— Ничего, — вторил ему визгливый голос, принадлежащий краснощекой девахе, от которой за лигу разило свежей рыбой, а промасленный передник, сверкавший блестками приставших чешуек, красноречиво говорил о роде ее занятий. — Отдадим его в руки месьора Верина, он живо разберется, что к чему...

Зеленщик, стоявший ближе всех, вперил безумный взор своих вытаращенных глаз, силясь разглядеть черты лица Амальрика, а когда это ему наконец удалось, отшатнулся, сделав жест, отвращающий демонов.

— Люди добрые! Да он, похоже, немедиец, — охнул Севен, разглядев правильный нос барона и его полные губы. — Точно, немедиец, я навидался их брата, когда в молодости торговал в Нумалии. Что делает бельверуская собака в столице Аквилонии? Хватайте его, люди добрые, нам щедро заплатят, если мы сумеем задержать лазутчика!

Но барон Торский не стал дожидаться, когда толпа внемлет стенаниям старого мерзавца. Он вздыбил коня и направил его прямо на торговца. Тот, до последнего мгновения не веря в серьезность намерений Амальрика, и не подумал отойти с дороги. Лошадь налетела на него широкой грудью, сбивая с ног. Вредный старик не растерялся и, быстро вскочив, попытался уцепиться за повод. Немедиец вскинул руку, в которой была зажата его любимая плетка, из тонких кожаных ремешков, со свинцовыми грузиками на конце, и с силой хлестнул торговца.

— Прочь с дороги! — прорычал он, — Прочь с дороги, пока цел!

Старик взвизгнул и плюхнулся на брусчатку, словно куль с мукой. Толпа охнула и мгновенно затихла, оторопело воззрившись на всадника. На их тупых, заспанных лицах отразился страх — они поняли, что странный всадник отнюдь не так безобиден, как им казалось поначалу.

Амальрик не торопясь убрал плеть, порылся в кармане, достал горсть медяков, и с размаху швырнул их в гущу толпы, целясь в лица стоящих в первых рядах. Его черные рысьи глаза обвели притихших людей, словно он пытался запомнить каждого из них в лицо. Под тяжелым взглядом горожане невольно сжались, втянув голову в плечи. Старый торговец тихонько скулил, на серой рубахе его полосами проступила кровь. На щеке, куда хлестнул один из концов плети, вспухал, наливаясь багровыми каплями, уродливый рубец.

— Это вам на память, аквилонская чернь! — процедил барон, изо всех сил стараясь обуздать обуявший его гнев. — Запомните эту плеть! Она еще погуляет по вашим спинам, когда над тарантийской цитаделью будет реять знамя с Золотым Драконом!

С этими словами он пришпорил лошадь, и частый стук копыт огласил затихшую улицу. Вскоре он выехал из города.

* * *

Ближе к полудню усталая гнедая Амальрика, вяло отмахиваясь длинным хвостом от надоедливых серых слепней, миновала убранное наполовину поле, где трудились, не разгибая спины, крестьяне благородного Тиберия Амилийского.

Немедиец задержался взглядом на обнаженных до пояса согбенных фигурах, следя за равномерными взмахами бронзовых серпов, сверкающих на солнце, перевел глаза на видневшийся чуть дальше на пригорке дом. Приземистый, словно вросший в землю, с крохотными оконцами, он был сложен из грубо обтесанных каменных блоков, и оттого казался мрачным и неприглядным. Его хозяин, сухой и молчаливый Тиберий Амилийский славился своей бережливостью; он явно был не из тех, кто готов выложить целое состояние на постройку замка, приличествующего его достоинству, заполнить его палаты баснословно дорогой обстановкой, выкопать пруд, развести в нем форель, насадить аллеи из декоративных каштанов и кедров, обнести все это изящной кованой оградой и — принимать паланкины и экипажи охающих от такой роскоши соседей. «Пристанище моих предков хорошо и мне», — ворчал он в ответ на робкие возражения собственных детей.

Старый упрямец... Барон Торский усмехнулся себе под нос. Ничего, его потомки, наверняка, не засидятся в отчем гнезде: старшие сыновья, горячие головы, лихие рубаки, были одними из тех, кто втайне жаждал твердой руки, им обоим не терпелось посражаться за пределами Аквилонии, завоевать собственные владения и покрыть себя неувядающей славой. А дочь, ветреная красавица Релата, с младых ногтей знала себе цену, искусно потешаясь над своими многочисленными воздыхателями, в числе которых, как болтали злые языки, был и сам принц Нумедидес. Юная кокетка не отдавала предпочтение никому, понимая — стоит приветить одного, как, глядишь, остальных и след простыл. Девица явно выбирала мужа получше, проявляя в этом вопросе недюжинную смекалку, рассуждая про себя, что ее нетронутая красота является неплохим товаром и стоит подождать покупателя побогаче и познатнее, который навсегда избавит ее от отцовских придирок и суровых устоев, царящих в доме старого брюзги.

Улыбка немедийца, чуть скошенная на один бок, придавала лицу его выражение недоброго лукавства. Чуть позже, сказал он себе, надо будет заехать навестить Тиберия...

Однако сейчас путь его лежал дальше, за поле, вдоль лесной опушки, в деревню, что притулилась под холмом у реки. Настороженно посмотрев по сторонам, Амальрик выехал на большак, стараясь не поднимать пыли, чтобы ненароком не привлечь к себе любопытного взгляда случайного крестьянина, решившего проведать хозяйское поле в поисках несжатых колосьев. Красноватая почва, давно не знавшая дождя, растрескалась и напоминала черепки тысячи кувшинов, разбитых чьей-то неведомой рукой и разбросанных на многие лиги вокруг; трава у обочины пожелтела и пожухла, так и не дождавшись живительных дождевых струй.

Осень была сухой и жаркой, но ушедшее лето выдалось на славу, и селяне собрали добрый урожай, доверху наполнив пшеницей и ячменем амбары Тиберия... При мысли о плодородных землях благословенной Аквилонии, Амальрик ощутил знакомую горечь в душе. Его родная Тора была суровым каменистым краем, где даже в лучшие времена зерна не хватало до весны, и его приходилось покупать у ненавистных западных соседей, чьи нивы никогда не оскудевали, на зеленых лугах паслись тучные стада, борты были полны душистого гречишного меда, а в пузатых бочках плескалась янтарная виноградная влага. Словно рука Митры, несущая в начале времен богатства недр, лесов и рек высыпала их все на бескрайние Аквилонские угодья, стряхнув лишь жалкие крошки в мглистые немедийские земли. Это было несправедливо, и боги должны исправить свою оплошность, а он — скромный бельверусский посланник, призван стать их карающим мечом!

Амальрик, барон Торский, был младшим сыном славного немедийского рода, издревле привеченного суровыми королями. С детства мальчику твердили: твоя судьба — беззаветное служение государю и отечеству; и, если понадобится, ты должен умереть за отчизну с мечом в руках и отвагой в душе. И наследник воинской славы отцов прилежно готовил себя к такому жребию, ни на мгновение не помыслив об иной доле: ограничивал себя в пище, приучал тело к боли, закалял дух одиночеством. Раз, когда ему исполнилось двенадцать зим от роду, его отец Гундер, граф Бренненский, оттолкнув стенающую жену, отдал дань старинному обычаю — отвез отрока в зимний Пфальцский лес и оставил там сроком на две луны, разрешив взять с собой лишь меч, рогатину и огниво. Он выжил — ибо не имел права не выжить, зная, что оскорбит тем самым память своих пращуров-меченосцев, он выжил — хотя ему пришлось спать в колючем снегу, пить ледяную воду из полыньи, есть жесткое рысье мясо и прятаться на ветках заиндевелых кедров от лютых волчьих стай, исправно выслеживающих его по ночам. Он выжил, но немедийская зима, казалось, навсегда поселилась в его сердце, выстудив остатки душевной теплоты. Он выжил, и отец самолично посвятил его в воины, в парадной зале угрюмого Торского замка, в присутствии своих молчаливых краснобородых вассалов, накинув на его худые острые плечи плащаницу, на которой серебром была выткана свастика солнцеворота и кречет с расправленными крылами.

Ему казалось, что все трудности позади, что нет ничего, способного смутить его душу, устрашить закаленную лишениями плоть. Но судьба жестоко посмеялась над ним — в тот час, когда брат отца, барон Гвендер Мангцальский подарил ему смешного пятнистого щенка легавой. Мальчик назвал его Остерхайм, что значит Быстролетный, и очень привязался к тявкающему, теплому комочку, который так и норовил лизнуть его в нос маленьким розовым язычком. Амальрик не расставался со своим единственным другом, и песик, смешно переваливаясь, бегал за ним по пустынным покоям Торской цитадели. Минуло две луны, и барон Гвендер приехал с новым визитом к своему брату. Когда радостный Амальрик подбежал к дяде, чтобы показать, как вырос его подопечный, тот молча вынул кинжал и протянул его мальчику. «Убей! — сказал он. — Покажи всем, что ты настоящий воин, в сердце которого нет места жалости!» Амальрик до сих пор не мог забыть того отчаяния и пустоты, которые воцарились в его душе, когда он осознал до конца слова жилистого, увенчанного шрамами воина и перевел непонимающий взгляд на своего отца, надеясь, что тот скажет, что дядя пошутил, но натолкнулся на холодную стену его взгляда, в котором читался беспощадный приговор.

«Ты немедиец!» — сказал потом отец, когда он всем своим юным худым тельцем сотрясался от рыданий на жесткой койке в своей нетопленной спальне, не понимая, как смог перепилить горло своему любимцу, как не умер от жути его предсмертного хрипа, от укоризненного взгляда угасающих глаз, коричневых в желтую крапинку. «Ты немедиец, а это значит, ты сын высшей расы, призванной править миром. Сейчас наша страна вынуждена мириться со своим унизительным положением, но верь — придет час, когда Золотой Дракон Немедии огнем и мечом завоюет весь мир. Наши легионы пройдут железной пятой от ледяных пустошей Асгарда до зловонных джунглей Кхитая, а жалкие ублюдки всех земных племен, рожденные для того, чтобы стать рабами, будут лизать сапоги немедийских владык! Помни: ты, как и все мы, должен радеть за то, чтобы страна древнего героя Брагораса обрела свое подлинное величие!»

Он запомнил, навек запомнил этот урок и многие другие, которые превратили податливую душу подростка в острый клинок, предназначенный для того, чтобы без пощады разить врагов. Старые бароны довольно поглаживали свои поседевшие бороды, видя, как набирает силу молодой волчонок, но они не учли одного — взрослый зверь должен загрызть своего вожака, когда тот станет дряхл и немощен, и зубы его не смогут рвать плоть и кости добычи.

Когда Амальрик вырос, он по-своему переиначил заповеди отцов, накрепко усвоив, что в жизни стоит полагаться только на самого себя. Оттого он не имел друзей, никому не доверял и был одержим только одной страстью — жаждой власти над миром. Когда ему исполнилось двадцать зим, он уже успел приобрести немалый ратный опыт в тайной немедийской войне против Офира, Коринфии и Аквилонии. Молодого, подающего надежды рыцаря приметил король Гариан, сын ушедшего в чертоги Митры Гефениса. Он принял его в свою гвардию Золотых Леопардов и, в качестве первого задания, поручил очистить Бельверус от чернокнижников, которых люто ненавидел и боялся.

Семь дней пылали костры над Немедией, и плахи палачей пропитались кровью насквозь. Амальрик Торский добросовестно выполнил наказ своего владыки, разя врагов Трона Дракона не знающей промаха рукой, оставив в памяти народной весь этот кошмар, как Ночь Избиения Волхвов, после чего был обласкан при дворе и отправлен тайным надсмотрщиком за Посланником в Бритунию. Оттуда он приехал уже в новом звании — прежний дуайен был задушен за измену родине, по личному приказу Гариана, в собственной постели. Позже Амальрик посетил Зингару, Аргос, Замору, побывал в Хорайе, Туране и Вендии. Везде его миссии оканчивались победой, словно какой-то демон покровительствовал ему, отгоняя невзгоды своей когтистой лапой. Барон Торский стал иметь при Дворе достаточное влияние, но судьба впервые повернулась к нему спиной, когда Гариан неожиданно скончался, а на трон Бельверуса сел король Нимед.

