Разбудил звонок:

— Видишь ли, киммерийский козел, — произнес Кривой Хидж — отсмеявшись, я могу сделать с тобой все, что захочу... Ну, например, брошу на съедение своим псам... Джор, покажи-ка ему собачку, — приказал он одному из бритунийцев. Тот послушно кивнул и вышел, а когда вернулся, на его мускулистой руке была намотана цепь, на которой бился в наморднике зверь, похожий то ли на пятнистого волка, то ли на барса. Конан инстинктивно дернул головой.

— Караулу прибыть на форт Мальбук… Время?

— Что, не нравится? — снова захохотал Хидж. —таких у меня пять штук — один купец привез из Шандарата. Сожрут в один момент, только косточки захрустят! Кое-кого они уже попробовали на вкус, вон там остатки догнивают в яме! — Довольный собой, Хидж опять залился хриплым смехом. — Ну, ладно! Убери его, Джор. Воняет, и нашему гостю, наверно, неприятно.

Вальронд зевая разглядел циферблат часов:

Бритуниец убрался вместе со зверем и немного погодя вернулся, опять встав рядом с хозяином. Видать, Хидж все-таки опасался Конана, хоть и привязанного, и чувствовал себя спокойнее, когда рядом были дюжие бритунийцы. Размерами, они и в самом деле не уступали шкафу в каморке Ши Шелама.

— Два тридцать семь.

— Форт откроет ворота ровно в три…

— Не хочешь ли узнать, что здесь находится, отродье киммерийской шлюхи? — спросил одноглазый, любовно поглаживая ларец. Когда толстые руки Хиджа поворачивали его, камни переливались и сияли в лучах светильников фантастическими цветами, порождая в воздухе крохотную радугу. Хидж открыл ларец. Внутри он был обит черным бархатом, на фоне которого сосуд с кситаром как бы светился неземным голубоватым светом. Конан, несмотря на неудобную позу, так и впился глазами в сокровище.

Мичман быстро вскочил:

Вот он какой, кситар! Неужели волшебное снадобье действительно существует, и это не сказки базарных мудрецов и заезжих караванщиков? И подобная драгоценность досталась крысомордому ублюдку! Поистине все боги, и Митра, и Бел, и Кром, сошли с ума, если допустили такое!

— Свистать: караул — наверх!

— Да, ты не ошибся, недоумок, это кситар, — словно угадав его мысли, произнес одноглазый скупщик краденого. Его привезли из Замбулы с пришедшим позавчера караваном... Привезли мне!

Ежась от ночной сырости, строились матросы. Посверкивали иглы штыков. Звякали о железо трапов приклады винтовок.

Хидж находился на вершине блаженства, чувствовал себя едва ли не всемогущим. Даже сильные мира сего, владыка и знать Шадизара, не имели того, чем обладал он!

— Унтер-офицер Павлухин, ведите караул за мной!

Конан, уже совершенно очнувшись, мучительно искал выход. Что же делать? Как вырваться из плена? Незаметно для бритунийцев он напряг мускулы, прикидывая, какова крепость этих столбиков. Качнув рукой, почувствовал, что они слегка поддаются.

— Есть за вами…

\"Сделано для заморийцев, клянусь Кромом! — с презрением подумал он. — Теперь усыпить бы бдительность этих бритунийских ослов...\"

Быстрым шагом рассекали ночной Тулон, уютно спящий в домах. Где-то вдали маяк Латуш-Тревиль давал резкие проблески в сторону моря. Узкими улицами шли мимо освещенных фабрик, которые работали и ночью. В окнах виднелись снующие у машин тонкие руки француженок. Пахло фруктами и винными ягодами. -За казармами морских училищ караул звучно грохал бутсами по булыжнику.

Конан потряс головой, всем своим видом показывая, что еще не пришел в себя. Кривой Хидж сразу это заметил.

— Агь-два… ать-два… — подсчитывал ногу Павлухин.

— Что, падаль, не очухался? Хорошо же Рут дал тебе по башке! — Он повернулся к своим охранникам и приказал: — Джор, принеси-ка холодного вина. Что-то в горле пересохло.

Перед аскольдовцами раздвинулись, ржаво скрипя, рыцарские ворота форта Мальбук, в лицо каждому так и ударило плесенью.

Наемник вышел.

— Вам придется подождать, — сказал Вальронду дежурный офицер-француз. — Ваши матросы в бильярд играют?

— А ты, рыжий, — обратился Хидж к третьему верзиле, — сходи на кухню и поторопи повара! Висеть ему на столбах, коль утка еще не готова!

— Не уверен. Но, если прикажу, то будут играть.

Когда дверь за вторым стражником закрылась, Хидж довольно усмехнулся. Видно, представлял он сейчас, что, обладая кситаром, да еще прибрав в подручные такого ловкого и крепкого парня, как этот северный варвар, наложит он свои жирные лапы на весь город.

— Тогда пусть пройдут в бильярдные комнаты, а вам я могу предложить кофе…

Со двора форта грянул плотный, насыщенный пулями залп.

Последний охранник, ничего не понимая, тупо смотрел на хозяина. Это его и сгубило: пленника не стоило упускать из виду даже в такой ситуации. Молниеносно вырвав оба кола, Конан, не давая стражу опомниться, ткнул его в шею. Тот на мгновение остолбенел. Варвар, сбив его на пол бревном, ударил снова; раздался жуткий хруст позвонков, бритуниец дернулся и замер.

— Ого! — сказал Вальронд вздрогнув. — Вы люди не мирные?

Смех застрял в глотке Хиджа; он даже не успел шевельнуться, как резким безжалостным пинком киммериец вышиб из него дух. Хрипя и булькая, скупщик краденого, только что находившийся на вершине блаженства, осел на пол. \"Навозная куча с крысиной мордой\", — подумал Конан, сплюнув с отвращением.

— Это нам, французам, удается с большим трудом. Нелегко быть мирной нацией, имея под боком соседа — Германию.

Теперь надо было освободиться от пут. Он попробовал зубами перегрызть кожаные ремни, но они оказались слишком крепкими. Тогда он вспомнил о мече убитого бритунийца, и дело пошло. Жаль, что ладони тоже были привязаны, иначе он справился бы в одно мгновение! Конан неуклюже водил левой рукой по мечу, прижимая его правой; за дверью уже слышались шаги посланного за вином.

— Кого это сейчас пришлепнули?

