В доме он обнаружил Дона – тот растянулся на полу под вентилятором и, как обычно, болтал без умолку. Люсия вышивала, всем видом умоляя «спасите меня!». Дон повернулся к Тому.
– Значит, ты считаешь, что Лу готов выйти на открытые соревнования? – спросил он.
Том кивнул.
– Подслушивал? Да, думаю, готов. Он очень вырос. Фехтует с лучшими в группе и выигрывает.
– Для таких, как он, это большая нагрузка! – заметил Дон.
– «Таких, как он», то есть аутистов?
– Ну да. Насколько я понимаю, они не сильно-то любят шум, скопление людей и тому подобное. Я читал, например, что среди них много талантливых музыкантов, которые не выступают на публике. Лу хороший парень, но не думаю, что надо отправлять его на турнир. Он свихнется.
Том, сдержав резкие слова, вертевшиеся на языке, спросил:
– Ты помнишь свой первый турнир, Дон?
– Ну да… Я был очень молод. Провалился с треском…
– Вот именно. Помнишь, что ты сказал мне после первого поединка?
– Нет… не очень… Помню, что проиграл. Ужасно расстроился.
– Ты сказал, что не смог сосредоточиться, потому что вокруг было много народу.
– Ну да. А у Лу будет еще хуже.
– Хуже, чем у тебя, не будет, Дон!
Дон покраснел.
– Ну… я… для него же хуже! Проиграть… Я-то что…
– Ты-то выпил шесть бутылок пива и блевал за деревом! – отрезал Том. – А потом плакал и говорил, что это худший день в твоей жизни.
– Я был маленьким! Зато я все выплеснул, чтобы потом не переживать. А он будет долго страдать.
– Как мило, что ты за него волнуешься! – ядовито сказала Люсия, и Том невольно поморщился, хоть замечание было и не в его адрес.
Дон нарочито небрежно пожал плечами, хотя глаза его сузились.
– Конечно, волнуюсь. Он же не такой, как мы.
– Не такой! – подтвердила Люсия. – Как спортсмен Лу гораздо сильнее, чем большинство из нас, и человек он получше некоторых.
– Черт возьми, Люси! Да ты, я смотрю, не в духе! – шутливо проговорил Дон, но по тону было понятно, что ему вовсе не смешно.
– Неудивительно, после разговора с тобой! – заявила Люсия, поднимаясь и убирая вышивание.
Том и слова не успел сказать, как она вышла за дверь. Он терпеть не мог, когда жена высказывала кому-то горькую правду, которую он сам не решался высказать, а ему приходилось утешать. Как и следовало ожидать, Дон заговорщицки смотрел на него, будто хотел сказать «ох уж эти женщины!», а Том его взгляды на женщин не разделял.
– У нее что? Кризис среднего возраста, что ли? – спросил Дон.
– Нет, – ответил Том. – Она просто выразила свое мнение.
Которое Том, между прочим, разделял, но вряд ли стоило это говорить. Пора бы уже Дону вырасти! Одни проблемы от него!
– Слушай, я устал, и завтра урок с утра…
– Ладно-ладно… Намек понял… – Дон с трудом поднялся на ноги, картинно морщась и держась за поясницу.
Проблема была в том, что ничего он не понял и проторчал еще добрых пятнадцать минут, Том торопливо захлопнул дверь и погасил свет, чтобы Дон не вернулся еще что-то досказать, что с ним часто случалось. На сердце было неспокойно. Когда-то давно Дон был очаровательным увлеченным мальчиком, и Том должен был помочь ему стать зрелым мужчиной, а не тем, кем он стал… Для чего еще нужны старшие друзья?
– Это не твоя вина, – сказала Люсия из коридора (голос ее теперь звучал мягче, и Том немного расслабился – ему вовсе не улыбалось успокаивать разъяренную жену). – Если бы не ты, было бы хуже.
– Вот уж не знаю… Я мог бы…
– Прирожденные учителя, как ты, всегда полагают, что должны спасти ученика от самого себя. Подумай сам: Маркус в Коламбии, Грейсон в Мичигане, Владьянов уехал в Берлин, они все твои мальчики, и все стали лучше благодаря тебе. Дон – не твоя вина.