Политика страны стала меняться на глазах: был заключен мир с сопредельными государствами, в том числе и со злейшим врагом — Аквилонией, чему немало способствовала миролюбивая позиция Вилера Третьего. И тогда Амальрик понял, что если сейчас он собственными руками не повернет колесо истории, то ему остаток жизни придется скоротать в своем Торском поместье, довольствуясь лисьей охотой и потешая досужих соседей рассказами о своем славном прошлом.

«Цель оправдывает средства!» — сказал он себе и стал ожесточенно оттачивать свой разум и совершенствовать тело. Он отошел от службы при дворе и испросил соизволения короля Нимеда удалиться в Торский замок, сославшись на пошатнувшееся здоровье, где и провел целый год, покидая библиотеку только для того, чтобы спуститься в тренировочную залу.

Он прилежно изучал хайборийские языки, а также обычаи большинства западных стран, до боли в глазах вчитываясь в угловатые северные руны и перевернутую вязь шемской скорописи. Длинными зимними ночами, холодея от ужаса, он разбирал кабаллистические знаки манускриптов некромантов Ахерона; которые бережно припрятал в Ночь Избиения Волхвов, и тени неведомых существ начинали шелестеть в темных углах дворцовых покоев. Он постигал науку составления ядов, практикуясь на собственных рабах, совершенствовался в искусстве тайнописи, часами упражнялся с холодным оружием, доведя до совершенства свое умение фехтовать всеми мыслимыми способами и научился стрелять из лука и арбалета не хуже какого-нибудь бритунского йомена.

Ровно через год его демон-покровитель, как видно, вспомнил о нем, поскольку примчался гонец из Бельверуса с подписанным указом короля — барон Торский назначался главой посольства в Аквилонию. Амальрик воскурил жертву Митре, считая, что сам Бог Солнечной Справедливости помогает ему в задуманном. Но удача не была последней, через пару лун он познакомился на каком-то приеме со смуглым надменным коротышкой, который называл себя принцем Тараском, был в родстве с царствующей фамилией и страстно мечтал о короне Немедии, хотя между ним и ей стояли не только Нимед, но и три его сына. Опальный принц строил далеко идущие планы, и Амальрик рассудил, что Митра послал ему неплохого помощника для достижения его собственных целей.

План Амальрика был прост и, как ему казалось, безотказен. Между Вилером и Нимедом был подписан пакт о взаимном ненападении и вечной дружбе. Прозорливый король не зря заигрывал с могущественным западным соседом, понимая, что его собственное благополучие во многом зависит от Аквилонии, ибо пока Вилер правит в Тарантии, он сам сможет наслаждаться негой и покоем, не помышляя об усилении армии и изменении границ, — войны не будет. Но барону Торскому позарез нужна была война: это позволило бы нанести серьезный удар по правлению Нимеда, который поостережется дать должный отпор завоевателям, и, пользуясь поддержкой воинственной немедийской знати, посадить марионетку Тараска на Трон Дракона, где он пробудет ровно столько, сколько нужно Амальрику, а когда он станет ненужным... В конце концов Бельверус будет иметь настоящего владыку — Амальрика Торского.

А пока... Пока он вынужден прятаться под личиной недалекого, жизнерадостного Посланника дружественной державы.

Но только пока... Пока жив король Вилер...

 ОБРАЗ МАСКИ

Выехав за околицу деревеньки, совершенно обезлюдевшей в часы полуденного зноя — лишь далекая песня жнецов в поле, да шум крыльев ветряной мельницы нарушали тишину этого царства мертвых — барон Торский направил лошадь к лесу. Несколько шагов, лениво потявкивая, за ним протрусила шелудивая собачонка, но и она вскоре отстала. Больше же никто не попался ему на пути.

Не спеша он подъехал к лесной опушке и чуть осадил свою гнедую, смакуя живительную тень, которая даровала блаженство его разогретому, напитанному теплом телу. Взмыленная кобыла строптиво косила глазом и мотала головой, требуя отдыха, но немедиец, постояв немного, сурово пришпорил ее, заставляя свернуть на лесную тропинку.

Здесь, под сенью вековых дубов и грабов, царил полумрак. Земля была влажной, и копыта коня негромко чавкали по грязи, баламутя ровную поверхность мелких луж, синих от утонувшего в них неба. Казалось, лес живет собственной жизнью, и суровая сушь, царившая вокруг, опасалась вторгнуться в зеленые дубравы, еще не успевшие покрыться разноцветным осенним убранством. Амальрик был рад возможности насладиться прохладой, — путь по выжженной солнцем равнине утомил его, и он с грустью вспоминал вчерашнюю недолгую грозу, которая спутала ночное веселье. «Жаль, что Митра не даровал хотя бы немного влаги этим несчастным землям, — подумалось ему, — Как было бы хорошо скакать по дороге, когда извечная пыль прибита крупными дождевыми каплями, а в воздухе чувствуется свежесть, словно ты приближаешься к морю». Посланник вспомнил жалобы одышливого Нумедидеса, всегда страдающего от жары, и расхохотался, спугнув раскатами смеха желтую иволгу, которая до того, вцепившись коготками в хрупкую ветку, недоуменно вертела головой, разглядывая диковинное существо, передвигающееся по заповедной тропке.

Чуть дальше дорожка стала совсем незаметной, и Амальрик, спешившись, повел лошадь в поводу, опасаясь, что сидя в седле может сбиться с пути. Пот, что градом катил по телу на солнцепеке, постепенно высыхал, и немедийца начал пробирать озноб. В этих сумрачных даже в яркий погожий день засеках ему всегда делалось не по себе, и он начинал тосковать о просторах, залитых солнечным золотом, не переставая дивиться переменчивости человеческой натуры, совсем недавно мечтавшей о сени еловых лап как о недоступном благе, стремясь укрыться под тенистым пологом от нестерпимого зноя.

Наконец путь окончился у небольшого лесного озерца, щедро усыпанного крупными белыми кувшинками, где посланник напоил лошадь и стреножил ее, предоставляя ей возможность попастись. Гнедая кобыла не заставила себя ждать и тут же принялась щипать траву, потеряв всякий интерес к окружающему. Амальрик снял тяжелые седельные сумки, аккуратно положил их на землю, сам уселся рядом, опершись спиной о ствол дуба. Достав флягу, он отпил немного воды и расслабился, блаженно прикрыв глаза, не переставая, впрочем, прислушиваться, в ожидании. Должно быть, Марна уже знает о его приезде и скоро выйдет к нему.

И точно, прошло совсем немного времени, как слева от отдыхающего посланника раздался едва слышный шорох, который бы любой, менее тренированный, чем у немедийского воина, слух не отличил бы от тысячи крохотных шумов, составляющих лесную тишину: шелеста листвы, цоканья белок, стрекотанья кузнечиков, криков перепелов, редких всплесков от какой-то водоплавающей живности, шуршанья озорных белок по сосновым стволам. Но этот звук был ни чем иным, как осторожными шагами, приближающимися к Амальрику.

Барон неслышно положил руку на маленькие булавы, похожие на лекарские пестики для растирания снадобий, которые висели на его поясе. Он знал, что и четверти мгновения будет довольно, чтобы метнуть их в невидимого врага и мгновенно оборвать нить его жизни. Этим оружием дикие племена загадочной страны Дарфар убивали на скаку быстроногих газелей, мчащихся со скоростью ветра.

Немедиец знал и то, что кроме ведьмы прийти сюда некому — окрестные жители за несколько лиг обходили владения чародейки, не забывая осенять себя знаками, отвращающими демонов; но все же вздохнул с облегчением, когда увидел среди деревьев неспешно приближающуюся фигуру, и, встав, поклонился низко, как мало кому кланялся и при дворе короля.

— Рад видеть тебя, госпожа Марна.

Та коротко кивнула в ответ, не удостоив его ни единым словом.

Осанистая высокая фигура колдуньи выделялась багровым пятном на фоне зеленой хвои. Она была одета в просторную рубаху из льняного полотна, окрашенную соком корня марены в цвет запекшейся крови, богато украшенную вышивкой, в которой преобладали черные и темно-синие тона, с вкраплениями желтого и травяного. Рубаха была заправлена в длинные просторные шаровары, которые тоже были окрашены, но уже не мареной, а отваром ягод волчьего лыка и плавунца, и оттого являли собой дикую смесь серо-зеленого и охристого. Низкая, сильная талия была перехвачена широким малиновым кушаком с медными бляшками, позументом и шерстяными кистями на концах. Крепкие ноги, обернутые черными онучами, перекрещивались оборами, что подчеркивало их еще сохранившуюся стройность. Поверх рубахи был надет короткий суконный жилет с высоким стоячим воротником, тоже красно-бурый, на котором маленькими светлыми бусинками, именуемыми в гирканских странах бисером, был вышит затейливый орнамент, состоящий из мелких ромбов, перемежающихся косыми крестами.

Ведьма не носила украшений, лишь на ее плечи был накинут широкий холщовый пояс с таким же, как и на жилете, рисунком, да трапецевидная нагрудная застежка с непонятными символами закалывала ворот жилета.

Ничего похожего на ее наряд Амальрик не видел за время всех своих многочисленных странствий, хотя чем-то ее причудливое одеяние напоминало облачение магов загадочных обитателей Карпашских гор. От ее убранства веяло чем-то варварским, диким и необузданным, оно приковывало внимание и уже не отпускало, насмехаясь каждой складкой и швом над убожеством хайборийских покроев, ибо самый вычурный костюм любого щеголеватого вельможи от Аргоса до Коринфии показался бы блеклым и скучным рядом с первозданной красотой этого многоцветного разузоренного платья.

Но на этом странности облика Марны не исчерпывались. Когда случайный прохожий, которому бы не посчастливилось встретить ее на пути, отвел бы глаза от сложного орнамента и перевел взор на ее лицо, то кровь застыла бы в его жилах и он отшатнулся бы, не в силах скрыть отвращение.

У ведьмы не было лица.

Ее круглую голову полностью закрывала маска из грубо выдубленной коричневой свиной кожи, такой толстой, что напоминала деревянную. Чудовищное забрало с двумя прорезанными овалами на месте ноздрей и рта было лишено отверстий для глаз и держалось посредством двух широких, перекрещенных на затылке ремней, наглухо притороченных к заскорузлой коже, было ясно: она никогда не снимает своего жуткого украшения. Амальрик не знал того, что скрывалось за ним, и подозревал, что ни один смертный не мог похвалиться тем, что видел истинный лик колдуньи, и мог лишь довольствоваться собственными предположениями на этот счет, считая, что ведьма — не человек, и за страшной личиной скрывается ужасный демонический образ. По-видимому, Марна была слепа, иначе зачем ей было прятаться от лучей солнца, но все ее уверенные движения говорили об обратном. Казалось, чернокнижницу ничуть не стесняло то, что она вынуждена жить в постоянной тьме — ее сноровке и легкой походке мог позавидовать любой зрячий.

Кроме того, было в ней что-то странное, то ли в повадке, то ли в медленном, чуть тягучем выговоре, а может, в неторопливых плавных жестах, похожих на отточенные движения кхитайских мимов, услаждающих прихотливые взоры изнеженных златолицых богдыханов, плавающих в тяжелых клубах опийного дыма; нечто, постоянно тревожившее подозрительного немедийца. Несмотря на весь свой огромный опыт, он не в силах был даже точно определить, откуда Марна родом. В ней ощущалась какая-то древняя мощь, до поры мирно дремавшая в ее кошачьем теле, и тогда Амальрику казалось, что в ней есть что-то от стигийцев, хоть она ни в чем и не походила на них. Другой раз он убеждал себя, что она уроженка севера, — только во вьюжной Гиперборее, краю ледяных пустошей, где властвовали таинственные колдуны Белой Руки, могла родиться женщина с такой застылой душой, в которой не было места человеческим чувствам. Раз, прочитав древний манускрипт о таинственной Лемурии, погрузившейся на океанское дно, Амальрик вообразил, что Марна — лемурийка, невесть как уцелевшая после гибели своей расы, но потом понял, что и это далеко от истины. Барон чувствовал всей своей малой магической силой какую-то зловещую ауру, исходящую от нее, подобную той, что, как гласят предания, окружала некромантов Ахерона, кошмарной Империи Зла, стертой с лица земли дикими хайборийскими племенами. Впечатление усугублялось и ее неторопливо-надменными манерами и властным голосом, который не умел просить. Ясно было одно: ни отшельнический образ жизни, ни скромное лесное жилище совершенно не подходили ей, как не подошли бы тонконогому гирканскому скакуну чистых кровей тяжелый плуг или мельничное колесо, вздумай кто-то впрячь его туда.

