниз, но тут Конан прихлопнул их широкой ладонью. Он был пьян, но не настолько, чтобы забавляться с малолеткой.

— Кажется, полнолуние еще не наступило, — пробормотал он, стискивая в одной руке оба кулачка Нии.

— Но господин мой... Почему ты пренебрегаешь своей рабыней?

Она приникла бархатной щечкой к его щеке, потом поцеловала в губы — с горячностью, не искупавшей, однако, недостаток опыта. Конан вспомнил жаркие поцелуи Белит, и сердце у него сжалось.

— Не спеши, принцесса, — глухо произнес он, — придет твоя пора. Лет через пять, я полагаю.

Послушно оторвавшись от него, Ния уселась рядом на пятках; ее глаза поблескивали в полумраке, тонкие гибкие руки обнимали колени.

— В Уттаре я считалась бы девушкой, созревшей для любовных утех, — с некоторым отзвуком обиды заявила она.

— Возможно. Но сейчас мы в Киммерии, а там девчонки твоих лет не думают об иных утехах, кроме прогулок с козами на пастбище.

Ния недоуменно моргнула.

— В Киммерии, господин мой? Я думала, мы в Иранистане.

— Там, где я нахожусь, там и моя Киммерия. Запомни это! — рявкнул Конан, заворачиваясь в плащ. - Правда, я не прихватил с собой козлиное стадо, зато у меня есть жеребец. Чем заниматься глупостями, пойди-ка, расчеши ему гриву и заплети в косы. Да чтоб косички были не толще твоего мизинца... — пробормотал он, засыпая.

Всхлипнув, Ния выскользнула из шатра. 

Глава 6

Странствия Рана Риорды


Предполагают, что между страной Куш, что лежит за южной границей Стигии, и державой Амазон, самым дальним из Черных Королевств, на долгие дни пути тянется дикое побережье, омываемое водами Западного океана. Живут там чернокожие карлики, издревле называемые кабротами; в лесах же, расположенных к востоку от них, обитает множество разных племен, не признающих светлого Митру и поедающих людей словно скот или дичь, взятую на охоте. Впрочем, в местах тех никто не бывал, и доподлинных известий из тех краев в хайборийские земли не приносил никакой путник.
Лишь одно можно утверждать наверняка: если отправиться из страны карликов на восток и пересечь лес, то попадешь в Кешан и Пунт, а затем на границу меж Тураном и Иранистаном, и дальше — в гирканские степи. Но дорога эта длинна, и, смотря по тому, есть ли путнику удача, займет месяцы, или годы или всю жизнь.
Аргосский \"Свод Вестей о морях, океанах и их берегах, кои мореходу знать положено\"


Рику был чернокожим рыбаком и кормился от щедрот морских, как и все его племя, чернокожие пигмеи-каброты. Невысокий, с иссиня-смуглой кожей и шапкой курчавых волос, Рику каждое утро выходил в океан на своей долбленой из ствола гинтама пироге, и каждый вечер возвращался в хижину из тростника, крытую пальмовыми листьями. Он приносил рыбу — золотистых фаа с длинными и острыми перьями на спине, мелких голубоватых зи\'лал, жирных ку с выпученными огромными глазами, вкусных синтаров, чьи серебряные спинки пестрели разноцветными пятнышками. Рыбу он бил острогой с наконечником из акульего зуба; каброты, прозябавшие на узкой полосе земли между джунглями и соленой водой, не умели выделывать острия из твердого кремня.

За подходящим камнем нужно было идти через лес к скалистым холмам, а леса каброты не любили. В лесу царили мрак и чудовища; страшные звери, порожденные землей после вселенского потопа и огненной напасти, случившихся пять или шесть поколений назад. Разрушение почти не коснулось берегов, где обитали пигмеи, но лес, просторный, светлый и щедрый лес, начал меняться. Деревья неудержимо тянулись ввысь, раздавались вширь, ветви их с огромными листьями заслоняли солнце, сладкие же плоды исчезали, сменяясь какими-то уродливыми наростами, горькими, как морская вода. И всякие лесные твари, прежде совсем безобидные и годные в пищу, словно под действием злых чар вдруг принялись превращаться в жутких монстров, с коими не совладать ни обычному человеку, ни колдуну-твелле. Земляные черви сделались длиной в руку и плевали ядом, огромные пауки с острыми жвалами развесили сети меж стволов, ящерицы отрастили крылья и клыки, превратившись в драконов, а птица рио\'ру обзавелась таким страшным клювом, что перед ней отступал даже леопард.