В тот момент, когда дверь начала отворяться, он уже освободил одну руку, но клинок выхватить не успел.

— Так… одного… пойманного на шпионаже. Советую вам располагаться как дома. На выстрелы не обращайте внимания.

Бритуниец, увидев, что произошло, не медлил: выхватил свой меч и бросился на пленника. К счастью, то был не самый опытный из охранников покойного Хиджа, иначе Конану пришлось бы туго. Он левой рукой перехватил запястье нападавшего, тот попытался поднять меч, но мощный удар заостренного кола завершил дело: бритуниец бездыханным рухнул на подставку из белого камня. Падая, он увлек за собой ларец, сосуд с кситаром выпал и разбился.

Сколько можно пить кофе? Это же не вино, и Женька Вальронд выключил электрический кофейник. За толстой стеной казематов сухо потрескивали бильярдные шары. Форт давил на плечи старинной кладкой, от сырости познабливало. Наконец — раздалось:

— Русскому караулу моряков — на полигон! Было еще темно. И в этой темноте Вальронд ощущал черноту бушлатов, холод штыков, тепло жарких человеческих тел. Шли.

Непрозрачная белесоватая жидкость лужицей растеклась по полу; потом над ней стал подниматься зеленый туман, окутавший лежавших рядом Хиджа и его охранника. Внезапно они стали исчезать прямо на глазах изумленного варвара. Бритуниец исчез совсем, поскольку тело его полностью окуталось зеленой мглой; что касается Хиджа, находившегося в полусидячем положении, тот будто бы растворялся постепенно, начиная с ног. Увидев, что туман уже подбирается к его шее, Конан вырвал меч из ножен мертвого бритунийца, и, не отдавая себе отчета, снес голову одноглазому. Затем он отбросил свой трофей подальше и наконец-то освободил правую руку от проклятого кола, перерубив мечом ремни.

Цок-цок — по булыгам. И мерно качались тонкие лезвия.

Тем временем туман почти окутал киммерийца; он с удивлением наблюдал, как исчезают его ступни, колени, живот, грудь. Похоже, мелькнуло в голове, этот кситар и разговоры о его чудесной силе вовсе не выдумка!

Полигон…

Он опустился так, чтобы туман окутал его полностью. Комната вдруг озарилась зеленоватым фосфорическим светом, и когда Конан выпрямился, сияние не исчезло, но будто бы затопило все вокруг. \"Меня не видно!\" — с ликованием понял варвар. Тут как раз раздались шаги рыжего бритунийца, посланного поторопить повара.

— Я ни черта не вижу, — сказал Вальронд.

Войдя несчастный обнаружил в одном углу труп своего товарища, в другом хозяйскую голову. Больше здесь не было ничего, если не считать зеленоватого полупрозрачного тумана, который медленно растекался по комнате, словно дым над остывающим кострищем. Бедняга едва не спятил от такого зрелища; как все бритунийские наемники, он был туповат и не сразу сообразил, какому божеству тут следует молиться. Блеснувший из тумана короткий меч покончил с его колебаниями.

— Сейчас рассветет, — ответили из темноты французы.

Затем Конан принялся обходить остальные комнаты, пока не разыскал большой кованный сундук с огромным, размером с баранью голову замком. Отсутствие ключа его не смутило; он просто взял стоявшую в угле секиру одного из охранников, сунул под петли и нажал. Крышка сундука подалась, но топорище сломалось быстрее. Тогда киммериец нашел второй топор и с его помощью довершил задуманное: петли треснули, и сундук открылся.

И верно: медленно розовел вершиною Монфарон. Над фортами, клубясь в углублениях дворов и бастионов, плавал туман.

Наверняка тут было не все, что успел награбить одноглазый, но любопытных вещиц хватало: монет, камней, украшений, костяных вееров и гребней редкостной кхитайской работы, колец и ожерелий. Конан содрал с ложа шелковое покрывало, набросал, не глядя, самоцветом и золота из сундука и поспешил вон. Пора было убираться; он не знал, как долго действует кситар, и поэтому решил быстрей покинуть дом у Восточных Врат. Тут ему вспомнилась девушка, из-за которой он чуть не лишился жизни, но ее не было нигде.

— Наверно, удрала, — пробормотал Конан и пожал плечами. — Что ж, одной меньше или больше... Какая разница!

Но вот туман распался на волокна, и тогда караул увидел четыре тени…

Четверо висели на столбах, привязанные к ним. Ноги навытяжку, руки назад, на головах мешки. А перед каждым — яма.

Он возвратился в первую комнату и — не пропадать же добру! — поднял с пола ларец. Потом, взглянув на голову Хиджа, ухватил ее за волосы, сунул внутрь, захлопнул крышку и вышел во двор. Луна сияла зеленоватым светом; все вокруг тоже казалось зеленоватым и мерцающим. Конан понял, что волшебный эликсир еще действует. Он был невидим человеческому взгляду, но первая же встречная собака, учуяв киммерийца, жалобно заскулила и поджала хвост.

И только теперь стало ясно, что отец Антоний в церковной палубе врал… Что караул завлечен на форт обманом. Что четверо осужденных живы. Вот они, шевелятся в мешках…

Варвар довольно усмехнулся. Он даже позволил себе, минуя стражей у ворот, отвесить одному из них такую оплеуху, что, падая, тот увлек за собой еще двух сотоварищей. Конан, удаляясь во тьму, долго слышал брань и треск ударов, которыми бритунийцу награждали друг друга. Когда он оставил позади мост через Большой Канал, зеленоватое свечение стало ослабевать, а когда подошел к хибаре Ши Шелама, все снова приняло обычный цвет. Действие кситара закончилось.

— К но-о… хе! — скомандовал Павлухин, и еще раз брякнули прикладами, вглядываясь в рассвет.

— Скажу Ловкачу, что никакого кситара не было, — пробормотал Конан. — Что лишнее болтать? Короче язык, — крепче шея!

А позади уже сходились перебежками, словно готовясь в атаку, террайеры (туземные стрелки).

Обдумывая эту мудрость, он и переступил порог жилища ловкача. Сидевший в углу Ши Шелам вскочил, уставился на приятеля, будто не веря собственным глазам. Перед ним, однако, стояло не привидение, а сам Конан, живой и невредимый, да еще с большим узлом за плечами.

— Что это значит? — закричал Вальронд, поворачиваясь к французам. — При чем здесь мы?.. Караул, кру-у…хом!