Однако, хотя Марна была всегда ровно любезна с немедийцем — а их знакомство, так неожиданно начавшееся, длилось уже не один год, ему так и не удавалось выведать ее тайну. В конце концов, он просто оставил все попытки, рассудив, что стоит пользоваться помощью, пока ему предоставляют ее столь щедро, и не задумываться о последствиях. Однако это не мешало ему держаться настороже. Его собственные магические знания были ничтожны перед тем могуществом, которым обладала чародейка. В ее присутствии Амальрик ощущал себя жалким невеждой, годным лишь на простое то, чтобы напустить порчу на соседскую скотину или сквасить молоко в крынке суеверной селянки.

Тем временем, по-прежнему не произнося ни слова, лесная ведьма сделала несколько шагов в сторону чащобы и, обернувшись, поманила Амальрика рукой. Он было двинулся за ней следом, не переставая дивиться, как она ухитряется так хорошо ориентироваться, не видя ничего вокруг, но вдруг остановился.

— А лошадь, Марна?

— Ах, да...

Это тоже было частью ритуала. Колдунья никогда не позволяла гостям самим приближаться к своему жилищу и не терпела рядом животных, хотя и не отказывалась позаботиться о лошади немедийца.

Сунув руку в складки своих просторных шаровар, она достала крохотный мешочек, из которого извлекла щепотку синего порошка и, приблизившись к тому месту, где паслась стреноженная кобыла, сдула в ее сторону снадобье. Пыльцу подхватил непонятно откуда налетевший ветерок и домчал ее до ноздрей животного. Лошадь нервно повела ушами, чихнула... и все успокоилось. Однако Амальрик знал, что отныне гнедая, пока ведьма не снимет заклятье, останется невидимой для чужих глаз, и ни один дикий зверь ее не учует.

По лесу они шли молча, быстрым шагом, Марна — впереди, выбирая дорогу по незримым приметам, Амальрик чуть поодаль стараясь ступать за ней след в след, чтобы не споткнуться о предательскую корягу, не распороть платье об острый сук и не исцарапаться об колючий кустарник. Тяжелые седельные сумки, которые он потащил с собой, сковывали его движения, но Амальрик все же попытался играть в привычную игру, силясь запомнить путь. Это стало игрой с тех пор, как он понял всю тщетность своих усилий, должно быть, и здесь не обошлось без колдовства, — ибо когда он пытался восстановить в памяти дорогу, все туманилось в его сознании, дробилось и кружилось, отказываясь сложиться в стройную картину. Он не знал, доверяла ли ведьма хоть кому-то тайну своего жилища.

Тем временем они вышли на небольшую поляну, где журчал прозрачный ключ с ледяной водой. Там, среди огромных, в три обхвата толщиной, буков, располагалась хижина колдуньи, напоминавшая больше землянку. Перед входом находился очаг, заботливо обложенный круглыми белыми камнями, Амальрик никогда не видел, чтобы Марна разводила огонь, и мог только догадывался о его истинном назначении, единственное, что он мог утверждать наверняка — очаг этот явно служил не для варки похлебки.

Для того, чтобы войти внутрь, ему пришлось согнуться почти пополам: дверь была очень низкой. Внутри пола не было, его заменяла свежая душистая кошенина, в центре маленькой комнатушки стоял приземистый табурет, у стены — грубый деревянный стол, напротив — большой кованый сундук, покрытый медвежьей шкурой, который, по всей видимости, служил чернокнижнице ложем. В домике царила полутьма, окон не было, да и к чему они были ей, окруженной непреходящей тьмой; свет падал только из отворенной настежь двери; было прохладно, пахло сушеными травами, сырой землей и какими-то сладковатыми благовониями, от которых кружилась голова и хотелось плакать.

Марна опустилась на низкий сундук и жестом указала Амальрику на табурет. Он сел, нервничая оттого, что молчание затягивалось, — здесь почему-то не было слышно пенья птиц, трещотки дятла, шороха веток. В жилище колдуньи висела вязкая гнетущая тишина, которая, как мерещилось посланнику, давила на виски, заставляла быстрее биться сердце, студила кровь в жилах.

— Рад видеть тебя в добром здравии, Марна, — прокашлявшись, произнес немедиец, который был готов говорить что угодно, любую чушь, лишь бы распороть это гнетущее безмолвие. Здесь, в жилище ведьмы, он напрочь лишался всей своей гордыни и ощущал постыдную робость. Взгляд его, не отрываясь, следил за танцем пылинок в золотистых лучах, что падали из дверного проема, разделяя полумрак надвое, так, что он и чародейка находились в разных половинах.

Но ответа не последовало.

Тогда Амальрик стал возиться с тяжелыми седельными сумками, что привез с собой.

— Вот, посмотри. Здесь кое-что для тебя. Снадобья, что ты просила. Хрустальная пирамида — я купил ее у стигийских пилигримов, так что в подлинности можешь не сомневаться... — Колдунья сдержанно хмыкнула. — одна из книг, что была тебе нужна. За второй пришлось послать в Немедию — здесь ее не сыскать, но слава... — он запнулся, чуть не ляпнув привычное «слава Митре», но вовремя прикусил язык — мало ли каким богам или демонам поклоняется Марна, — я хотел сказать, слава судьбе, что я сохранил все то, что мои гвардейцы отняли у колдунов во время тогдашнего погрома в Бельверусе. Я ничего не смог разобрать в этих письменах, но ты, ты ведь другое дело — ты сможешь... — заискивающе закончил он и замолчал на мгновение, словно ожидая благодарности, но колдунья сидела недвижно, словно мраморное изваяние. Поняв, что ответа не будет, барон продолжил: — А во второй сумке — съестное. Я подумал...

— Не стоило, — впервые за все время подала голос ведьма. — Ты же знаешь, немедиец, эти деревенские болваны приносят нам все, что нужно. Да и Тиберий не забывает Марну...

Амальрик хмыкнул. Еще бы тот забыл! У многих в памяти, должно быть, навсегда останется мор, что наслала три лета назад на скот ведьма, разгневавшись на какую-то мелкую обиду. С тех пор местные жители почитали за счастье удовлетворить любую прихоть колдуньи, произнося ее имя благоговейным шепотом.

Марна почему-то никогда не называла барона по имени, как будто ей это было неприятно, лишь сдержанное «немедиец» вырывалось из ее уст, когда она обращалась к посланнику. Амальрик убил бы любого, кто посмел бы столь дерзко вести себя с ним, но из уст колдуньи это звучало как похвала или громкий титул.

— Но довольно, — бросила наконец ведьма, не обратив никакого внимания на солнечные блики, которые забегали по темной поверхности маски, высвечивая ее крупчатую фактуру, хотя любой, имеющий глаза, не выдержал бы яркости лучей осеннего светила. — Так расскажи нам, немедиец, насколько ты преуспел за то время, что не виделся с Марной.

Амальрик кивнул, скривившись на мгновение от обычного «нам» — можно подумать, что она здесь не одна и есть кто-то третий, кто слушает их речи. Ну что ж, право ему, есть чем удивить старую ведьму. И не спеша, сдержанно, стараясь не давать волю лишним эмоциям, он принялся пересказывать свой разговор с Нумедидесом и вечернюю беседу с Валерием.

— В общем, — заключил он с довольной усмешкой, — старший щенок тявкает и рвется в бой. Младшему же, похоже, ни до чего нет дела. Он не встанет у нас на пути. А кроме того, — добавил он уже напоследок, — большинство молодых дворян также за Нумедидеса. Они пойдут за ним. Остается лишь их направить в нужную сторону... Лицо Марны посуровело.

— Почему же ты не сумел убедить принца Валерия, немедиец? Зачем нам пес на аквилонском троне, когда молодой лев рыкает и хлещет хвостом... Ты своевольничаешь, немедиец, и это может погубить тебя!

С этими словами Марна повернула свою жуткую личину в сторону Амальрика, и тот почувствовал, что незрячий взор, просочился сквозь бурую свиную кожу и проник ему прямо в душу, высасывая жизненную энергию. Мелькнула мысль об оружии, но быстро погасла, не было сил даже поднять руку, да что там поднять, не было сил даже подумать об этом. Он понял, что ледяной холод пронзивший его члены, скоро дойдет до сердца, и Амальрик, барон Торский, навсегда останется в этом угрюмом лесу.

Он с трудом разлепил непослушные губы.

— Подожди, Марна, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с таким трудом, будто он вкатывал в гору огромный камень. — Подожди, отпусти меня... я еще не все тебе рассказал...

Чернокнижница медленно отвернула жуткую личину, и Амальрик едва не задохнулся от волны живительного тепла, опалившего изнутри его измученное тело. Он пошевелил затекшими конечностями и возблагодарил Митру, что на этот раз все обошлось, пообещав себе, что лично поднесет факел к вязанкам хвороста, когда проклятая ведьма за все свои делишки попадет наконец на костер. Он проигрывал в уме сцены всевозможных пыток, которым подвергнет колдунью, когда свершится задуманное, но на губах его играла почтительная улыбка, а глаза были опущены долу.

— Я вижу, ты забыл, немедиец, — вполголоса пробормотала чародейка. — Но теперь — ты вспомнил...

Конечно, он вспомнил, хотя колдунья ошиблась — он никогда и не забывал. Не забывал того страшного случая, который едва не стоил ему жизни и свел его с слепой отшельницей.

Это было две зимы назад. Тогда барон Торский только что прибыл в Аквилонию и пытался завести нужные знакомства, понравиться при дворе Вилера, чтобы затем, без помех приступить к исполнению своей опасной миссии. В свободные часы Амальрик неистово предавался прежним занятиям — без конца упражнялся в различных боевых искусствах, по прежнему усердно корпел в библиотеке и продолжал осваивать опасное ремесло черного мага.

Раз, поздно ночью, ему, наконец, после долгих неудач, удалось вызвать у себя колдовское зрение. Он сам не понимал, отчего получилось именно на этот раз, вроде бы он всегда педантично выдерживал все необходимые ритуалы, но удача доселе не сопутствовала ему. И вот, вцепившись в подлокотники кресла, барон восторженно обозревал привычные предметы, еще мгновение назад — такие знакомые и понятные до мельчайшей детали, до каждого завиточка и черточки, которые неожиданно обрели новые, немыслимые качества и превратились в нечто странное, причудливое, но вместе с тем притягательное. Амальрик захмелел от неожиданного могущества, видя то, что обычному человеку узреть не дано. Его пустая, как ему мнилось раньше, гостиная, оказалась населена какими-то странными существами и непонятными субстанциями: мохнатые зверушки, похожие на пушистых котов, сидели в углу комнаты и ожесточенно жестикулировали — хозяин Торы догадался, что это духи очага; над раскрытой колдовской книгой, в переплете из человеческой кожи, мерцало черное облако, в котором вспыхивали багровые искры; собственная рука Амальрика стала почему-то прозрачной — он видел все вены, сухожилия, кости и видел, хотя видеть это было невозможно, но он все же видел, что через пол-луны он вывихнет кисть во время учебной схватки с графом Ауланом.

Как зачарованный, переводил он взгляд с одного предмета на другой, метался по комнате, выглядывая через окно на пустынный двор, который, как выяснилось, только казался таковым, на самом деле по нему сновали безмолвные призрачные фигуры в просторных одеяниях, — садился, вскакивал и снова садился, не в силах справиться с восторгом, переполняющим все его существо. Он почуствовал жажду, схватил кувшин с водой — и узрел колодец, из которого ее зачерпнули, и подземный ключ, который питает этот колодец, и озеро в котором берет начало ключ — жадно отпил и вдруг ощутил, как нечто страшное, ледяное и острое, наваливается на него сверху, подминает под себя, заставляет затаить дыхание, приказывает не биться сердцу. Это было столь ужасно, столь неожиданно, после блаженных мгновений наслаждения новым знанием, что Амальрик рухнул на пол, закутывая голову плащом, зажимая уши ладонями и зарываясь под полосатый афгульский ковер. Краем глаза он успел заметить, как в углу всполошились духи и заметались мохнатыми комками по всей комнате, пронзительно пища.