Нет, каброты были слишком малы и слабы, чтобы выжить в джунглях! И они не любили и страшились их.

Особенно же потому, что из джунглей приходили великаны с тяжелыми дубинками, острыми копьями и раскрашенными охрой щитами, для которых прибрежный народец был только лакомой дичью. Когда случался такой набег, каброты — все, кто успевал добежать до пирог и челноков — уходили в море, спасаясь среди волн от жестоких пришельцев. Это был давний и проверенный способ: если пигмеи не любили леса, то великаны-людоеды боялись соленых вод и не умели обращаться ни с парусом, ни с веслом.

Что же касается Рику, то он считался среди кабротов одним из лучших гребцов и метал острогу без промаха. Он мог бы оставаться в море по несколько дней, если б не духи-киллу, что всплывали по ночам наверх, похожие, то на корявый древесный ствол с зубастой пастью, то на огромную лепешку с тысячей гибких и жадных щупальцев. Они были прожорливыми, эти киллу, и не стоило лишний раз попадаться им на глаза.

Рику вспомнил о морских духах, увидев нечто большое и темное, качавшееся на волнах к северу от его суденышка. До непонятной твари было два десятка бросков копья, и он долго следил за ней, прикрывая глаза от солнца маленькой ладонью. Тварь, однако, не шевелилась, не приближалась к нему и не пыталась пожрать; и вскоре чернокожий рыбак сообразил, что видит не живое существо, а мертвую вещь, вроде перевернутой хижины, унесенной ветром в океан. Конечно, то мог оказаться какой-нибудь особенно хитроумный киллу, не боявшийся дневного света, но Рику решил рискнуть: он был молод, и его снедало любопытство.

Когда пирога приблизилась к странному предмету, рыбак окончательно уверился, что тот не живой. Суденышко Рику, подгоняемое сильными ударами весел, послушно описало круг, и он разглядел обросшие водорослями доски обшивки, скамьи гребцов, темневшиеся сквозь пробоины в бортах, обломок мачты и горку серой пыли под ней — остатки истлевшего паруса. Вероятно, это плавучее сооружение тоже являлось пирогой, но огромной, больше общинного дома в поселке кабротов, больше ладьи старого Лилирангады, вождя чернокожих пигмеев.

Рику изумился. Он в жизни не видел такого чуда! Эту лодку не выжигали из толстого бревна; она была собрана из ровных и длинных пластин, похожих на гигантские листья бамбука — но кому доводилось встречать подобный бамбук? Может, когда-то он и рос в джунглях, в прежние времена, еще до того, как духи моря опустошили землю... Это казалось вполне вероятным — ведь большая пирога выглядела старой, очень старой, в чем Рику мог убедиться собственными глазами. Странно, что она все еще на плаву! Ведь дерево, как хорошо знали каброты, не может плавать в соленой воде долгие годы.

С опаской, настороженно озираясь, Рику взобрался на борт древнего судна. Сверху большая пирога была прикрыта настилом, вроде кровли над хижиной, только плоским и сделанным из тех же длинных листьев. Правда, они оказались изломанными и просевшими во многих местах; тут и там зияли черные дыры, и гнилые доски, поддаваясь под босыми ступнями чернокожего рыбака, превращалось в труху.

Однако он, прокравшись от носа к корме, рискнул заглянуть в некоторые из этих отверстий. Внизу, на гребной палубе, царил полумрак; на скамьях ряд за рядом сидели скелеты, обтянутые сухой темной кожей. Некогда эти люди были рослыми и сильными - в два раза выше любого из соплеменников Рику; на одном из них на костлявые плечи волной свисали черные волосы.

Поразмыслив, рыбак решил, что мореходы умерли от жажды. Ему доводилось видеть таких мертвецов: как-то одна из кабротских пирог пропала в море, а спустя месяц волны выбросили ее на берег — вместе с двумя высохшими на солнце трупами. Но эта большая лодка странствовала в соленых водах не месяц и не год — дольше, гораздо дольше! Удивительно, что покойники не рассыпались в прах, подумал Рику, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Тут пахло каким-то сильным колдовством, и маленький рыбак совсем перепугался. Злую находку сыскал он в море! Злую! Пожалуй, лучше расстаться с ней, пока зло не прицепилось к нему, словно рыба-прилипала к акульему брюху!