Развернулись — и увидели, что аннамиты уже выкатывают тяжелые пулеметы. Оттуда — ответ:

— Вино осталось? — спросил киммериец, не особенно рассчитывая на положительный ответ.

— Приговор прочитан, еще в тюрьме… Они готовы к смерти!

— Зачем пить остатки? Взял еще, — сообщил Ловкач, не спуская взгляда с узла. — Надо же отметить твое возвращение!

И тогда мешки зашевелились снова.

— Неплохо бы, — согласился Конан. — Хоть кситара я не нашел, но кое-чем другим у Хиджа разжился. Погляди, коротышка!

— Пожалейте… мы же свои! (голос Захарова).

Он развязал узел, и содержимое его заиграло таким блеском, что Ловкач Ши на время потерял дар речи.

Но его перебил голос другой — буйного Сащки Бирюкова:

— Ну, тощий обглодыш, видишь, как ценят меня у восточных Врат! Сколько даров приготовили! Все, что хочешь, кроме проклятого кситара!

— Лучше уж вы, чем союзники… Только скорее!

— Ну и ладно, — сказал Ловкач, отдышавшись.

— Ладно! Не было никакого кситара, и не надо! На наш век хватит золота и камешков... А главное, что ты голову унес, приятель!

Бешенцов вдруг завел из-под мешка свою молитву.

Конан усмехнулся и вытащил из сверкающей груды объемистый ларец.

Сеется семя, как кончен день,

— Унес, да не только свою, — буркнул он, отбрасывая крышку.

Сеется семя, как ляжет тень…

Там, на обивке из черного окровавленного бархата, лежала голова кривого Хиджа и щурилась в потолок единственным темным глазом.

А тело Шестакова уже провисло в мешке — беспамятное. Павлухин шагнул назад, и восемь «шошей» разворотили под ним рыхлую землю. Он отскочил под пулями, крикнув:

Джек подошёл к списку.

— Господин мичман! Вы знали, куда нас ведете?

– Прости, Лола, но мы уже не станем первыми.

— Я знаю не больше вас… Со мною никто не считается!

Мешки двигались. Была жуткая минута.

 ПАНТЕРА С ИЗУМРУДНЫМИ ГЛАЗАМИ

Туман осел книзу, и когда к ним подошел французский офицер, то из тумана смотрела только его голова в высоком кепи, словно обрубленная точно по шее.

– Почему? Кто там ещё записался?

 — Жигу... ты здесь? Жигу...

— Нам это надоело, — сказал он Вальронду. — Мы знаем русских за мужественных людей… Сверим часы. Если через три минуты вы не закончите, мои сенегальцы ждать не станут. Они — варвары, и могут быть лишние жертвы…

В ночной тишине собственный шепот казался испуганному человеку криком. Он присел на корточки, вытирая рукавом взмокший лоб, облизнул пересохшие губы, прислушался. Ни шороха, ни шелеста листьев, ни стрекотанья цикад... Словно вымерло все в предместьях Шадизара. Душная, теплая, но беспросветно черная ночь окутала землю, опустилась на городские стены, на сам город... и на небе ни луны, ни звезд.

– Бринн. – У Эмми заныло в груди. Бринн был членом Ордена, и в прошлом году пытался её запугать. Он также терпеть не мог Джека и Лолу, хотя Лола была его кузиной.

Дали понять точно. Прошла одна минута, вторая…

— Жигу... — теперь уже не прошептал, а, скорее, прохрипел человек, чувствуя, как в животе его что-то начинает бурлить и постанывать. Непослушными пальцами он расстегнул пояс, содрал штаны и, нащупав небольшое углубление в мягкой прохладной земле, уселся над ним, выпучив глаза.

— Да что же вы, братцы? — кричал Бирюков извиваясь.

– Зачем такому эгоистичному мерзавцу, как Бринн, помогать с подготовкой благотворительного ужина? – спросила Лола.

О, Митра... Ну куда же подевался Жигу... Может, он просто решил подшутить над трусливым напарником и спрятался где-то здесь, в кустах?

А караул плакал… Вальронд, плакал вместе с матросами.

– Может быть, ему нужен опыт работы волонтёром, – предположил Сэм.

— Жигу...

Стрельба продолжалась минут около пяти и затихла.

– Исключено, – ответил Джек. – Он что-то задумал.

Мешки шевелились, столбы уже стали качаться над ямами.

\"Зачем, зачем надо было идти наемником? Мало было дел в Султанапуре? Нет, потянуло сюда, в Шадизар... А все жена! Деньги, деньги, деньги... Монеты! Сам я их чеканю, что ли?\" — Он жалобно сморщился, вспоминая большое и жаркое тело жены, свой уютный одноэтажный домик, маленькую сапожную мастерскую, где совсем еще недавно просиживал от зари до темноты, встречая заказчиков, которых у него всегда было вдоволь. Правда, платили они мало, да и откуда деньги у ремесленников и крестьян...

По телу Эмми пробежала дрожь. Если Бринн что-то задумал, значит, дело плохо.

— Сволочи! — кричал Захаров. — Стрелять разучились?

— Прикончите, — стонал Бирюков. — Сашка Бирюков вам все прощает… Сашка все понимает, он уж такой…

Он снова прислушался. Тишина... О, Митра! Этот дурной, отчаянный Жигу, где он сейчас? Шел рядом, смеялся над его страхами, фонарь, глупец, погасил... Мол, грязная уродина заметит свет и скроется. Да пусть бы она к Нергалу и скрылась! Кому она нужна! Зато теперь ни фонаря, ни Жигу... Что же делать? Вернуться в город, в Шадизар? Нельзя... Десятник попался — зверь, повесит без разговоров! Чтоб его... самого сюда...

А из-под мешка баптиста сочились на восход слова:

Глава 4

Человек встал, с трудом поместил колыхающийся живот обратно в штаны и отошел подальше от этого места: запах стоял одуряющий. Хоть и свое, а все равно противно. Он зачем-то закрыл глаза и, нащупывая дорогу руками, двинулся вперед, осторожно ставя ноги и прислушиваясь. Его громоздкая фигура то и дело натыкалась на ветки деревьев, кусты, камни, и всякий раз он вздрагивал, отчаянно пугаясь и потея. Через два десятка шагов он был уже весь мокрый, словно только что вылез из здешнего вонючего озера. \"Жигу... Жигу...\" — беззвучно шептал он и плакал, но вокруг стояла все та же плотная тишина, все та же беспросветная темнота, и больше ничего.