В глубине сознания мелькнула догадка — он не стал чертить охранительную пентаграмму, не рассчитывая на положительный исход своего опыта, и теперь оказался беспомощным перед чьей-то злобной колдовской силой, беспощадной и свирепой, словно северная метель. Некто полонил его сознание, растворил его личность, иссушил мозг и свернул мышцы в судорогах за считанные мгновения. Амальрик слышал о могущественных колдунах Черного Круга, о зловещих гиперборейских шаманах Белой Руки, о таинственных аколитах кхитайского Красного Кольца, но не мог и помыслить, что его жалкие школярские потуги могут привлечь внимание магов столь высокого ранга. «Отпусти, отпусти меня, кто бы ты ни был, отпусти», — шептал насмерть перепуганный немедиец, пытаясь сделать пассы, отвращающие демонов. Через несколько мгновений, которые показались ему часами, некто, по-видимому, внемлил отчаянным мольбам — неожиданный напор иссяк так же неожиданно, как и появился.

Посланник, весь в холодном поту, дрожащей рукой начертил-таки зеленым мелом на полу пентаграмму, замкнул ее вокруг себя и, пробормотав необходимые заклинания, — выключил колдовское зрение. Мир вокруг мгновенно потускнел и стал казаться пресным, словно полинявшим, но дыхание постепенно восстановилось, сердце перестало скакать как испуганная лошадь, судороги в конечностях помаленьку начали проходить. Он уже готов был приписать все случившееся собственному расстроенному воображению, но вдруг услышал как бесстрастный гулкий голос произнес:

«Мы приветствуем тебя, немедиец!»

Амальрик подскочил, как ошпаренный и заозирался по сторонам, сердце опять забухало как кузнечный молот, по коже побежали ледяные мурашки. Но комната была совершенно пуста.

«Мы приветствуем тебя, немедиец!» — повторил голос, и барон понял, что глас этот звучит у него в голове. Это открытие отнюдь не обрадовало его; за долгие годы своей жизни, дуайен поимел привычку разговаривать как все нормальные люди, с помощью языка. Слушать же собеседника он предпочитал ушами, и его новые свойства ему совсем не нравились, поэтому неудачливый маг стал ползать по полу, ища изъян в пентаграмме, то маленькое отверстие, через которая неведомая сила проникала в его укрытие.

«Твоя пентаграмма совершенна, немедиец. Но ты не сможешь теперь оборониться от нас, — продолжил голос, — пока ты был беззащитен, мы успели поймать твою душу и теперь ты в нашей власти. Ты сделаешь то, что мы велим, иначе сущность твоя будет уничтожена и ты превратишься в животное, а после смерти попадешь в преисподнюю Зандры!»

— Кто ты? — вслух спросил Амальрик, пытаясь не растерять остатки достоинства.

«Зови нас Марной...»

— Но кто ты, Марна?

«Мы — та, кто поможет тебе в задуманном! Мы давно ждали тебя — и вот ты пришел... Поутру ты должен взнуздать лошадь и приехать ко нам...»

— Но куда? Где ты, Марна?

«Ты отыщешь путь...»

И действительно, Амальрик ехал так, будто бы дорога была ему хорошо знакома. Так они познакомились с колдуньей.

Нельзя сказать, что барон жалел о том, что все так получилось, напротив, он, как велит обычай, приколол острием кинжала мешочек с солодом, мукой и хмелем к балке на потолке гостевой башни тарантийского дворца — в знак своего обещания принести обильную жертву Митре за его доброту и мудрость. Марна оказалась полезной помощницей — она люто ненавидела короля Вилера и страстно жаждала его смерти, немедиец строил разные догадки, чем же ей так насолил самодержец, но все они, как он сам понимал, были весьма далеки от истины. На смену Вилеру Третьему ведьма прочила принца Антуйского Дома, самонадеянно считая, что сумеет подчинить своей воле Суд Герольда, чтобы он принял надлежащее решение. Вот тут они с Амальриком не совпадали, тому было безразлично, кто из принцев сядет на Рубиновый Трон, лишь бы Аквилония вышла из спячки и вступила в кровопролитную войну с его отчизной. Но так или иначе, раз в луну барон навещал Марну, сообщал ей последние дворцовые сплетни, рассказывал то, что считал нужным, о своих собственных делах. Амальрик не понимал, какая корысть Марне в нем, но благоразумно держал язык за зубами, до поры до времени.

 ОБРАЗ МРАКА

— Так говори, немедиец, — сказала ведьма, — и горе тебе, если твой лживый язык захотел обмануть Марну...

— Нет, нет! — Амальрик потер горло. — Я хочу рассказать тебе о случае на королевской охоте, когда крики егерей и загонщиков, подняли ото сна огромного валузийского демона, который на тарантийском патуа величается Цернунносом, хотя у меня на родине Бог-Олень зовется Кирнуном...

И он, подробно, стараясь не пропустить ни единой детали, пересказал колдунье вчерашний случай, с опаской поглядывая на застывшую фигуру чернокнижницы, не зная, как она может отреагировать на его рассказ. Но Марна сидела недвижно, лишь иногда слегка покачиваясь, как сухой тростник на ветру.

Когда он закончил, в хижине опять стало тихо, казалось, Марна уснула. Солнце успело пройти четверть небосвода, когда она, наконец, нарушила молчание:

— Может ты и прав, немедиец, — сказала Марна, очнувшись от своих раздумий, — пусть обреченной страной правит безумный король. Знай, страна эта отныне проклята, ибо сказано _«...и стал очаг его, дом его, кров его гибнуть от мора, недорода и распри и сгинул очаг его, дом его, кров его в пуще леса Валонского, где хозяин Цернуннос, Бог-Олень. Но убежал пес желтый от поруганного очага того, и помочился он кровью на ножку Крона. И пал трон, пал герб, пал князь, и наступил Час Дракона. И выл на пепелище, костями усеянном, кровью окропленном пес желтый, ибо так решил Цернуннос...»_ Этот жалкий червь Нумедидес, сын проклятого небом Серьена, властителя Гандерландского, разбудил древнюю валузийскую мощь, и никто не сможет сравниться с ней по силе и противостоять ей. Аквилония обречена страдать под властью безумца и лишь потом Освободитель сядет на Трон-Рубин.

И она поправила прядь волос, выбившуюся из-под расшитой красной шапки. Этот головной убор, так же, как и одеяние ведьмы, поражал своей странностью, он был сделан из войлока и обтянут карминной тканью, унизанной медными бляшками и полосами мелкого речного жемчуга. Более всего шапка напоминала шутовской колпак, от которого откромсали одну верхушку, обстригли бубенцы и перевернули так, чтобы свисающий конец, напоминающий клюв огромной птицы, болтался спереди. По бокам, закрывая уши, которых, впрочем, было не разглядеть под кожаной личиной, качались треугольные висюльки из цветного бисера, а на лобной части были пришиты крохотные кисточки из странного зеленоватого меха.

Диковинный колпак оттенял зловещее уродство маски, а темные, с проседью волосы чернокнижницы, то и дело из-под него вылезающие, казались гривой безобразного демона.

Взгляд Амальрика скользнул ниже и невольно задержался на ее пальцах с невероятно длинными, загибающимися внутрь ногтями. Ему сделалось не по себе. Не было ли ошибкой связываться с ней, спросил он себя, должно быть, уже в тысячный раз. Может быть, простые клинки были бы безопаснее?.. Однако отступать было уже поздно.

— Какой Освободитель? — осторожно спросил он. — Кто будет им, ответь мне, Марна... Колдунья, словно уловив его колебания, ободряюще кивнула барону.

— Не сомневайся, немедиец, нас ждет успех. Пусть Аквилония проклята, но мы добьемся своего. Ты спрашиваешь, кто Освободитель — того не ведаем, ибо будущее темно и скрыто от нас. Но если ты хочешь приоткрыть завесу тайны, то сделай так, чтобы принц Нумедидес поймал в силок перепела, умертвил его, но не железом, и принес сюда. Нам ведомо древнее искусство гадания по потрохам животных, — она задумчиво провела рукой по своим варварским холщовым шароварам. — Сделай это, и вы узрите неведомое в Зеркале Грядущего, узрите так же, как и Марна...

«Но ты же слепая!» — чуть было не сорвалось у Амальрик с языка, но он сдержал себя, задумавшись над требованием ведьмы.

— Но мне придется рассказать ему о нас... Застывшая маска вновь повернулась в его сторону, и Амальрик испугался, что отшельница захочет повторить свою невидимую атаку, но вместо этого Марна утвердительно кивнула и повторила его слова:

— Да, ты можешь рассказать ему о нас. Это все, что от тебя требуется. Остальное сделаем мы — и он сам придет сюда...

Амальрик подумал, что если Марна повторит с Нумедидесом тот же фокус, что и с ним, то трусливый принц просто умрет от страха, но поостерегся высказывать свои мысли вслух.

Снаружи поднялся ветер, который заставил заскрипеть покосившуюся дверь и донес внутрь теплый запах прелости и гниения. Амальрик заерзал на своем табурете, он устал сидеть, но встать во весь рост все равно бы не смог: потолок хижины был чересчур низок для него. Он ограничился тем, что осторожно, стараясь ненароком не задеть колдунью, вытянул онемевшие от неудобной позы ноги. Марна тоже пошевелилась на своей медвежьей шкуре и негромко приказала:

— А теперь расскажи мне о втором — о Валерии. Кажется, ты говорил, он прибыл откуда-то издалека?

Барон Торский с тоской взглянул на дверной проем, за которым стало смеркаться. Если он не поторопится, то ему придется скакать обратно в темноте, и это открытие отнюдь не настраивало его на благодушный разговор, но с Марной спорить было опасно, а торопить ее и вовсе бессмысленно, поэтому он подавил вздох и, стараясь, чтобы в его голосе не просквозило раздражение, промолвил:

— Он долгое время странствовал, воевал, был даже простым наемником. Он выглядит прямым, хотя порой мне кажется, ему не достает какого-то внутреннего стержня. Перед сильным нажимом сможет устоять, но медленное напряжение его сломает. Должно быть, именно поэтому он и удалился в молодости от двора, не выдержав постоянных интриг и лицемерия. Я наблюдал за ним, когда была схватка с Цернунносом. Мне кажется — он испугался Бога-Оленя.

— Только глупец не боится неведомого, — возразила Марна, — Цернуннос могуществен, и не под силу простому смертному низвергнуть его...

— Да, но ведь Нумедидес сумел причинить чудовищу боль, кинув в него талисманом Митры...

Хлоп... Порыв ветра с шумом захлопнул дверь, и они оказались в темноте. Амальрик почувствовал, как противный липкий страх роится у него в животе — и зачем он только упомянул имя Солнцеликого здесь, в логове демонов тьмы. Подавив усилием воли нарождающийся ужас, Амальрик потрогал рукоять своего палаша — это придало ему уверенности, пригнувшись, встал и отворил дверь.

— Что? — вскрикнула Марна, заставив вздрогнуть посланника, он напряг зрение и, несмотря на полумрак, заметил, что крупные капли испарины выступили у нее на шее, — Талисманом... Так этот ничтожный трус пожертвовал своим драгоценным валузийским амулетом?! Ты не ошибся, немедиец?

— Почему своим? — Амальрик перевел дух, поняв, что ведьма так вскинулась совсем не оттого, что у него с языка сорвалось имя Солнечного Бога. Он пожал плечами. — Насколько я слышал краем уха, принц силой отобрал его у Гретиуса, жреца... — он мгновение помолчал и с усилием выдавил — ...Митры. Там, вообще, случилась темная история с этим самым жрецом — то ли он скончался от разрыва сердца, то ли кто-то из молодых принцев прикончил его в запале...

Но колдунья почти не слышала его. Дыхание ее сделалось тяжелым и прерывистым, как будто кожаная маска ожила и принялась строить жуткие гримасы бельверусскому дуайену.

— Талисман, — словно безумная шептала она. — Священный талисман Кулла! Откуда он мог оказаться у жреца? Если только...

В своем багровом одеянии она напоминала древнего каменного идола, залитого жертвенной кровью.

— Что «если только», — учтиво осведомился барон Торский. — Что тебе за дело до какой-то побрякушки, пусть даже очень старой?

— Покажи нам их! — прошипела Марна с неожиданной злобой и дернула безликой головой, так что подвески на шапке затрепыхались.