– Ладно уж, сегодня куплюсь… – буркнул Том.
Люсия в проеме освещенной спальни смотрелась волшебно.
– Я надеялась, ты еще кое на что купишься… – лукаво проговорила она, сбрасывая халат.
* * *
Никак не пойму, почему Том второй раз заговорил про участие в турнире, когда я рассказал про экспериментальное лечение аутизма. Думаю об этом по дороге домой. Понятно, что я развиваюсь и не уступаю самым сильным в группе. Но при чем тут лечение или законные права?
Люди, которые выступают на турнирах, подходят к делу серьезно. Они готовятся. Покупают снаряжение. Хотят выиграть. Я не уверен, что хочу выиграть, хоть мне и нравится предугадывать чужие ходы и, исходя их этого, планировать свои. Том считает, что я должен хотеть выиграть? Или думает, что надо захотеть выиграть на турнире, чтобы захотеть выиграть в суде?
Эти две вещи не связаны между собой. Можно хотеть выиграть поединок или выиграть в суде, необязательно желать и того и другого.
Что же общее? В обоих случаях соревнование. Есть победитель, есть проигравший. Родители всегда подчеркивали, что не все в жизни соревнование, что бывает командная работа, тогда выигрывают вместе. Фехтовать приятней, когда люди сотрудничают, вместе получают удовольствие от процесса. Когда я наношу удар, я не думаю, что выиграл, я думаю, что удачно сыграл.
Ладно, допустим, в обоих случаях требуется подготовка. Но подготовка требуется везде. В обоих случаях… Я резко беру в сторону, объезжая велосипедиста, – у него нет фонарика сзади, и я его еле заметил.
…В обоих случаях нужно предугадать действия соперника, выявить закономерность. Наблюдение. Анализ. Вывод.
Мне хотелось бы порадовать Тома. Когда я помогал с покрытием и снаряжением, он был мной доволен. Я бы очень хотел, чтобы Том опять был мной доволен, но не уверен, что мое участие в турнире его порадует. А вдруг я буду плохо фехтовать и проиграю? Он расстроится? Чего он от меня ждет?
Было бы интересно фехтовать с новыми, незнакомыми людьми. Я не знаю их логики. Они нормальные и не знают, что я не нормальный. Или Том им расскажет? Почему-то мне кажется, что не расскажет.
В следующую субботу я пойду в планетарий с Эриком и Линдой. Через субботу – третья суббота месяца, а в третью субботу я делаю генеральную уборку. Турнир – в субботу после третьей. На нее у меня ничего не запланировано.
Придя домой, вписываю карандашом «турнир по фехтованию» на четвертую субботу месяца. Думаю позвонить Тому, но уже поздно, и, кроме того, он сказал сообщить на следующей неделе. Вешаю на календарь памятку на клейкой бумажке: «Сказать Тому “да”».
V
К вечеру пятницы мистер Крэншоу так и не заговорил с нами об экспериментальном лечении. Может быть, мистер Алдрин ошибся? Может быть, мистер Алдрин его отговорил? В интернете идет бурное обсуждение, однако никто, кажется, не знает, когда и где будут проводиться испытания на людях.
Я ничего не пишу в интернете про то, о чем рассказал мистер Алдрин. Он вроде бы не запрещал, но, мне кажется, это было бы неправильно. Если мистер Крэншоу передумал, а я всех зря расстрою, он рассердится. Он и так все время выглядит сердитым, когда заходит.
Программа в планетарии называется «Планеты внешней Солнечной системы и их спутники». Ее показывают с Дня труда, значит, не будет слишком много народу, даже несмотря на субботний день. Я хожу рано – на первый показ, там еще меньше людей, даже в людные дни. Заполнена только треть зала, и мы с Эриком и Линдой устраиваемся на пустом ряду, чтобы не сидеть слишком близко к другим.
В амфитеатре странно пахнет, но так всегда бывает. Когда гаснут огни и темнеет искусственный небосвод, я чувствую знакомое радостное возбуждение. Хотя огоньки, один за другим зажигающиеся на куполе, и не настоящие, но все же звезды. Свет не такой древний, он не летел миллиарды и миллиарды миль, становясь все мягче и мягче в пути, он исходит от прожектора меньше чем в десятитысячной доле световой секунды, но он мне все равно нравится.