Сеется семя позора, греха,

Новые друзья и старые враги

Сеется семя обиды и зла…

На следующее утро будильник Эмми прозвенел слишком рано. Она уже успела привыкнуть к разнице во времени, пока жила у Люси, и привыкла спать долго. Эмми нажала на иконку будильника на телефоне и перевернулась на другой бок.

Вдруг вдалеке что-то мелькнуло, и человек едва сдержал радостный вздох. Жигу? Он сделал несколько торопливых шагов навстречу и остановился. Два огромных изумрудных кошачьих глаза с явственно различимой насмешкой плотоядно уставились на него из тьмы. Он пошатнулся, колени его ослабли и подкосились, а в животе снова застонало, засосало, забулькало... Глаза словно нехотя приблизились, на миг замерли прямо перед ним, а потом взметнулись вверх, и на человека обрушилось тяжелое, теплое, черное, как ночь, облако; он всхлипнул, ощущая последний свой вздох, и замер. Жизнь его оборвалась.

Шатаясь, почти падая, к Вальронду подошел Павлухин.

Кто-то затряс её за плечо.

— Патроны, — сказал, — кончились… Амба!

* * *

– Вставай, соня, – сказала Натали. – Надо успеть посмотреть расписание до первого звонка.

— Сколько же выпустили?

Эмми зевнула и села на кровати. Всё лето она думала о том, какие у неё будут учителя. Ей хотелось, чтобы историю по-прежнему вёл Барлоу, но что касается латыни, то она была бы счастлива, если бы её преподавал кто угодно, кроме Ларраби.

Наутро десятник городской стражи с двумя дозорными обходил предместья Шадизара. Сначала воины нашли труп Жигу — молодого, худощавого, черноволосого парня. Душа его уже отлетела на Серые Равнины, а шея его была перекушена острыми клыками, да так, что голова болталась на одной лишь жилке. Спустя недолгое время десятник наткнулся и на другой труп.

— Все подсумки… А там — двести сорок.

Эмми надела школьную форму, почистила зубы и поспешила вниз. В общей комнате было уже полно учеников: они разглядывали листки из своих почтовых ящиков.

— А вот и Ахир... — растерянно пробормотал он, опасливо отходя подальше. Хмурясь, десятник велел унести погибших. Ему вовсе не было жаль ни молодого Жигу, ни пожилого, жирного и трусливого султанапурца. Гораздо больше десятника волновала собственная судьба. Светлейший нобиль Эдарт, под рукой коего ходила вся городская стража, только вчера вызвал его вместе с остальными старшими и приказал увеличить число ночных дозоров за стенами Шадизара. Не раз он повторил, что весьма обеспокоен пропажей людей, что крестьяне снимаются с мест уже не просто семьями, а целыми деревнями, что в самом городе с наступлением темноты жители запираются в домах и боятся высунуть нос на улицу, что...

Двести сорок — в божий свет… Мимо!

– Это что, шутка? – спросил какой-то шестиклассник. – Опять Уилберт будет вести химию. На его уроках я всегда засыпал, как мне вообще сдавать экзамен?

Черномазый террайер, сверкая белоснежной улыбкой, подтянул к караулу ящик с патронами и убежал обратно… Ящик опустел, как и подсумки до этого. Но мешки шевелились… Караул целил в небо. Прямо на розовый Монфарон. Мимо, мимо, мимо! Пусть добрая Франция отворит свои арсеналы — все пули сейчас мимо!

Нет, всего десятник не запомнил. Он заскучал уже в середине длинной взволнованной речи светлейшего; сдерживая зевки, украдкой рассматривал великолепный зал, считал бронзовые светильники с нефритовыми подвесками, любовался прекрасными клинками, развешанными на коврах, и с ревностью наблюдал за двумя охранниками светлейшего. Вот у кого не жизнь, а сладкий сон! Ешь, пей, гуляй и смотри на благородного нобиля с любовью — вся работа! И живут они наверняка здесь же, во дворце... Эх!.. Десятник обиженно выпятил губу и отвернулся, сцепив руки за спиной. В этот-то момент светлейший и сказал: \"...и потому, клянусь богами, вам придется слать больше людей за городские стены. О тех же, кто погиб и кто еще погибнет, будут молится жрецы в храмах Митры, Бела и луноликой Иштар. И это все о них!\"

– Алгебра первым уроком? – воскликнула девочка из седьмого класса. – Я не могу с утра решать уравнения.

— Прочь! — кричали французы. — Убирайтесь к черту все…

– Кто такая мисс Паркер? – спросил обеспокоенный новенький. – Она строгая? У меня никогда не было географии.

Затем светлейший Эдарт смахнул слезу сожаления, хотя десятник, стоявший к нему довольно близко, мог бы поклясться, что глаза его были совершенно сухие; и поднял руку, отпуская своих верных слуг.

И сенегальцы, склонив штыки, пошли вперед… Возвращались уже не строем, а гурьбой. Кто-то из матросов нагнулся, подкинул на руке булыжник и сказал:

Эмми вытащила из своего ящика расписание. Экономика, наука о Земле и океане, искусство, дизайн и технологии, прикладная математика, латынь и гуманитарные науки. Она взглянула на список учителей и затаила дыхание: Барлоу – история, Элленби – латынь. Без Ларраби она окажется ещё дальше от Ордена.

— А чего тут думать? — И дрызь — по стеклам витрины. Не сговариваясь, облепили плечами фургон — и он полетел на панель, дружно перевернутый. Ларьки — в щепки. Упряжь ночных ломовиков — на куски… Вальронд не вмешивался, Павлухин тем более: пусть громят… гнев должен найти выход хоть в этом.

В казарму десятник шел, посвистывая. Он был очень доволен тем, что увидел светлейшего Эдарта, а светлейший увидел его, что впереди еще целый свободный день и можно наведаться в таверну Абулетеса, что из его людей ни один не пропал в ночном дозоре, короче говоря, старому волку, поседевшему в хищной стае шадизарских стражников, жизнь казалась прекрасной. Вчера! Сегодня все изменилось, и изменилось по его же собственной вине. Он и не подумал увеличить дозор, как желал того светлейший Эдарт. Напротив, вместо четырех человек послал всего двух, один из которых труслив, словно коза на сносях. \"Был труслив\", — поправил себя сам десятник и невольно поежился. Воистину, страшная смерть! Какое-то чудище разодрало двух здоровых мужчин, будто тряпичных кукол! Ладно бы тела были сожраны, так нет! Тварь просто убила и скрылась опять... И где ее теперь найти?