— Кого их? — Амальрик казался растерянным.

— Нумедидеса и Валерия. Я хочу посмотреть на них! Посланник молча кивнул. В такие минуты с Марной лучше было не спорить.

Не вставая с ложа, ведьма торопливо, дрожащими руками разожгла огонь в маленькой медной жаровне, которую ей предупредительно пододвинул немедиец, где лежали специально подготовленные для такого случая угли. Потянуло дымком. В полутьме хижины угольки горели, подобно хищным багровым зрачкам лесных оборотней.

Откуда-то из-за сундука Марна уверенным движением — Амальрик вспомнил про колдовское зрение и содрогнулся — достала ветвь остролиста и спешно принялась обрывать зеленые листья, по одному укладывая их в жаровню, в ей одной ведомом узоре, через несколько мгновений они влажно зашипели и свернулись в трубочку-по хижине потек горьковатый аромат дыма, схожий с запахом миндаля, которые искусные тарантийские кондитеры так любили добавлять в свои кушанья. Когда дыму набралось достаточно, чернокнижница опустилась на колени перед жаровней и принялась выделывать пассы руками, бормоча себе под нос слова древнего заклинания, в которые посланник предпочел не вслушиваться. Закончив ворожить, Марна вцепилась своими когтистыми пальцами в руку Амальрика.

— Думай о них, немедиец!

Для Амальрика подобная процедура была уже не нова — ему и прежде доводилось таким образом демонстрировать Марне Вилера, равно как и многих придворных, ставших в опытных руках немедийца послушными марионетками готовящегося заговора, — но каждый раз это Действо наводило на него необъяснимый страх. Было нечто жуткое в незрячей ведьме, рассматривавшей через непроницаемый мрак своей кошмарной маски нечто, видимое ей одной. Барон Торский попытался расслабиться, стараясь очистить сознание от посторонних влияний. «Валерий, — сказал он себе, пытаясь представить в уме облик рослого светловолосого аквилонца, — Валерий».

Ведьма рядом с ним удовлетворенно вздохнула. Он открыл глаза, зная, что теперь и он сумеет узреть тайное.

Пространство в дыму перед ними, примерно на две ладони, — прояснилось, и стали видны две фигуры, одна из которых принадлежала Валерию. Они неспешно беседовали о чем-то, и, узнав во втором собеседнике графа Троцеро, Амальрик горько пожалел, что не может слышать их разговора. Но вот он сосредоточил внимание на наследнике престола, и стало отчетливо видно худое загорелое лицо и светлые, никогда не улыбающиеся глаза принца Шамарского. Ветер трепал его желтые волосы, и он поднес руку, пытаясь убрать непокорную прядь...

— Не его, — выдохнула Марна, — другого! Амальрик пожал плечами. Странные выходки ведьмы постоянно выводили его из себя. Он переключил внимание на графа.

— Что тебе до пуантенского владетеля, если он не с нами...

Но колдунья не слушала его. Пальцы с длинными ногтями судорожно перебирали разноцветные бусины на нити, что она извлекла из кошеля, лежащего на столе, дым, пластами висевший в сумраке хижины, казался рдяным в отсветах догорающих углей, и плотная фигура ведьмы чудилась в нем неожиданной зыбкой, точно сотканной из лесного тумана. Похоже, ведьма наслаждалась зрелищем, доступным ей одной, как менгский красильщик наслаждается тончайшим оттенком цвета еще мокрого, спутанного полотна, только что выуженного из чана с купоросом, или молоденькая кружевница любуется ажурными узорами, сплетенными из тончайших льняных ниток.

Наконец Марна насытилась зрелищем и удовлетворенно кивнула Амальрику.

— Не удивляйся, немедиец. Как оказалось, мир наш очень тесен. И порой встречаешь людей, которых даже не надеялся увидеть в этой жизни...

— У тебя с ним какие-то счеты? — В обычное время немедиец едва ли решился бы расспрашивать колдунью — слишком ревностно она хранила свои секреты — однако сейчас от этого зависели судьбы многих людей, успех их и без того рискованного предприятия. — Что это за история, Марна?

Та молчала несколько мгновений, словно решая про себя, насколько можно довериться этому человеку, затем произнесла медленно и страшно:

— Он наш враг, немедиец. И когда твой принц займет аквилонский престол, пуантенец будет первым, с кем мы разделаемся... И можешь поверить, это будет очень неприятная смерть. Большего тебе пока знать необязательно.

Барон развел руками, не желая настаивать. У него было достаточно здравого смысла, чтобы не выспрашивать секретов колдуньи, от которых за лигу веяло могильной сыростью и древним злом, предшествующим Началу Времен. К тому же, он и сам подумывал, что неплохо было бы избавиться от Троцеро, когда Нумедидес придет к власти, ибо кто знает, что взбредет в голову мятежному пуантенскому военачальнику. Будет некстати, если в дело вмешаются его хваленые западные Леопарды... Без этого и впрямь лучше было обойтись.

— Он твой, Марна, — холодно сказал он колдунье. — Бери его, как только представится удобный случай.

Конечно, по большому счету, граф Троцеро был ему по душе... Однако жертвы были необходимы — Амальрик знал, что для него в этой игре на карту поставлено слишком многое:

Горьковатый дым постепенно развеялся, и Амальрик постарался побыстрее завершить беседу, с тревогой наблюдая, как темная осенняя ночь постепенно завешивает своим пологом тишину лесной пущи — вот синим сумраком оделась земля и кустарник, затем стволы деревьев, а потом и их кроны — и, наконец, поднялся, чтобы уходить, ведь ему предстоял неблизкий путь. Марна вышла проводить его: один он никогда не нашел бы дороги к озеру.

Вечерний лес был мрачен и угрюм. Дневные птицы Уснули — не стало слышно их свиста, щелканья и цокота, ветер не шевелил остатки листвы на деревьях, кругом висело вязкое, тягучее безмолвие, подобно тому, что рождается в тумане, и оттого казалось на сотню лиг в округе, кроме них, нет ни единой живой души.

Вечер выдался прохладным, барон поплотнее завернулся в свой теплый шерстяной плащ и зябко поежился, недоуменно косясь на ведьму — та и не подумала накинуть что-то теплое, очевидно, она была одинаково равнодушна к жаре и холоду. Даже холодная вечерняя роса в высокой траве, что росла неподалеку от озера, не мочила ее шаровары, скатываясь с них, будто они были пропитаны жиром; а болотная жижа не пачкала онучи, словно ворожея шла по воздуху, — и Амальрик, сапоги которого разбухли от влаги и хлюпали на каждом шагу, искренне позавидовал ее колдовским навыкам, которые пришлись бы ему в тот момент как нельзя кстати.

Валежник хрустел под их ногами, подобно костям древних скелетов, призраками преисподней шуршала черная листва, огромные стволы бурелома, то и дело попадающиеся на пути, казались остовами огромных чудовищ, и Амальрик не мог сдержать дрожи.

— Как ты можешь жить здесь, в этой глуши, обители ночных кошмаров? — негромко спросил он, и голос его прозвучал натужно и робко. — Ведь здесь не с кем даже слова сказать?

Та и не подумала обернуться.

— Нам некого бояться на этой земле. — По тону чувствовалось, что она усмехнулась. — А что до наших собеседников, немедиец, то не тревожься за Марну — мы ведь теперь не одиноки, твоими стараниями...

— Что ты имеешь в виду?

— Память стала изменять тебе, немедиец... Не ты ли привел нам этого смешного человечка? Не ты ли поселил его поодаль? Марне не нужны шуты, но он порой хорошо развлекает нас...

— Ораст? — Посланник наконец понял, о ком идет речь. — Я и не мог предположить, что этот неудачливый неофит все еще осмеливается тревожить тебя своим праздным любопытством. Я прикажу ему забыть о тебе... Если ты этого пожелаешь.

Орастом звали молодого послушника Митры из Храма Блаженных, что в Магдебархе — суровые судьи Подателя Жизни приговорили его за сношение с силами Тьмы к смерти на костре и готовились исполнить кару. К счастью для опального жреца, это происходило в родовых землях барона Торского, и он, по закону, должен был присутствовать на аутодафе как представитель светской власти. В ту пору у Амальрика гостил принц Тараск, и хозяин решил пригласить своего гостя на неожиданное развлечение. Когда вельможи прискакали на храмовый двор, вязанки хвороста щедро были навалены вокруг столба, к которому должны были приковать несчастного. Принц, которому не доводилось доселе присутствовать на подобных процедурах возжелал посмотреть на пленника и поговорить с ним, дабы удовлетворить свое любопытство. Амальрик, не видевший причин отказать именитому гостю, приказал провести его в камеру приговоренного.

Когда разнаряженные вельможи переступили порог подземной тюрьмы, то вместо изможденного голодом и пытками узника их взорам предстал молчаливый юноша с раскошенными черными глазами и пронзительным взглядом, который, несмотря на все лишения, умудрился сохранить остатки былого достоинства, присущего всем без исключения служителям Культа. Он был невысок, но хорошо сложен, тело его было гибким и упругим, движения точными и изящными, словно у опытного фехтовальщика. Когда лязгнули засовы и отворилась дверь камеры, опальный жрец, сидевший на куче прелой соломы, не спеша встал и вызывающе посмотрел на неожиданных посетителей.

— Я полагал, что это пришли палачи, — сказал он негромким, ровным голосом. — Но, похоже, Митра даровал мне еще немного времени...

— Как ты смеешь упоминать имя Пресветлого, мерзавец! — скривился Амальрик, который, как любой тайный чернокнижник, был подчеркнуто набожен на людях. — Палачи, которых ты ждал, уже готовят для тебя костер, но мы пришли, повинуясь долгу перед нашим сюзереном Нимедом, да будут благословенны его дни, ибо светская власть должна идти рука об руку с властью божьей...

— Я вверяю себя силе Митры, ибо не совершил ничего дурного, — возразил узник и подошел ближе, волоча за собой тяжелые колодки, — разве Солнцеликий наказывает тех, кто ищет знаний?

— И что же искал ты, несчастный? — вступил в беседу Тараск. — Верховный жрец Фринаус сообщил нам, что ты заподозрен в ведовстве. Признавайся, что хотел ты сотворить с помощью силы Темного Сета — напустить мор на честный немедийский люд? А может, ты посягал на жизнь своего господина? — Он кивнул в сторону хмыкающего Амальрика.

— О, нет! Клянусь, я не замышлял ничего скверного. Весь мой грех в том, что я, присутствуя при обыске жилища мага Оствальда, позволил себе взять одну старинную книгу, которая, как он говорил, уцелела еще со времен Багряного Пифона.

— А где эта книга? — заинтересовался барон Торский, понимая истинную ценность такого труда, если, конечно юнец не врет, чтобы спасти свою презренную жизнь. — Покажи ее нам, тогда мы поверим.

Узник тихо рассмеялся и показал страшные пятна от ожогов на своих предплечьях.

— Именно это и хотели узнать мои палачи. Я думаю, тайное искусство убивать на расстоянии, которое последний раз использовал колдун Хемса восемь зим назад против владыки Ведии Бунда Чанда, или тайна Черного Шара Езуда интересует их куда больше, чем моя жалкая жизнь. Книга, за которую Маги с Имша, шаманы из далекой Гипербореи или аколиты Пайканга отдали бы многое, и, заключи я с ними союз, я бы уже не разговаривал с вами здесь, благородные месьоры.

Амальрик и Тараск переглянулись, без слов поняв друг друга, но барон Торский также понимал и то, что упрямый пленник не скажет им ничего о драгоценной книге, захоти они действовать силой. Следы пыток на теле юноши свидетельствовали о его недюжинном мужестве.

— Но книга, должно быть, написана на забытом языке Града Пурпурных Башен, — возразил Амальрик уже более любезным тоном. — Что ты мог понять в ней, жрец?

Ораст расхохотался, и его смех гулко прозвучал под мрачными тюремными сводами.

— В этом-то все и дело, мои повелители! В юности мне довелось жить в Аквилонии, в селении на реке Ширке, что пересекает Львиный Дол. У устья реки есть холм, который называется Алтарь Королей. Крестьяне говорят, что на этих землях и лежал в незапамятные времена проклятый богами Ахерон — обитель чернокнижников и демонов. До сих пор там обитают дикие племена, которые суть никто иные как выродившиеся потомки древнего королевства. Но замечательно то, что наречие, на котором говорят в этих селениях, основывается на древнем ахеронском языке, смешанном с валузийскими корнями и диалектами гандеров.