Зато мне совсем не нравится длинное вступление, в котором рассказывают, что люди знали о Вселенной сто лет назад, пятьдесят лет назад и так далее. Мне интересней, что мы знаем сейчас, а не то, что, возможно, рассказывали моим родителям в детстве. Что с того, что в далеком прошлом некоторые считали, что на Марсе существуют водные каналы?
На плюшевой обивке моего кресла бугорок. Провожу пальцем – кто-то прилепил жвачку или конфету, которую не отчистили до конца. Теперь, когда я это заметил, я уже не смогу не обращать внимания. Подкладываю под себя брошюру.
Наконец рассказчик в записи переходит от истории к настоящему времени. Последние снятые из космоса снимки планет внешней Солнечной системы потрясают; такое чувство, что я вот-вот упаду в гравитационный колодец, покину кресло и полечу от одной планеты к другой. Вот бы увидеть их собственными глазами! Я захотел стать космонавтом еще в детстве, когда впервые посмотрел новости о людях в космосе. Однако это невозможно. Даже если бы я прошел процедуру «Целая жизнь» и прожил бы достаточно долго, я все равно остался бы аутистом. Мама говорила: не горюй о том, чего не в силах изменить.
В этой программе для меня нет ничего нового, но мне все равно нравится. Под конец чувствую голод. Обычно я обедаю раньше.
– Может быть, поедим? – предлагает Эрик.
– Я поеду домой, – отвечаю я. – У меня еще осталось вяленое мясо и яблоки, которые нужно съесть, пока они свежие и хрустящие.
Эрик кивает и отворачивается.
* * *
В воскресенье я иду в церковь. Перед службой органист играет Моцарта. Музыка подходит к строгой атмосфере церкви. Правильное сочетание как хорошо подобранные рубашка, галстук и пиджак: не одинаковые, но гармонируют между собой. Хор исполняет приятный гимн Раттера. Мне больше нравится Моцарт, но это тоже можно слушать.
В понедельник прохладней, дует свежий северо-восточный ветер. Недостаточно холодный, чтобы надеть куртку или свитер, но уже не жара, и это приятно. Самая жаркая часть лета позади.
Во вторник вновь теплеет. По вторникам я покупаю продукты. В магазинах по вторникам не очень людно.
Наблюдаю за людьми в магазине. Когда я был маленьким, некоторые люди считали, что скоро продуктовые магазины исчезнут. Все будут заказывать еду по интернету, и ее будут доставлять к дверям. Наши соседи так и делали какое-то время, и мама считала, что это глупо. Они с миссис Тейлор спорили по поводу доставки. Краснели и повышали голос – так визжат ножи, когда их точат. Я тогда думал, что мама с миссис Тейлор ненавидят друг друга, однако потом узнал, что взрослые, да и вообще люди, иногда ссорятся и спорят, но это не значит, что у них плохие отношения.
Сейчас тоже есть компании, которые занимаются доставкой, но в наших краях они не приживаются. Можно сделать заказ заранее – его соберут и оставят в отделе выдачи. Я иногда пользуюсь этой услугой, но не слишком часто. Это стоит на десять процентов дороже, и потом мне полезно ходить в магазин. Так говорила моя мама. Миссис Тейлор возражала, что мне и без походов по магазинам хватает стресса, но моя мама считала ее слишком чувствительной. Иногда мне хотелось, чтобы моей мамой была миссис Тейлор, но я ругал себя за эти мысли.
Когда люди ходят за продуктами в одиночку, они ни на кого не смотрят, лица у них сосредоточенные и серьезные. Мама научила меня правилам поведения в продуктовом магазине, и соблюдать их оказалось довольно легко, несмотря на шум и суету. Покупатели не настроены останавливаться и болтать с незнакомыми, поэтому они избегают взгляда, и можно незаметно наблюдать, не доставляя никому неудобств. Продавцы, принимая карту или деньги, не обижаются, что я не смотрю в глаза, хотя вежливость предполагает встретиться глазами хотя бы ненадолго. Также вежливо сказать что-нибудь о погоде, даже если человек прямо перед тобой в очереди сказал ровно то же самое, но и это необязательно.