– Что?!

Так и шли до самой гавани, круша все направо и налево.

Многое бы отдал сейчас десятник, чтоб чудище это оказалось здесь, перед его глазами. Он бы не растерялся! Его верный меч разрубил бы гадину на сотню кусков!

Эмми подняла голову. Лола смотрела на своё расписание с таким видом, будто оно её оскорбляло даже одним своим видом.

Придя к себе в каюту, мичман опустился на койку. Трещал телефон, но он не снимал трубки. Оглядел серые переборки, и его губы — распухшие от слез — прошептали:

Десятник поднял левую трехпалую руку... Даже с таким обрубком он был отличным бойцом, что не раз уже доказывал в схватках с шадизарским разбойничьим сбродом. Неужели он не совладал бы с какой-то клыкастой тварью? Совладал бы, справился! Вот только врожденная осторожность подвела его, ведь слышал, что в окрестностях Шадизара пропадают люди! Эх, да что теперь говорить...

– Физика и химия в одном семестре? – воскликнула Лола. – Это же просто жестоко!

— Боже! Ведь еще вчера я был счастлив…

– Не жалуйся, – сказал Джек, подходя к ним. – Мне за один семестр придётся пройти всю историю искусства за шестой класс, чтобы весной начать программу седьмого.

...Трупы унесли, а старый воин все еще сидел на земле, покусывая травинку, и думал о том, как соизволит наказать его светлейший Эдарт. Велит закопать живьем? Или повесить? Или отрубить голову? Все равно... Он давно уже не боялся смерти. Но той твари, из-за которой он должен до срока уйти на Серые Равнины, тоже не жить! Десятник оскалил в злобной усмешке желтые неровные зубы, сжал кулаки и с видимым безразличием поднялся. Меч при нем, веревка тоже, что еще надо храброму воину? Он оглянулся на Шадизар, освещенный ярким солнцем, и решительно зашагал в другую сторону. Светлейший накажет его, но раньше он найдет мерзкую тварь и вырвет ей глаза. А там будь что будет!

Приговор матросам Ветлинский скрытно подписал 13 сентября. Казнь произошла в четыре сорок пять по местному времени 15 сентября.

Лола закатила глаза.

* * *

* * *

– Ты же сам просил дать тебе продвинутую программу, и к тому же это твой любимый предмет, так что теперь не ной.

Длинная череда Карпашских гор, неприветливых и хмурых, с запада отрезала Замору от Коринфии. Голые острые вершины и крутые скалы, почти сплошь отвесные, служили отличным препятствием для врага. Редкие и совсем небольшие селенья карпашских горцев дикого, невероятно злобного народца лежали посреди гор, где волей провидения располагались чудные оазисы с узкими ледяными речушками, буйной растительностью и мягкой жирной землей. Тем не менее горцы жили бедно и скудно: клочки земли не могли прокормить всех. Время от времени они спускались вниз, к равнинам предгорий, и совершали набеги на ближние деревеньки, безжалостно вырезая жителей. Но иногда те объединялись, и тогда уже горцам приходилось туго — заморийские крестьяне резали их не менее безжалостно.

– Пошли завтракать, – позвала Эмми.

Французы после расстрела торопливо настелили новый линолеум в палубах и стали нагло выживать крейсер из Тулона. Затихли молотки; кое-как собранные машины едва успели провернуть у стенки, и теперь говорили, что «Аскольд» будет доремонтирован англичанами. Линолеум (дрянь!) растрескался, матросы ходили, как по болоту, прилипая к нему каблуками. Крейсер выбежал на «пробную милю», Ветлинский сгоряча дал полный ход, и снова, как год назад, полетели на корме из бортов заклепки.

– Я обещал подождать Сэма, – ответил Джек. – Ничего, если он сядет с нами?

Кроме горцев, в скалах обитали змеи и орлы. Этим здесь жилось привольно; люди их не трогали, а пищи было вдоволь: мыши, глупые и толстые куропатки, насекомые, — так что змей и орлов наконец расплодилось тут без числа. И они, подобно карпашским горцам, разбойничали на равнине: нападали на мелкий скот, наведывались в птичники, а порой и просто вредили, то ли из-за дурного характера, то ли со скуки.

– Конечно, без проблем, – сказала Лола.

— Ничего себе! — говорили матросы. — Починили..

Так и жили Карпашские горы своей собственной жизнью, совершенно отличной от прочего света; и казалось, будто не Митра-Творец создал их, а чародейство злобного Нергала. Быть может, лишь землетрясение или вселенский потоп, вроде того, в котором погибла некогда Атлантида, смогли бы нарушить привычную тишину гор...

У Эмми загорелись уши. Она была совершенно не против, чтобы Сэм с ними сидел.

Ветлинский в кают-компании заявил:

Они подождали, пока Сэм спустится по лестнице. Эмми убрала прядь волос за ухо. На фоне серо-зелёного свитера Уэллсворта карие глаза Сэма казались ещё ярче.

У подножия одной из них Конан спешился и повел своего низкорослого, но крепкого и широкогрудого конька в знакомую расщелину. Там он привязал лошадь, подтащил поближе огромную охапку травы и отправился по тропинке вверх.

– Привет! – сказал Сэм. – Вы Лола и Эмми, да?

Эмми кивнула. Только не покрасней, Эмми, только не покрасней. От постоянного повторения этих слов её лицо запылало ещё сильнее.

— Надо смириться. Пойдем на докование к англичанам. У них в Девонпорте прекрасные доки и мастера…

Сначала идти было нетрудно — тропка вилась по горе, незаметно поднимаясь все выше и выше. Но потом она исчезала среди скал, то обрывалась, то появлялась вновь, резко взмывая к вершине так, что путнику приходилось карабкаться по острым камням, проклиная все на свете и беспрестанно поминая Сета и Нергала, прародителей всякого зла. Он и карабкался, упорно и быстро, как подобает киммерийцу, с детства привычному к горам. Правда, поясницу у него ломило: вчера, улепетывая от шадизарских стражников, решивших проверить, чем занимается Ши Шелам, его приятель и скупщик краденого, Конан весь вечер и всю ночь просидел по горло в грязном вонючем озере близ города. Теперь ему казалось, будто тысячи пауков вьют паутину из его жил, а в спину, повыше копчика, вдобавок воткнули раскаленное копье.