Он двинулся к своей лодочке, старательно отводя взгляды от сидевших рядами трупов, обтянутых пергаментной кожей, от их конечностей, подобных бамбуковым палкам, и черепов с ввалившимися глазницами. Но вдруг солнечный луч, словно отраженный зеркалом, сверкнул ему прямо в глаза. Рику остановился, разглядывая дыру в просевшей палубе. В этой части трюма не было жутких мертвецов; там, среди почерневших обломков дерева и ржавых цепей, что-то поблескивало, отливая перламутровым лунным светом. И формой эта странная вещь тоже походила на луну — вернее, на месяц с двумя острыми рогами, слегка изгибавшимися наружу.

Рику, очарованный, замер, потом лег плашмя на хрупкие доски, осторожно подцепил сверкающую половинку луны и извлек ее из обломков. Она была тяжела, слишком тяжела для тонких рук чернокожего пигмея! Но он никогда не видел подобной красоты и мощи, а потому тянул изо всех сил. Чудо, настоящее чудо! Коснувшись холодного блистающего лезвия, рыбак покачал головой и недоуменно сморщился; он не был знаком с металлом, ибо каброты вполне обходились деревом, раковинами и рыбьими костями.

С трудом перевалив находку через борт, Рику спрыгнул следом в свое суденышко, схватил весла и принялся лихорадочно грести к берегу. Инстинкт подсказывал ему, что нужно поскорей убраться отсюда, отплыть подальше от остова древнего корабля. Видимо, эта поспешность и спасла маленького рыбака — по крайней мере, на сей раз. Судно вдруг начало рассыпаться: обломок мачты с плеском свалился в воду, обшивка корпуса расселась, рассыпалась серой трухой, почерневшие высохшие тела закачались на мелких волнах, словно хотели догнать и схватить похитителя их сокровища. Рику, испуганно озираясь, навалился на весла.

Он греб с полудня почти до самой вечерней зари, и серебряный месяц, прикрепленный к толстому древку, лежал у его ног, на днище пироги. Лежал словно хищный зверь в засаде, не обнаруживая ни силы своей, ни смертоносной стремительной мощи, ни коварного замысла.

Но Рана Риорда пробуждалась. Живые человеческие руки коснулись ее, она чуяла кровь и понимала, что кровь та — чужая. Кровь, которую полагалось взять! Кровь врага! Правда, враг был жалок и слаб, но это не имело значения — Небесную Секиру мучила жажда.

Рику, ни о чем, не подозревая, работал веслами. Теперь он, конечно, станет первым из мужчин селения — первым после старика Лилирангады и колдуна-твеллы. Все станут уважать Рику, станут восхищаться его храбростью и тем чудом, которое он разыскал среди волн морских. Не съедобные водоросли, не рыба, не раковина — половинка луны с небес! Ее подвесят под крышей общинного дома, и там всегда будет светло... и каждый, увидев этот волшебный свет, вспомнит о подвиге Рику... вспомнит, и почтит его добрым словом...

Пирога ткнулась носом в прибрежную отмель, и маленький каброт, напрягая все силы, вытянул ее на песок. От хижин, темневших на опушке пальмовой рощицы, к нему бежали люди, и в том Рику не заметил ничего необычного — семья всегда встречала рыбака, возвратившегося с уловом из безбрежных морских пространств. Правда, на сей раз людей было слишком много... не из одной лишь его хижины, но и из всех соседних... похоже даже, со всего поселка... Люди размахивали руками и кричали — видно, приветствовали рыбака, вернувшегося с моря вместе с чудесной добычей... Но откуда они догадались, что сегодня Рику привез нечто необычное?

Потом он увидел гигантские фигуры, вынырнувшие из леса, и все понял.

Великаны! Великаны с тяжелыми дубинками, острыми копьями и раскрашенными охрой щитами! Великаны-людоеды!