Ораст запнулся и протянул руку к грязной кринке с водой, стоявшей у стены. Амальрик остановил его, попросил флягу с вином у Тараска, ибо сам предпочитал пить чистую воду, и протянул юноше.

— Глотни, это придаст тебе силы и позволит завершить рассказ.

Узник сделал жадный глоток, тщательно вытер горловину фляги, постаравшись выбрать чистое местечко на своем рукаве, и, поблагодарив, вернул ее принцу.

— Митра помог мне, ибо я, Ораст Магдебский, сумел отделить слова ахеронского языка от слов хайборийских, подобно тому, как крестьяне отделяют сливки от молока. Тайны страшной книги только начали приоткрывать свои завесы... как я стал жертвой доноса и ныне должен обрести смерть среди пламени.

Барон Торский понимал, что этот жрец далеко не так прост, как хочет казаться, и не зря столь подробно рассказывает им о своих успехах в чернокнижии: он предлагал сделку, и немедиец согласился на нее.

— Хорошо! — торжественно провозгласил Амальрик. — Я верю тебе! Ты ни в чем не виноват, ибо делал благое дело с именем Митры на устах, желая проникнуть в козни чернокнижников, и я, повелитель этих земель барон Торский, с соизволения моего друга принца Тараска Бельверусского, — он кивнул в сторону своего приосанившегося спутника, — и милостью короля Нимеда, дарую тебе жизнь и свободу, пользуясь правом вершить суд в вотчине своей! Более того, веря в твою ученость, я жалую тебе должность своего придворного герольда, который недавно вознесся к чертогам Митры, и приказываю сопровождать меня во всех моих странствиях, ибо состою на службе самодержца немедийского в должности дуайена.

* * *

С тех пор Ораст не разлучался с Амальриком и был предан ему, словно пес. Когда новоиспеченный герольд прибыл со своим господином в Аквилонию, то уговорил барона представить его Марне. Барон Торский пошел на это с явной неохотой, считая, что лишний свидетель ему ни к чему, однако бывший жрец Митры настаивал, будучи наслышан о ведьме от Тиберия, в доме которого, благодаря поручительству того же Амальрика, нашел временное пристанище, и немедиец рассудил, что, может, это и к лучшему — лишняя пара ушей близ ведьмы будет как нельзя кстати. К тому же, у него возникло смутное чувство, что Ораст может быть им полезен. И потом, видя через прорезь маски загадочную усмешку Марны и ее правильные ноздри, раздувавшиеся, как у дикого зверя, от одного лишь упоминания имени жреца, он укрепился в этом мнении.

Колдунья чуть заметно пожала плечами, зябко пряча руки в широких красных рукавах рубахи.

— Да, приходит к озеру чуть не каждый день. Иногда мы выходим к нему... Этот зверек довольно забавен. И еще — он фанатик, а из таких людей легко вылепить нужную тебе вещь. Придет время, и отверженный жрец поможет лишить жизни того, кто и так уже исчерпал до дна чашу бытия, отпущенную ему небом.

Несколько минут немедиец шагал по лесу молча, обдумывая скрытый в словах женщины намек. Марна жаждала того же, что и он: смерти короля Вилера, ибо гибель монарха означала конец той Аквилонии, что есть теперь, и начало новой эпохи — эпохи огня и меча. Амальрик понимал, что расправиться с грозным самодержцем, окруженным кольцом свирепых Черных Драконов, будет непросто — короля превосходно охраняли, а перед тем, как его венценосные губы касались пищи или жидкости, их отведывали специально приставленные пажи. Кроме того, Вилер сохранил с военных годин привычку постоянно носить кольчугу под платьем, да еще, как болтали в дворцовых покоях злые языки, обладал таинственным амулетом Митры, который защищал потомков Хагена, делая их неуязвимыми для железа, и не снимал его даже на ночь.

Нумедидес как-то раз, в порыве откровенности, показал ему это изделие старинной работы — золотое изображение солнечного диска с человеческим лицом, окаймленным попеременно искривленными и прямыми протуберанцами. Изрядно захмелевший принц тряс перед немедийским посланником сокровенной вещицей, хвалясь при этом, что она дарует ему неуязвимость и могущество. Однако у принца Шамарского ему не приходилось видеть похожего талисмана, — впрочем, Валерий всегда отличался скрытностью и не стал бы лишний раз привлекать внимание, даже имей он его.

Зная все это, барон Торский давно похоронил надежду умертвить короля с помощью клинка или яда. Но магия — другое дело, и посланник уповал на колдунью, веря, что ей под силу, к примеру, поразить Вилера невидимой стрелой, выпущенной за много лиг от Тарантии, или сотворить нечто подобное, недоступное человеческому разумению.

С этой же целью он хотел использовать Ораста, рассчитывая, что мятежный жрец рано или поздно разгадает таинственные письмена колдовской книги... Юноша корпел над этим фолиантом днями и ночами напролет, и барону не в чем было его упрекнуть, но пока что добился не слишком больших успехов, ведь порой уходило несколько лун, чтобы познать смысл одной-единственной фразы.

Вот почему немедийца удивили последние слова Марны, в которых явственно слышалась надежда, что ведьма возлагала на Ораста.

— Я полагал, ты прибегнешь к колдовству, — пробурчал он недовольно.

— Да, и к нему тоже, — отрезала Марна, поняв посланника с полуслова.

Больше им не о чем было говорить.

 ОБРАЗ СХВАТКИ

Когда Амальрик выбрался из леса, где было значительно темнее, вечер уже вступил в свои права, на землю спустились густые сиреневые сумерки, и лишь далеко на западе, над темной чертой окоема, горела полоска заката, но багрянец ее уже был изрядно подпорчен глубокой ночной синевой, и если бы не щербатая желтая луна, зависшая над самой головой, так что, казалось, еще чуть-чуть, и она запутается в высоких кронах черных деревьев, — дороги под копытами было бы почти не разглядеть.

Барон Торский вполголоса выругал себя, поминая всех богов тьмы и света, за то, что так сглупил, задержавшись сверх всякой меры в лесной хижине, но поделать уже было нечего, и приходилось смириться с тем, что в столицу придется возвращаться в потемках. Мелькнула, правда, мысль попроситься на ночлег в дом к Тиберию Амилийскому, — воспитанный в традициях старого гостеприимства, тот никогда не отказал бы гостю в крыше над головой и куске хлеба, но Амальрик тут же отогнал минутную слабость. Не хватало еще, чтобы кто-то задумался — а что, собственно, делает немедийский посланник в столь неурочное время вдали от своей дворцовой опочивальни? Это было бы по меньшей мере некстати...

Закусывая на ходу краюхой хлеба, что поутру он прихватил на кухне, и запивая водой из фляги, — немедиец старался не злоупотреблять вином: ясный ум стоит куда больше минуты наслаждения от глотка живительной влаги, — он неустанно подстегивал коня, стараясь держаться лесной опушки, хмуро косясь на оставшийся позади холм и постепенно исчезающие из вида огоньки деревни. Какое-то время до него доносились еще звонкие детские крики, лай собак и коровье мычание, — но вот стихли и они. Теперь лишь треск сверчков да уханье совы нарушали безмолвие.

Прошло немного времени, не больше пяти поворотов больших водяных часов — клепсидры, и всадник перестал понукать лошадь, сказав себе, что спешить все равно некуда, и куда разумнее постараться прибыть в город только к рассвету, чтобы ночной страже не пришлось специально для него распахивать городские ворота. Нежелание привлекать к себе излишнее внимание по-прежнему оставалось для него основным... вот почему зоркие глаза бельверусского воина неустанно прощупывали тьму, в поисках предверия угрозы, а правая рука была готова выхватить клинок.

... И все же он едва не опоздал. Черная тень метнулась из тьмы, скользнула к морде лошади, хватая ее за поводья. Три другие тени, выглядевшие бесплотными призраками в серебристом лунном свете, выскочив из-за кустов, окружили всадника. Лязгнула сталь.

— Куда так спешит прославленный рыцарь? — услышал он хриплый, насмешливый голос. — Ведь ему куда легче будет ехать, если он поделится со скромными лесными братьями тем золотом, которое, наверняка, припрятано в кожаном кошельке на поясе.

— Милосердный путник не пожалеет, конечно, теплого шерстяного плаща для бедняги, который продрог и вымок в вечерней росе, — гнусаво вторил ему Другой голос. — Несправедливо, когда один в сапогах, а другой — бос...

Барон мгновенно оценил обстановку — против него четверо негодяев, промышляющих разбоем на лесной дороге, по-видимому, неплохо вооруженных и знающих свою силу, иначе чего бы это им заводить разговоры, вместо того, чтобы сдернуть его с коня и перерезать горло. Он напряг глаза, пытаясь рассмотреть своих будущих противников в зыбком свете луны. Тот, что заговорил с ним первым, — Амальрик про себя нарек его «Хрипатым» — был крепким, почти квадратным; лицо его скрывалось в тени широкополой шляпы, похожей на те, что пуантенские крестьяне носят, защищаясь от палящих лучей южного солнца, под рваным плащом сверкали крупные чешуйки кольчуги, крепкая рука сжимала длинную гандерландскую пику, которой легко было пронзить всадника насквозь.

Второй, также получивший прозвище по тембру своего голоса — Гнусавый, был коренастым бородачом, одетым в странные лохмотья, по очертаниям которых было невозможно угадать, что за одежда послужила для них материалом. Но важно было то, — и Амальрик сумел мгновенно это оценить, — что его могучий торс не был защищен никаким подобием доспехов, и барон подумал, что с этим вполне можно будет поговорить накоротке. К тому же, и меч негодяя на целых три пальца был короче палаша немедийца, что давало опытному фехтовальщику неоспоримое преимущество.

Два других стояли поодаль, в густой тени громадных вязов, и вполголоса переговаривались между собой — их посланник разглядеть не смог, но их тонкие фигуры свидетельствовали о том, что эти разбойники были, по-видимому, совсем юнцами. Что ж, пока они медлят, преимущество на его стороне.

Как бы в ответ его мыслям вновь раздался голос Хрипатого, в котором просквозило нетерпение, смешанное с желанием покуражиться:

— Благородный месьор не станет сидеть на коне, когда перед ним безлошадные собратья. Не лучше ли ему слезть с седла подобру-поздорову, чтобы не обижать друзей.

— Невежливого гостя послал нам Эрлик, — подхватил Гнусавый. — Придется, видно, научить его хорошим манерам.

— Да что с ним говорить! — перебил его ломающийся Юношеский голос одного из тех, что скрывались в тени и дотоле молчали, и что-то в его тембре напомнило немедийцу. Где-то он уже встречал обладателя этого намечающегося баритона, но где?

Амальрик понял, что нужно выиграть время, хотя бы для того, чтобы, не делая резких движений, дотянуться до метательных ножей, которые лежали в специальных гнездах на луке седла. Барон не испугался, не потому что страх ему был неведом, — нет, просто он знал, что его воинского искусства достанет, чтобы сразить полдюжины хорошо натасканных туранских янычар, а здесь перед ним были либо дезертиры из аквилонской армии, либо отчаявшиеся крестьяне, убежавшие от плети своего господина. Но не в его интересах было поднимать шум, поэтому он решил сперва попробовать подкупить своих неожиданных собеседников.

— Хорошо, величающие себя лесными братьями, — размеренно ответил он. — Я отдам вам все золото, что есть у меня, в обмен на жизнь и свободу.

— Ну-у, — удивленно протянул Хрипатый, который, по-видимому, был здесь за главного. — Да ты еще торговаться с нами вздумал, собака, надо же! И не боишься, что мы сначала укоротим тебя ровно на голову, а потом заберем золото, коня и одежду?

— Я дам вам золота много больше, если вы отпустите меня, — усмехнулся посланник, и у него мелькнула мысль — а чем демоны не шутят, может, и вправду удастся решить все полюбовно. Эти ребятки, кажется падки на звонкую монету... — Я приятель владетеля здешних мест, барона Тиберия. Мой друг не поскупится, если я попрошу его о помощи.

— Кончай свою болтовню! — вдруг злобно крикнул юнец с ломающимся голосом. — Хватит смотреть на него! Перерезать глотку — и дело с концом!