Сэм взял своё расписание, и по лесной тропинке они отправились к площадке перед главным зданием.

Накануне выхода в море явился на крейсер, опираясь на костыли, сумрачный штабс-капитан. В петлице его мундира краснела ленточка ордена Почетного легиона — еще новенькая, чистая, прямо из магазина. Он достал из-под мундира конверт.

Раздраженный болью, киммериец любое  препятствие воспринимал как вызов. Временами он еле сдерживался, чтобы не пнуть камень, попавшийся на пути, однако, жалея сапоги, просто плевал на него. Грива черных спутанных волос то и дело лезла ему в глаза; он откидывал густые пряди, шипел сквозь зубы ругательства и упорно лез наверх.

– Это факультет изящных искусств, – сказал Джек, указывая на ближайшее строение. – А факультет естественных наук вон там. Факультет театрального искусства – по другую сторону от главного здания, отсюда его не видно.

— Дорогие мои соотечественники! — обратился к аскольдовцам. — Я штабс-капитан Небольсин… из госпиталя, после ранения, как видите. Не откажите доставить письмо на далекую родину.

Наконец тропинка выровнялась. Теперь она, почти не извиваясь, бежала вдоль череды отвесных скал, исчезая за поворотом, и вновь появлялась под ногами молодого киммерийца, когда он одолевал очередное препятствие.

Дети наполнили тарелки и уселись за столом. Эмми заметила много знакомых лиц, особенно из своей футбольной команды. От одной мысли о том, что скоро она опять будет играть, у неё задрожали ноги.

— Да мы же в Девонпорт идем, в Англию!

В противоположном конце столовой сидела Виктория, бывшая соседка Эмми. Она уже видела её в общей комнате накануне вечером, но не обратила на неё внимания. В прошлом году Виктория вела себя ужасно, и Эмми решила, что будет лучше, если они станут держаться друг от друга подальше.

За плечами Конана висел большой мешок, и был он пуст, как торба последнего шадизарского нищего. Он болтался за его спиной, и всякий раз, когда Киммерией вспоминал о нем, настроение его слегка повышалось. Скоро мешок наполнится чудесными самоцветами и золотом, которые с превеликим наслаждением Ловкач Ши Шелам, скупщик краденого, сбудет какому-нибудь заезжему купцу... Пусть по самой грабительской цене, пусть! Но и этих денег хватит, чтобы всласть поесть и попить... Хватит на две, а то и три луны... Впрочем, Конан полагал, что скорей прокутит все до последней монеты в кабаке Абулетеса за пять или шесть дней. Зато повеселиться! И девушки — а они в Шадизаре ох как хороши! — будут любить его каждую ночь. Правда, девушки дорого берут... Но он никогда не жалел денег на свои прихоти.

— Но ведь вы будете в городе Романове-на-Мурмане. Лейтенант Корнилов подержал в руках конверт, на котором было написано: «Россия, Архангельская губерния. Александровский уезд. Город Романов-на-Мурмане. Начальнику железнодорожной дистанции — Аркадию Константиновичу Небольсину».

Лола толкнула Эмми в бок.

По молодости лет Конан не замечал, что женщины и без денег готовы подарить ему свою любовь. Его могучие плечи, огромный рост и синие, в пушистых ресницах глаза неизменно привлекали к нему внимание юных, да и не слишком юных дев. А его щедрость, само собой, покоряла их окончательно. Так что в любви он не знал отказа; правда, любовь за плату временами его утомляла.

— Это мой брат. Он как раз там… путейцем!

– Это новый руководитель службы безопасности, – тихо сказала она.

Корнилов вернул письмо обратно:

Эмми проследила за её взглядом. За учительским столом сидела женщина в безупречно сшитом костюме.

— Я не берусь. Когда еще мы будем на Мурмане. И вообще с некоторых пор многое неясно… Где мы будем? Может, на дне!

Но сейчас уютный кабачок Абулетеса, столы, замаранные кислым, но крепким шадизарским вином, заморийские красотки с влекущими томными взорами так ясно всплыли перед глазами молодого киммерийца, что он замер на миг и невольно облизнулся. Но в этот момент валун величиной с голову буйвола с грохотом рухнул рядом с ним, едва не задев плеча. Конан вздрогнул, посмотрел отстраненно на камень-убийцу, и скорым шагом двинулся дальше.

– Ты что-нибудь о ней знаешь?

Печально приуныв, штабс-капитан сказал:

– Я пару раз с ней разговаривала, – ответила Лола. – Она показалась мне вполне нормальной. В армии она была полковником. Кажется, она обучала людей боевым искусствам.

Там, в глубине Карпашских гор, он открыл недавно источник великих богатств. Древний полуразвалившийся храм Митры, почти не охраняемый, привлек его внимание по случаю. Как-то возвращаясь из неудачного набега на караван коринфийских торговцев, он остановился на ночлег между двух приметных утесов, у старой смоковницы, а утром обнаружил, что спал лишь в шести локтях от глубокой норы или, быть может, шахты, пробитой в скале. Осторожный варвар не сразу полез туда; сначала швырнул камень, потом, встав на колени, пошуровал мечом, и лишь после этого, нащупывая ногами зарубки в каменных стенах, спустился вниз.

— Такая плохая связь с родиной… Пишу вот, письма не доходят, теряются. Даже с заходом в Англию вы, смею думать, доставите это письмо скорее.

Эмми бросила взгляд на Сэма, а потом пододвинулась поближе к Лоле, чтобы он не услышал.

— Зайдите в писарскую… — мрачно посоветовал Корнилов.

– Она ведь не может быть частью сама знаешь чего, да? Они ведь принимают только мужчин.

Оказалось, подземный ход вел в древнее святилище Митры. А там, внутри, в храмовой сокровищнице, чего только не было! Целый склад богатых даров — и драгоценные камни, и груди золота, и дорогие сосуды, и великолепное оружие... Конан набил мешок от отказа, тем же путем выбрался назад и спустя несколько дней уже пропивал добычу с верным Ши Шеламом в кабаке жирного Абулетеса. С тех пор он и повадился сюда, каждый раз возвращаясь в Шадизар богатым человеком и вновь покидая его бедняком.

Неумело выкидывая костыли, Небольсин шагал по промасленной палубе крейсера. Одна нога его, толстая от бинтов, взятая в крепкие лубки, была согнута в колене. Как природный интеллигент, он постучался в двери писарской и ушиб себе пальцы. «О боже! Куда ни ткнись — везде железо и железо…» Он вошел в писарскую и улыбнулся:

– Мне кажется, она должна что-то знать. Тут ведь везде камеры. Она должна была заметить, как люди исчезают за потайными дверями.