Иногда я задумываюсь: насколько нормальные люди нормальны? И чаще всего эти мысли посещают меня именно в продуктовых магазинах. На курсах «полезных практических навыков» нас учили составить список и идти по плану, вычеркивая наименования. Преподаватель советовал заранее посмотреть цены на сайте, чтобы не сравнивать их на месте. Если верить преподавателю, все нормальные люди так делают.
Однако человек, перегородивший мне дорогу между рядами, ту лекцию явно пропустил. По виду он нормальный, но стоит и перебирает банки с соусами для спагетти, изучает этикетку, сравнивает цены. За его спиной невысокая седовласая женщина тянет шею, пытаясь увидеть ту же полку. Ей, наверное, нужен один из соусов около меня, но мужчина у нее на пути, и она не хочет его беспокоить. Я тоже не хочу. Лицо у него напряженное – на лбу складки. Он слегка покраснел. Он раздражен. И я, и седовласая женщина понимаем, что хорошо одетого сердитого мужчину лучше не трогать.
Вдруг мужчина, подняв глаза, перехватывает мой взгляд. Лицо его вспыхивает – оно теперь еще более красное и лоснящееся от пота.
– Ну сказали бы! – ворчит он и резко сдвигает свою тележку в сторону, еще больше загораживая дорогу седовласой женщине. Я улыбаюсь и киваю, она аккуратно объезжает мужчину, затем прохожу я.
– Что за бред! – бормочет мужчина. – Почему они разных размеров?
Я уже научен опытом и не отвечаю, хоть и соблазнительно. Если люди говорят, они обычно хотят, чтобы их слушали. Меня учили внимательно слушать, когда кто-то говорит, и я долго тренировал этот навык. В продуктовом магазине люди часто не хотят получить ответа на вопрос и сердятся, если ответить. Этот мужчина уже рассержен. У меня сильно бьется сердце.
Впереди два ребенка, совсем маленькие, хихикая, хватают с полки упаковки с приправами. Молодая женщина в джинсах оборачивается с другого конца ряда и рявкает:
– Джексон! Мисти! А ну положите на место!
Я вздрагиваю. Она обращается не ко мне, но от ее тона мне не по себе. Один из детей визжит совсем рядом со мной, а второй заявляет:
– Не положим!
Женщина с перекошенным от гнева лицом быстро проходит мимо меня. Один из детей вскрикивает, я не оборачиваюсь. Хочется шикнуть: «Тише! Тише!», но это не мое дело – нельзя говорить другим людям «тише!», если ты не родитель и не начальник. Присоединяются голоса еще нескольких женщин, одна ругает женщину с детьми. Я быстро сворачиваю в другой ряд. Сердце колотится в груди сильнее и быстрее обычного.
Люди приходят в продуктовые магазины специально, чтобы послушать этот шум, посмотреть, как другие торопятся, сердятся и расстраиваются. Поэтому система удаленных заказов с доставкой на дом не прижилась – люди предпочитают поглазеть на других, чем сидеть в одиночестве, ожидая заказа. Правда, не везде: в каких-то городах удаленные заказы вполне востребованы. Но не у нас… Обхожу стенд с винами, понимаю, что пропустил нужный ряд и внимательно оглядываюсь, прежде чем повернуть обратно.
Я всегда заезжаю в ряд со специями, даже если не собираюсь их покупать. Когда не слишком людно, как сегодня, например, останавливаюсь понюхать ароматы. Даже сквозь запах мастики для натирки полов, чистящего средства и жевательной резинки малыша, который вертится неподалеку, можно различить смесь специй и трав. Корица, тмин, гвоздика, майоран, мускатный орех… даже названия интересные. Мама любила добавлять специи и травы. И давала понюхать. Некоторые мне не нравились, но большинство вызывали приятные чувства. Сегодня в списке перец чили. Мне не нужно останавливаться и искать, я знаю его место на полке и цвет упаковки – бело-красный.
Меня неожиданно бросает в пот – прямо передо мной Марджори. Она меня не видит, потому что погружена в собственные мысли и не смотрит по сторонам, как и положено в магазине. Она открыла банку со специями – я гадаю, что это за специя, а потом до меня доносится явный запах гвоздики. Мой любимый. Быстро отвернувшись, пытаюсь сосредоточиться на полке с пищевыми красителями, цукатами и украшениями для тортов. Не понимаю, почему они в одном ряду со специями и травами, ну да ладно.