«Эге, да тебе, похоже, не по вкусу имя достопочтенного хозяина Амилии, — усмехнулся Амальрик. — Ну что же, ты сам виноват, а теперь уже ничего не поделаешь, придется немножко поразвлечься». Его руки молниеносно нырнули в отверстия в луке седла, неуловимым движением выхватили два длинных зазубренных ножа с легкой деревянной рукоятью и с силой метнули в дерзкого юнца и его хрипатого собрата. Этому трюку он научился у зловещих шангарийских асассинов, которые достигли совершенства в своем жутком искусстве настолько, что поражали цель на слух, в кромешной тьме, даже не видя ее.

Двумя серебристыми молниями сверкнули лезвия, со свистом промчались к своей цели — смачно хлюпнула разрываемая кожа, и дикие вопли вспороли тишину леса. Главарю нож вонзился прямо в горло, и он рухнул на траву, захлебываясь кровью. Мальчишке повезло больше — сталь пробила ему левое предплечье, но он, похоже, совсем обезумел от боли, потому что упал на колени, тонко подскуливая, как молодая лисица, попавшая в капкан. «Двое готовы», — деловито отметил про себя Амальрик и вознес хвалу Митре, который даровал ему удачу, ибо, стоило ему промахнуться на несколько сенмов, и нож отскочил бы от кольчуги главаря, не причинив тому ни малейшего вреда.

Вдруг, словно повинуясь какому-то шестому чувству, барон мгновенно поднял лошадь на дыбы. Как всегда, интуиция не подвела, — он понял это со всей ясностью, когда щелкнула тетива арбалета, и острый болт, предназначавшийся всаднику, оцарапал брюхо лошади, пройдя вскользь. Животное обреченно взревело и, захрапев, закрутилось волчком. Немедиец, изрыгая проклятья, пытался выпростать ноги из стремян, но это ему никак не удавалось.

В этот момент, швырнув в сторону бесполезный арбалет, Гнусавый со страшным воем метнулся под ноги лошади, широким взмахом меча перерезая ей сухожилия. Именно так боролись на поле боя пешие ратники с конными... Но Амальрик не успел подумать ни о чем больше. Лошадь его захрипела, принялась заваливаться на бок. Густая желтая пена потекла из пасти. В последнее мгновение барон успел соскочить с седла, — однако чуть замешкался, не успев до конца выпутать ногу — высокий каблук зацепился за стремя — и приземлился неудачно, ощутив жгучую боль в лодыжке. А над головой уже сверкнуло лезвие.

При свете луны лицо бандита щерилось дьявольским оскалом, и Амальрику показалось на миг, что в пасти его по-змеиному быстро мелькнул острый раздвоенный язык. У него не было времени разглядеть получше. Он едва успел вскинуть руку, чтобы отразить удар. Клинки сшиблись, точно серебряные молнии.

«Не подпускай его близко, — напомнил себе Амальрик. — У него меч короче, и он не сможет тебя достать».

Палаш барона разрезал воздух с такой силой, что, казалось, ночная тьма вокруг гудит, подобно растревоженному пчелиному рою. Мерный гул перемежался с зловещим лязгом, и вспотевший посол, которому чудом удавалось сохранить дыхание под бешеным натиском своего противника, вознес молитву Митре за то, что тот надоумил его взять в путь добрый немедийский клинок, сделанный, по преданию, много зим назад Зигаром, кузнецом, ковавшим знаменитый меч Альмиваль герою Брагорасу. Амальрику этот клинок вручил отец, наказав беречь семейную реликвию и без пощады разить им врагов Немедии. Это было отлично сбалансированное оружие, изготовленное из странного металла, не уступающего по прочности стали, и отливающего тревожным багровым светом, напоминающим зарево пожара, словно внутри его мерцал таинственный светоч; палаш разрубал доспехи с легкостью косы, срезающей траву; его широкая костяная крестовина, плавно переходившая в удобную рукоять, не уступала прочности бронзе — торские герольды рассказывали, что в стародавние времена ее изготовили из бивня Зимнего Единорога, полулегендарного зверя, обитавшего в глуши мглистых немедийских пущ. Так это или нет, Амальрик не знал, но надежность клинка превосходила все виды оружия, с которым ему доводилось сталкиваться во время своих многочисленных странствий.

Его противник, оказавшийся рослым крепышом с густой бородою и кривым носом, сломанным, по-видимому, в какой-то пьяной потасовке, злобно хохотнул и удвоил натиск.

— Ну, теперь тебе не уйти, красавчик! Останешься здесь, воронью на поживу!

Амальрик не ответил. Боль в ноге мешала сосредоточиться, не давала пространства маневру — его желание покуражиться над незадачливыми грабителями грозило обернуться бедой для него самого. Он не мог ни отступить, ни двинуться вперед, опасаясь, что больная лодыжка, подломившись, предаст его в любой момент. А здоровяк-бандит наступал, стремясь потеснить противника, заставить его потерять равновесие. Клинки сшибались все чаще, высекая снопы голубоватых искр, и дуайен почувствовал, что ему все труднее становится отражать бешеный напор. Пот градом стекал у него по лицу, перед глазами плыли красные круги. Удары бандита он отражал почти наугад, ожидая, что любой его выпад может оказаться ошибочным, и ледяная сталь вопьется ему в грудь. Хвала Митре, что его четвертый противник замешкался, хлопоча около пораженного в плечо юнца. Барон успел подумать, что его ножи с зазубренными, словно у рогатины, лезвиями, можно вытащить, только если разрезать плоть вокруг раны. Похоже, мерзавцу придется немало повозиться со своим приятелем. Эта мысль придала ему бодрости, и заставила вполголоса выругаться. Нож! Эрлик побери... Нож! Туранский ятаган, который он всегда носил при себе... Как он мог забыть о нем!

Кляня себя за глупость, Амальрик осторожно повел рукой по бедру — слава Митре, кривой восточный клинок, напоминающий полумесяц, который в соседнем Иранистане называли кама, был на месте. Конечно, в седле от ножа ему особой пользы не было, но как он мог забыть о нем, очутившись на земле... Владетель Тора вздохнул, подумав, что несколько подрастерял свои былые навыки, и чуть замешкался. И это едва не стоило ему жизни.

Почуяв, видно, слабину в обороне противника, бандит мгновенно перешел в яростную атаку. Меч его опустился стремительно, чуть наискось, готовясь разрубить немедийца пополам. В последний момент тот успел вскинуть руку, отразив удар рукоятью, и сила столкновения оказалась столь велика, что ему едва не вывихнуло кисть. На миг противники застыли друг против друга в неподвижности, ибо каждый не решался нарушить равновесие, опасаясь удара. Амальрик ощущал горячее дыхание бандита, видел его горящие ненавистью глаза...

Он смотрел ему прямо в лицо, не отрываясь, точно пытался загипнотизировать. Левая рука незаметно скользнула к ножнам. Бандит, ощутив движение, перевел взгляд вниз, попытался отступить, — но было слишком поздно. Серповидный ятаган пронзил его тело, смачно разрывая податливую плоть, и Амальрик злобно расхохотался, отталкивая врага прочь.

— Поскучай немного, ублюдок! Когда я освобожусь, ты пожалеешь, что родился на свет...

— Коварная собака! — прохрипел бородач, хватаясь рукой за раненый бок. Черная кровь стекала по пальцам, огромным пятном расползаясь по одежде. Разбойник упал на колени, сгибаясь в три погибели.

Немедиец не стал дожидаться, что будет дальше, и кинулся к четвертому противнику. Убить! Убить во что бы то ни стало! В запале барон сыпал проклятиями _по-немедийски_ — оставлять живого свидетеля нельзя ни в коем случае... Но подвывихнутая лодыжка вдруг разразилась жутким всполохом боли, и Амальрик, не в силах совладать с нею, рухнул, как подкошенный, на груду осенних листьев.

Он взревел от досады и ярости, когда увидел, что его последний неприятель скрылся в лесной чаще, волоча за собой раненого товарища. Сомкнулись ветви, и через мгновение уже ничто не напоминало о том, что разбойников было четверо.

Посланник сжал зубы и, опираясь на палаш, встал. За спиной у него послышалось жалобное ржание лошади, раненной Гнусавым. Та била ногами, расшвыривая палую листву, силясь подняться, мотала отчаянно головой, и плач ее напоминал плач ребенка. Амальрик обернулся к лошади.

Его любимая гнедая. Подарок принца Тараска, из королевских конюшен. Он самолично пестовал и обучал ее с детства, никогда не расставался с тонконогой красавицей, даже взял с собой сюда, в Аквилонию... где та и обрела смерть. Глаза немедийца затуманились на миг. Опустившись на колени, он ласково провел рукой по атласной шее, потрепал черную, как смоль, гриву. Под прикосновением хозяина лошадь притихла, перестала биться и стонать, и лишь косила на Амальрика огромным страдальческим глазом.

Стиснув зубы, он поднял ятаган. Один удар — и из перерезанной артерии на шее хлынула алая кровь. Гнедая красавица дернулась в последний раз и затихла.

Не помня себя от ярости, подволакивая раненую ногу, Амальрик рывками стал приближаться к поверженному грабителю. Тот силился подняться и выкрикивал ругательства, зловеще сверкая в темноте белками глаз.

Барон Торский встал подле и пнул его ногой в бок, стараясь попасть по ране:

— А теперь расскажи, раб, кто надоумил вас караулить меня на этой тропинке?

Разбойник угрюмо молчал, готовясь к смерти.

— Молчишь, — усмехнулся барон. — Ты думаешь, глупец, что я прикончу тебя? Ошибаешься, легкая смерть — большая честь, и ты ее не заслужил. Подлые трусы, вроде тебя, годны лишь на то, чтобы калечить беззащитных лошадей, но сейчас ты получишь хороший урок!

С этими словами он рывком перевернул сопротивляющегося разбойника на живот, наступил ему на крестец жесткой подошвой своего подкованного афгульского сапога и точными движениями мясника, разделывающего тушу, рассек своим острым палашом сухожилия на его ногах. Тот дико закричал и начал корчиться, вырывая траву, взрывая землю, не в силах стерпеть дикую боль.

— Ноги тебе больше не понадобятся, приятель, — с сожалением промолвил Амальрик, ударив его ногой в лицо. — Но если ты считаешь, что руки могут пригодиться, то будь, пожалуйста, поразговорчивее!

Бандит завыл от ужаса, заерзал на траве и, путая слова, прохрипел, сплевывая кровь из разбитого рта:

— Никто нас не подговаривал, клянусь Митрой! Мы сами промышляем окрест. Иногда попадаются одинокие купцы или благородные рыцари-паладины. Мы не думали делать вам ничего плохого, просто хотели попугать вас и отобрать золото и коня.

— Кто это «мы», пес? — поинтересовался Амальрик, задумчиво водя жалом палаша близ лица разбойника. — Будь откровенен со мной, очень тебя прошу.

— Мы, это я с Ольвеной, — он кивнул в сторону трупа с ножом в горле. — И... и...

— И? — передразнил его посланник, примериваясь клинком к правой руке бородача. — Как ты полагаешь, приятель, по локоть будет достаточно, или все же лучше по плечо?

— Нет, умоляю, господин, нет! Я все расскажу вам! Только дайте слово, что вы оставите меня в живых! Честное благородное слово дворянина...

— Ну конечно даю, — ласково промолвил Амальрик, — о чем речь...

— Ну вот, мы с Ольвеной-зингарцем и... два молодых господина, Винсент и Дельриг, сыновья Тиберия Амилийского. Мальчишкам скучно в отцовском поместье, им охота посражаться, помахать мечами... Ясно, дело ведь молодое. Мы с зингарцем бежали из войск короля Вилера — сам-то я родом из Гандерланда — и, чтоб сводить концы с концами, стали шалить на большой дороге. А тут наткнулись как-то раз на этих юнцов, Зандра их забери. Они и говорят — или мы выдадим вас стражникам и те повесят вас на первом суку, или берите нас в свою компанию... Ну что нам оставалось делать?

Но посланник уже не слушал болтовню негодяя. Винсент и Дельриг! Вот откуда ему показался знакомым голос... Кто бы мог подумать! Сыновья именитого нобиля грабят честной люд в лесу. Ай да Вилер, вот до чего довел своих несчастных подданных. Ну что же, по крайней мере прогулка оказалась не напрасной: теперь эти два щенка в его руках. Придет время, и он сумеет найти им достойное применение...