— А покрашено так, что не подумаешь. Вроде бы — дерево! Старший писарь равнодушно бросил конверт на полочку.

Тропинка исчезла, и на сей раз совсем, но Конана это не обеспокоило. Он был уже почти у цели. Скалы раздвинулись, словно приглашая путника наведаться в свое каменное царство, и он не заставил себя упрашивать. Вскочив на широкий выступ, киммериец сделал несколько осторожных шагов, оглядел приметные утесы и старую смоковницу, затем, с облегчением вздохнув, улыбнулся и спрыгнул. Подземный ход был перед ним.

Желудок Эмми сжался. Об этом она не подумала. Ей стало страшно от мысли, что другой член Ордена сможет следить за каждым её шагом.

— А вот, — спросил, — был послан к вам такой Перстнев…

Озираясь по сторонам, Конан подтянул короткие штаны, поправил меч, хлопнул ладонью по мешку и исчез в черной дыре.

Джек и Сэм встали из-за стола.

— Перстнев? — задумался Небольсин. — Нет, не помню. Ничего не помню. Знаете, у нас было столько потерь… столько потерь! Французы не щадят наш корпус, посылают сидеть прямо на проволоке. И — газы! Разве тут всех упомнишь?

* * *

– Заканчивайте побыстрее, – сказал Джек. – Первый звонок через пять минут.

Поковылял обратно. А на сходне сказал часовому:

Эмми посмотрела на недоеденную еду и отодвинула тарелку. Ей больше не хотелось есть.

Коридор, поначалу узкий, с каждым шагом становился все шире и выше. Скоро киммериец мог идти, выпрямившись во весь свой огромный рост, и то до потолка оставалось не меньше двух локтей. Света, конечно, здесь не было, но Конан и так знал дорогу. Он уверенно шагал вперед, поворачивая там, где требовалось повернуть, пока не оказался в большом прямоугольном зале.

— Счастливцы! Хоть Мурман, но все же родина…



Как всегда, при виде древних сундуков, забитых до отказа всякими драгоценными безделушками и потому открытых, губы юного варвара расползлись в довольной ухмылке. Он исполнил свой обычный ритуал: осмотрел каждый сундучок, не прикасаясь ни к чему, затем запустил руку в один из ларцов и, наслаждаясь, ощупал диадемы, цепи, браслеты, тяжелые золотые фигурки... От камней исходил тусклый свет, особенно от этих, желтых, называемых зрачками тигра... Но искрящиеся золотые украшения тоже выглядели соблазнительными.



9 января 1917 года крейсер «Аскольд», завывая сиреной, вышел из гавани Тулона и, миновав Гибралтар, устремился на норд. Именно там, в доках Девонпорта, близ Плимута, его и настигла весть из России о Февральской революции. Андреевский флаг с синим крестом на белоснежном поле — флаг громких побед русского флота — с гафеля спущен не был. Но рядом с ним вызывающе расцвел красный — флаг Революции.

К примеру, вот это!

* * *

Эмми знала, что первые уроки будут сложными, но теперь она больше не испытывала паники из-за отставания, как в прошлом году. Учитель латыни прямо в классе объяснил им несколько новых понятий, что было приятным отличием от методов преподавания Ларраби. Обычно он только беседовал со своими любимыми учениками и раздавал задания. Для Эмми оставалось загадкой, как ему удалось стать руководителем факультета.

Конан поднял руку и поднес к глазам небольшой диск из драгоценного металла на золотой ажурной цепочке. На диске он разглядел изображение солнца, отчеканенное с одной стороны; другая была покрыта какими-то древними и непонятными письменами. Амулет Митры, не иначе! Возможно, могущественный талисман... Но ценность его для Конана определялась в первую очередь весом; а потому, пожав плечами, он упрятал находку в мешок и, не медля больше, запустил обе руки в ларец. Но не успел он сжать пальцы в горсть, как из глубины подземелья послышались встревоженные людские голоса. И вопили люди то, чего и следовало ожидать:

Представителем от кают-компании в состав ревкома крейсера вошел и был радушно принят матросами мичман Вальронд.

До урока истории у них с Лолой и Джеком больше не было общих занятий.

— Он здесь!

– Подвинься! – приказала Лола и плюхнулась на скамейку рядом с Эмми. – Я обещала Джеку занять для них с Сэмом места.

— Держите!

Эмми подвинулась к краю скамьи и сделала вид, что её больше интересует карандаш, чем Сэм, который опять будет сидеть вместе с ними.

Глава восьмая

— Разбойник!

Сэм и Джек проскользнули в класс за секунду до того, как Барлоу закрыл дверь.

Власий Труш — удрученный революцией — сказал:

— Святотатец!

– Успели в последний момент, джентльмены, – заметил Барлоу и быстро спустился по ступенькам к кафедре.

— Так и быть, уж я пойду сзаду. И буду следить, чтобы народец наш, особо из пополнения, по пивным не разбежался.

— Вор! Вор!

– Ну и кабинет! – прошептал Сэм, садясь рядом с Джеком.

— Дурень! — ответил ему Павлухин. — Ты сам в пивную не дерни. А ребята толк понимают…

Конан выругался, отпрянул к стене, надеясь, что в полумраке его не заметят, но тут в зал ввалилась целая толпа храмовых жрецов. Они освещали дорогу факелами, а в руках каждый держал грозно сверкающий меч либо топор. Обычно жрецы Митры не проливали крови, но обычно их и не грабили. Теперь же случай был особый, и Конан решил не полагаться на милосердие святых отцов.

Он был прав. Эмми уже успела привыкнуть, но в первый день ей показалось, что скамьи, стоявшие полукругом у кафедры, делали класс похожим на аудиторию какого-нибудь колледжа из Лиги плюща.[3]

— К маршу-у-у… — залихватски пропел Вальронд.

Помянув недобрым словом Крома, молодой варвар перепрыгнул через ближайший сундук и ринулся бежать, уже не скрываясь. Жрецы взвыли: вор и не подумал повиниться! Они даже не сумели как следует разглядеть его, так стремительно скрылся он в глубине подземного хода. Толкаясь и крича, они кинулись в погоню.