Никто не встречал его... Люди бежали, спасаясь от смерти! Рику узнал вождя, старого Лилирангаду, за которым мчался целый выводок детей и десяток жен, узнал колдуна, торопливо ковылявшего по песку, узнал Кау, Сина, Джу, Миса, Килата, своих соседей, узнал юную Сеги, делившую с ним ложе... Они мчались к берегу и лодкам, словно вспугнутые ветром сухие листья — и такие же беспомощные перед яростью огромных пришельцев, перед их дубинами и дротиками с каменными остриями.

Похолодев, Рику следил, как соплеменники торопливо сталкивают в воду большие пироги, и плоты, и челны, и совсем маленькие лодочки — все, что может плавать, все, что может спасти, все, до чего удалось добраться. Но многим, очень многим не повезло — копья великанов, которые они бросали на удивление ловко и с большого расстояния, вонзались в спины, ноги и плечи бегущих, а палицы их работали без перерыва, приканчивая тех, кто был ранен или ослабел. Уже половина кабротов недвижно лежала на берегу — маленькие темные холмики на золотом песке, озаренном лучами заходящего солнца.

Внезапно Рику вышел из ступора и ужаснулся. Племя его гибло; он понимал, что после этого набега едва ли один из десяти останется в живых. И он не мог ничего сделать! Ничего! Ему оставалось только бежать! Его острога с костяным наконечником слишком жалкое оружие... оно не проткнет щита великана, не отразит удара дубины...

Острога? Он повернулся к лодке, вспомнив о том, что лежало в ней. Зачем ему острога? У него есть половинка луны... да, половинка луны, твердая и острая, с блестящим клыком на конце... Такой пробьет любой щит и воткнется прямо в сердце злому великану!

Рику с трудом вытащил из пироги топор и замер, высматривая первую жертву в набегавшей орде гигантов. Прямо к нему мчались три воина: один — с копьем, увенчанным перьями, с ужасной физиономией, исполосованной шрамами, и еще двое — с шипастыми дубинами, охранявшие первого слева и справа.

Вождь, понял Рику, это вождь! Убить вождя!

Он судорожно попытался поднять секиру.

Но Рана Риорда была слишком тяжела для тонких рук пигмея. Рику сумел дотянуть ее только до груди; затем топорище, словно живое, вывернулось из его ослабевших пальцев, сверкающий стальной полукруг пошел вниз, острая боль пронзила маленького рыбака, и он рухнул на песок с перерубленными ступнями.

Раздалось негромкое шипенье, и по серебристому лезвию топора промелькнули алые сполохи...

* * *

Набег, хвала грозному Куу, был на редкость удачен. Гиромда, военный вождь лесных заласса, всю обратную дорогу весело скалил зубы и потрясал своим оперенным копьем. Он торжествовал и радовался - особенно сейчас, когда до Племенных Очагов оставалось четверть дня быстрой ходьбы. Даже меньше! Если поторопиться, он, вместе с полусотней своих воинов, доберется в поселок еще к полудню.

И будет пир! Мясо прибрежных карликов, прокопченное над кострами, еще не успело протухнуть, и взяли его на этот раз много — каждый из людей Гиромды тащил большую плетеную корзину с добычей. С останками ничтожного племени, которое годится только в пищу — как обезьяны, скачущие по деревьям! Но обезьян трудней промыслить и мясо у них не такое вкусное, размышлял Гиромда, ухмыляясь. Не

замедляя шага, он обернулся и довольно оглядел вереницу воинов с корзинами. Да, каждый нагружен по самую макушку, каждый тащит столько, что подгибаются колени! Хорошо!

Все несут мясо, кроме него, Гиромды... Но, видит Нгота, не потому, что он — вождь, не желающий подставлять спину под тяжкий груз... Нет, совсем не потому! За его плечами тоже покачивается нечто... нечто такое, что дороже мяса всех карликов на всем морском берегу, дороже их засушенных голов, которые так любят боги, дороже волос, из которых женщины заласса плетут циновки... Удивительно, откуда к этим ничтожным попало такое сокровище! Где они его разыскали, где нашли Яростный Блеск? Быть может, там есть еще?

Но тот коротышка, что издох рядом с Блеском, ничего не скажет... Негодный человечишка, совсем негодный... И мясо у него оказалось жестким, точно высушенная кора... будто бы из него выпустили всю кровь и вдобавок высосали мозг из костей! И эта трусливая обезьяна еще пыталась оборониться, поднять Яростный Блеск на него, на вождя заласса, сильнейшего воина в Племенных Очагах, любимца Куу!