Амальрик посмотрел на бандита, копошившегося в мокрой от крови листве, словно пес с переломленным хребтом.

— Значит, ты говоришь, вы не желали мне ничего дурного? — вкрадчиво спросил он бывшего солдата.

— Ничего, повелитель, клянусь Митрой! Никому ведь неохота убивать без причины. Мы думали, ты странствующий рыцарь, который побоится сразиться с четырьмя...

— Побоится! — фыркнул немедиец. — Вам, я вижу, не везло на настоящих мужчин. Благодари Митру, что я решил немного поразвлечься, иначе ты бы уже не смог насладиться нашей беседой. Ты уже видел, как я кидаю ножи, но кроме них у меня припасены метательные палицы, совсем маленькие, но их хватает, чтобы раздробить голову таким шутникам, как вы. Эти милые штучки используют каннибаллы Дарфара, хотя ты, пес, все равно не знаешь, где находится эта страна. Внутри они полые, но в них налит крушец, больше известный как «живое серебро». Во время полета оно перекатывается в убойный конец и удесятеряет силу удара.

Чувствовалось, что барон сел на своего любимого конька, глаза его лихорадочно заблестели, и, казалось, они светятся собственным светом, как у лесного оборотня.

— А вот еще одна забавная вещица. — Он достал из потайного кармана пористый коричневый комочек и повертел его под носом у полумертвого разбойника с видом купца, нахваливающего свой товар. — Это сушеные споры Лишайника Скорби, что растет в гиперборейской тундре. С виду неприметный шарик, но при ударе он выстреливает свое семя в тело жертвы — ощущение такое, словно тысяча раскаленных иголок вонзаются тебе под кожу... я вспоминаю, мои рабы очень мучались, когда я пробовал на них эту штуку. Но самое интересное начинается потом, когда лишайник начинает прорастать изнутри, и через день ты покрываешься бурым мхом, словно древний валун. Надо ли говорить, что ощущение при этом не из приятных. А для ближнего боя — вот пожалуйста, шип меруанского ядозуба. Стоит чуть поцарапать кожу, и твои кости превращаются в жидкость. Ты никогда не пробовал жить без костей, приятель?...

— За что вы мучаете меня, господин, — застонал разбойник. — Лучше добейте меня, только, умоляю, не пускайте в ход ваши кошмарные приспособления, вы и без того довольно покуражились... Вот видите, что вы натворили! — Он показал немедийцу руки, скользкие от крови, которая толчками выплескивалась из пробитого бока.

— Да, — вздохнул барон. — Какая досада. Ну скажи, на что тебе руки, если ты ими даже не в силах помочь самому себе? — Он сделал шаг по направлению к обреченному громиле. — А что до моих кошмарных, как ты выразился, приспособлений, то они слишком дороги, чтобы тратить их на такую падаль, как ты. — Ноздри его хищно раздулись, лицо перекосила демоническая гримаса. — Я караю тебя за то, что ты убил мою гнедую... Что твои жалкие страдания перед ее красотой, которая, увы, не вернется даже с твоей смертью...

И он занес клинок.

— Нет, умоляю! Пощадите меня! Дайте мне умереть, как воину! Не хочу, чтобы ежи и лесные мыши объели меня заживо! — завизжал разбойник пытаясь отползти от острого палаша. — Вы же дали слово!

— Верно! Как ты мог, пес, усомниться в том, что немедийский дворянин нарушит свое слово, хоть бы он и давал его такому ничтожеству, как ты. Ты останешься жив, только без конечностей!

Он достал из потайного кармана крохотный флакончик в серебряной оплетке с ароматными вендийскими пачулями и приложил его к ноздрям.

— Немедийский?! — вытаращил глаза бородач. — О, горе мне! Ведь недаром говорят, что ваши чернокнижники делают светильники из черепов, а из человеческой кожи — кошельки и перчатки! О, горе мне, горе... Для таких, как вы, жизнь людская не стоит и ломаного медяка, вы готовы изувечить человека ради забавы, но никогда не повысите голос на любимого пса...

— Что ж, — согласился Амальрик — Твои речи показывают, что ты был отнюдь не глуп. В твоих словах есть доля правды, но сыны Немедии делают это не из-за бессмысленной жестокости, а служа великому Митре, ибо в доброте и великодушии своем он сотворил массу существ, которые недостойны нарекаться людьми, их удел — стоять в стойле и дрожать от кнута пастуха. Ты — раб, я твой пастырь. Вы не имеете права жить! Что ж, скоро великие сыны Брагораса будут удобрять свои угодья телами аквилонских выродков... Тебе ясно, пес!

— Будь ты проклят, немедийская нечисть! — В потухших было глазах мужчины загорелся огонь. — Будь ты проклят, ублюдок, и да разверзнутся недра земные и поглотят твою грязную державу вместе с такими, как ты... Вы недостойны упоминать священное имя Митры...

— Ты закончил, раб? — холодно осведомился Амальрик. — Что ж, тогда нам пора прощаться. Если бы мы были в моем поместье, я, пожалуй, бросил бы тебя в садок с муренами. Знаешь ли, очень приятно пить тонкое кордавское вино, видя, как бурлит вода в бассейне и изящные пятнистые рыбы терзают куски кровавого мяса, чтобы развеять скуку хозяина... Не бойся, — примирительно сказал он видя, как отчаявшийся аквилонский вояка судорожно пытается отползти в сторону. — Я пошутил. На самом деле, отрубать руки человеку без посторонней помощи очень неудобно, к тому же я не хотел бы испачкать костюм. К утру ты сдохнешь сам от потери крови, если только волки не избавят тебя от страданий раньше!

Он спрятал склянку с благовониями и, приблизившись к бородачу, вынул тонкий льняной платок и неторопливо вытер им свои измазанные в крови руки и голенища сапог.

— Не терплю грязной обуви, — улыбнулся Амальрик и, поправив прическу, швырнул скомканный платок в лицо аквилонцу. — Равно как и нечищенных клинков.

С этими словами он тщательно вытер меч и кинжал о волосы своей жертвы и, не обращая никакого внимания на стоны раненого, медленно вложил их в ножны. Затем подошел к распростертому телу главаря, с хрустом выдернул метательный нож у него из горла, заткнул за пояс и, вернувшись к мертвой лошади, порылся в седельных сумках — достал свои боевые приспособления, которые так красочно живописал своей беспомощной жертве, еще вынул флягу с водой, и, сделав пару глотков, прицепил ее к широкому кожаному поясу. Опустившись на колени перед поверженным скакуном, он молча обнял мертвую голову, потрепал свалявшуюся гриву и, глотая выступившие слезы, прошептал: «Прощай, навсегда... «

Как ни странно, боль в ноге несколько уменьшилась. По крайней мере, пусть сильно хромая, он мог идти. Луна освещала дорогу, и путь представлялся не слишком тяжелым. Если повезет, через пару часов он сможет рассчитывать на хваленое гостеприимство барона Тиберия. И, Митра свидетель, ему есть о чем порасспросить его благородных наследников.



 ОБРАЗ ИСЦЕЛЕНИЯ

Неприветливый дом Тиберия Амилийского, похожий на мрачный горный утес, был погружен во мрак. Казалось, там все погрузились в сон: его рачительный хозяин, утомившись после дневного обхода полей, каковой совершал ежедневно, а уж в пору урожая с особенным усердием, дабы ни зернышка не пропало у нерадивых работников; сыновья Тиберия — Винсент и Дельриг, которые почему-то этим вечером не играли, по обыкновению, в кости у натопленного камина, а где-то шатались допоздна и вернулись уже затемно; Релата, хозяйская дочь, целый день, по приказу отца, просидевшая на кухне, надзирая за служанками, чтобы те поменьше мололи языками.

Сон этих людей был крепок, здоров и не подпорчен сновидениями, этим ночным развлечением ленивцев и гуляк, — ибо темное время суток, как считал глава семейства, должно использовать только для отдыха, чтобы успеть накопить сил для завтрашнего труда. Владетель Амилии жил так, как завещали ему предки: был прост, бережлив, не чурался никакой работы и оттого, один из немногих в Аквилонии был хозяином, а не просто господином своих земель. Трудитесь, втолковывал он своим детям, и точно проживете до ста зим, и помните, что мужество людское проявляется не единожды в бою, а каждодневно в поле или кузне.

Воистину суровые устои царили в доме барона Тиберия, но зато его закрома были всегда полны зерном; на скотном дворе ухоженные животные довольно хрюкали, мычали и блеяли, прославляя своего хозяина; в тайных ларях была припрятана чеканная тарантийская монета; в погребах не переводилось доброе вино, а на столе всегда было вдосталь простой, но сытной еды.

Угрюмый дом Тиберия Амилийского спал, и лишь один-единственный желтый лучик от горящей на столе свечи робко просачивался в щель между ставнями окна на втором этаже. Там, в одном из дальних гостевых покоев, Тиберий разместил странного гостя, которого привез с собой в прошлый приезд, около трех лун назад, гостивший у них немедийский посол — тощего, как скелет, молчаливого юношу лет двадцати, с лицом аскета и горящими, точно угли, черными глазами. Его звали Ораст. От внимательного взгляда хозяина дома не укрылись на диво короткие волосы юнца, торчавшие, словно щетина, хотя гость почти не снимал мягкого серого подшлемника, видимо, стыдясь своей прически. Похоже, сказал себе Тиберий, совсем недавно голова его была выскоблена, как подобает жрецу...

Однако все эти наблюдения барон оставил при себе, радушно приняв юношу, не докучая ему лишними расспросами, и, как велел закон отцов, предоставил ему полную свободу, стараясь быть с гостем, по мере сил, обходительным.

Но тот оказался хмурым и задумчивым, не горел желанием отплатить трудом за гостеприимство, сторонился как слуг, так и хозяев, и даже настойчивые попытки сыновей Тиберия вовлечь его в свои развлечения, заманить на охоту или попойку, не увенчались успехом... Понемногу Ораста оставили в покое и позабыли о нем.

Лишь Релата испытывала смутную неловкость в его присутствии, ей делалось не по себе под сверлящим взглядом черных глаз, пробирала дрожь, и девушка, неприметно сотворяя знак, отвращающий зло, старалась, насколько возможно, избегать общения с гостем.

... В этот поздний час в маленькой комнатке царила тишина. Нервно трепетал язычок свечи, тускло-желтым светом освещая скудное убранство покоев: деревянный стол без скатерти, грубо сколоченный табурет, простую деревянную лежанку, застеленную грубой дерюгой. Все это появилось здесь не так давно, перенесенное, по просьбе самого Ораста, из запыленных кладовых, взамен роскошной кровати с балдахином и шелковыми простынями, мягких скамеечек и столика заморийской работы, инкрустированных костью и самоцветами. Убран был также вендийский ковер с длинным густым ворсом, гордость хозяина, самолично привезенный в молодости из военного похода, и все прочие безделушки и украшения, призванные избавить гостя от скуки и дать отдохновение его глазам.

Единственным предметом роскоши в комнате, ныне напоминающей жреческую келью, оставался золотой шандал в форме извивающегося змея, держащего в пасти раскрытый цветок лотоса — да и тот был привезен Орастом с собой.

Слуги сторонились этой комнаты, как и самого ее обитателя, шепотом пересказывая друг другу слухи один другого нелепее: о нечеловеческих стонах и истошном мяуканье, якобы доносящихся в полночь из сумрачной комнаты, в которой им не дозволялось прибирать, — гость предпочитал самостоятельно поддерживать порядок, — о запахе трав и благовоний, от которого не продохнуть по утрам, о странных тенях, скользящих по ночным стенам... Но Тиберий считал все это не более чем домыслами испуганной челяди.

Сам владетель Амилии лишь единожды видел, во что превратил один из лучших гостевых покоев бывший жрец, однако смолчал, лишь ненадолго насупился и проворчал что-то невнятное себе под нос. Желание гостя — закон, объявил он домочадцам, и с того дня все поспешили оставить Ораста в покое, и если у барона были какие-то особые мысли на этот счет, если он и догадывался о причине, что может заставить молодого человека чураться роскоши, вечерами обряжаться в белое и причинять себе ненужные страдания, он ничем не выдал своих подозрений.