– Добро пожаловать на второй курс по гуманитарным наукам, – начал Барлоу. – Вижу, у нас появилась парочка новых учеников, поэтому позвольте напомнить, что мы в Уэллсворте убеждены: такие предметы, как литература, история и этика, должны изучаться вместе, поскольку они взаимосвязаны. В этом году мы сфокусируемся на гражданской войне в Англии и на периоде Реставрации. Мы поговорим о том, как философские и религиозные изменения способствовали этой войне и как сама война привела к ещё более серьёзным социальным изменениям. По мере того как английское общество становилось более терпимым, писатели и художники всё смелее начинали критиковать политику.

Глухо замолотили барабаны, бились палки в отсыревшие кожи. Жалобно звякнули медные тарелки, блестя на солнце, которое вдруг на минутку выглянуло, и забубнила выставленная вперед ужасная труба геликона: будь-будь, будь-будь.

Огромными прыжками Конан несся по темному коридору, проклиная собственную неосторожность. Он мог бы догадаться, что рано или поздно жрецы заметят, как пустеют их сундуки! Теперь наверняка путь в сокровищницу будет закрыт... А жаль! Отличная была кормушка...

У Джека загорелись глаза, и он поднял руку и начал:

Тронулись маршем: по четыре в шеренге, шаг с оттяжкой, клеши плещутся на ветру, ветер стегает мокрые матросские ленты.

– Мы много говорим об этом на уроках по истории искусства. Оно может оказать огромное влияние на общество, потому что самыми невероятными способами даёт оценку происходящему и порождает споры. Даже в правление диктаторов художники находят способ…

«Будь-будь, будь-будь, будь-будь… Тра-та-та-та!»

Киммериец выскочил из дыры, одним махом запрыгнул на камень, а с него на уступ скалы; затем, очутившись на знакомой тропинке, побежал по ней. Он не боялся, что его догонят. Жрецы были крепкими мужчинами, но вряд ли они могли состязаться с ним в горах; да и справиться с ними поодиночке или по двое-трое для могучего воина не составляло труда. Однако в глубине души у Конана еще мерцала надежда сюда вернуться, а потому, как он полагал, совсем не обязательно, чтоб его знали в лицо.

– Мистер Барлоу, – перебила Лола. – Если Джек начнёт говорить об искусстве, то это займёт весь урок.

Пошли. Через весь Плимут. Чеканя шаг. Знай наших!

Джек прикусил губу, но потом улыбнулся и засмеялся вместе со всеми.

Спустя некоторое время он остановился. Преследователей не было ни видно, ни слышно. Скорее всего, они бросили погоню, сообразив, что тягаться в резвости с вором им не под силу. Конан, не страшась прослыть богохульником, сплюнул в сторону храма и не спеша, вразвалочку, двинулся в обратный путь. После стремительного бегства он разогрелся, и в пояснице перестало ломить.

И полоскалось на ветру Красное знамя. А впереди колонны шагал матрос Кочевой, неся над собою ярко начищенный самовар. И на самоваре том была надпись — такая:

– Сегодня нам о многом предстоит поговорить, но всё равно спасибо, мистер Голт. Возможно, в следующем семестре я попрошу вас сделать презентацию, посвящённую художникам эпохи Реставрации.

Оранжевое солнце уже спускалось к горизонту; небо чуть потемнело и, кажется, обещало дождь; усилившийся восточный ветер трепал волосы варвара и редкие чахлые кустики на камнях. Вытащив из сумки на поясе кусок хлеба, Конан остервенело впился в него зубами. Да, сегодня ему вряд ли придется попировать! Старый жадный шакал Абулетес не любит отпускать в долг! Хотя успел же он прихватить из сокровищницы золотой амулет... На одну ночь гулянья всяко достанет... Или на полночи...

От рабочих Плимута — матросам Русской революции

Глаза Джека расширились.

Утешая себя подобным образом, киммериец спустился с горы и разыскал в расщелине своего конька. Тот приветствовал хозяина добродушным фырканьем; Конан ласково потрепал его по холке огромной тяжелой рукой. Закинув пустую сумку за спину, он вскочил на коня и направил его к дороге, ведущей в город.

Глухо рокотал судовой оркестр, выпевая в серое небо Англии медноголосые возгласы марша — марша революции…

– Да, сэр.

В шинели, затянутой сеткой мороси, шагал мичман Вальронд и думал. Он думал о крейсере… Вот был крейсер «Аскольд», с отличной боевой репутацией. Плавал, воевал, дрался. О нем писали тогда газеты. Казалось, все так и надо. Но кают-компания, раздраженная страхом перед грядущим, пошла на провокации. Две винтовки, дурацкий взрыв в погребе. Наконец эта ужасная ночь на форту Мальбук! И вот теперь за спиной мичмана весело громыхают тарелки и барабаны…

Небо темнело, звезды теснили солнце, глаз Митры, за линию гор, вечер постепенно переливался в ночь. Теплый легкий воздух стал душным, что в окрестностях Шадизара означало скорое наступление темноты. Всадник пришпорил конька — ему хотелось поспеть в город до того, как начнут закрывать ворота. Скучно и нудно проводить ночь под открытым небом, одному... Эта мысль, только возникнув, уже не отпускала молодого варвара. Как раз сегодня он мечтал о Зарре, юной красотке, временами навещавшей кабачок Абулетеса. Девушка уже не раз давала Конану понять, что была бы совсем не против познакомиться с ним поближе; глаза же ее обещали знакомство самое близкое. Киммериец ухмыльнулся, представив себе Зарру, ее тонкий стан, густые темные волосы, черные жгучие глаза... Скорее! Скорее в Шадизар!

«Аскольд» дал хороший фуль-спит и теперь на полных оборотах входил в русскую революцию. Отчетливый поворот «все — вдруг!» был завершен крейсером с бесподобной четкостью в одном строю с другими кораблями славного флота России.

Наконец его конь очутился на дороге, ведущей в город. Не сразу Конан заметил, что тракт совершенно пуст, хотя сейчас, перед закрытием городских ворот, по нему должны были бы сновать люди, конные пешие, как то наблюдалось всегда. Но обычной вечерней суеты он не приметил, да и вообще ни единого человека тут не было.

А демонстрация плавно лилась через плимутские улицы. Британские власти не мешали людям гулять кому как вздумается. Их только очень смущал… самовар. И даже не самовар. В конце концов, Англия страна свободная и — носи каждый, что тебе хочется. Но вот эта… надпись! Что там написано?