Увидит ли она меня? Заговорит ли, если увидит? Может быть, нужно первому заговорить? Язык будто разбух. Рядом какое-то движение. Это она или кто-то другой? Если бы я по-настоящему выбирал товар, я бы не оглянулся. Зачем мне украшения для торта и сушеные вишни?
– Привет, Лу! – говорит Марджори. – Собрался испечь пирог?
Я оборачиваюсь. Раньше я видел Марджори лишь у Тома с Люсией или в машине по пути в аэропорт и обратно. Никогда не встречал ее в этом магазине. Необычная для Марджори обстановка или, может быть, обычная, просто я не знал…
– Я… я… просто смотрю…
Говорить трудно. Ненавижу потеть!
– Какие яркие, – говорит она, и в ее голосе благожелательная заинтересованность. Хотя бы не смеется надо мной. – Ты любишь кексы с цукатами?
– Н-нет, – говорю я, сглатывая большой ком в горле. – По-моему… по-моему, они на вид более красивые, чем на вкус.
Это неправильно – вкус в принципе не может быть красивым, но слишком поздно исправлять ошибку.
Она серьезно кивает и говорит:
– Согласна! Первый раз я попробовала кекс с цукатами, когда была маленькая, и ожидала, что он будет вкусным, раз он такой красивый. А потом… он мне не понравился…
– Ты… ты часто сюда заходишь? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает она. – Я иду к подруге, и она попросила меня кое-что прихватить по дороге.
Марджори смотрит на меня, и я вновь ощущаю, как сложно говорить. Мне даже дышать сейчас сложно, а по спине течет липкий пот.
– А ты тут постоянно бываешь?
– Да, – говорю я.
– Тогда ты знаешь, где рис и фольга для запекания! – говорит она.
Я вспоминаю не сразу, сначала в голове совершенно пусто.
– Да, рис в середине третьего ряда, – говорю я, – а фольга на восемнадцатом…
– Ой, нет! – восклицает она весело. – Покажи мне, я, кажется, уже час тут брожу!
Она имела в виду «проводи меня»? Ну разумеется! Почему я сразу не догадался!
– Пойдем! – говорю я и качу за собой корзину, работница магазина, которая едет навстречу с тележкой, доверху заполненной товарами, одаривает нас недовольным взглядом.
– Извините! – говорю я.
Та молча проезжает мимо.
– Я пойду за тобой. Чтобы никому не мешать, – говорит Марджори.
Я киваю и сначала иду по направлению к рису – поскольку мы сейчас на седьмом ряду, это ближе, чем фольга. Я чувствую, что Марджори идет сзади – ощущаю тепло, будто в спину светит солнце. Хорошо, что она не видит моего лица: оно тоже горит.
Пока Марджори изучает рис: в пачках, в коробках, длиннозерный, круглый, коричневый, с различными добавками, не зная, какой именно ей нужен, я смотрю на Марджори. Одна ресница длиннее и темнее остальных. Глаза у нее интересные – многоцветные, с крапинками на радужке.
Большинство глаз имеют несколько цветов, но цвета, как правило, похожи. Синие глаза могут иметь два оттенка синего, или синий и серый, или синий и зеленый, или даже пару коричневых крапин. Большинство людей этого не замечает. Когда я первый раз получал удостоверение личности, в анкете был вопрос о цвете глаз. Я попытался перечислить все оттенки своих глаз, но в бланке не хватило места. Мне сказали написать «карие». Я написал «карие», но это не единственный цвет, который есть в моих глазах. Это цвет, который обычно видят другие, потому что не особенно вглядываются.
Мне нравится цвет глаз Марджори, потому что это глаза Марджори и потому что все оттенки красивые. И цвет ее волос мне тоже нравится. В анкетах она, наверное, указывает «каштановый», но в ее волосах еще больше оттенков, чем в глазах. В магазине волосы Марджори кажутся более тусклыми, чем на улице, рыжих отблесков не видно, но я знаю, что они есть.
– Нашла! – говорит Марджори.
Она держит пачку белого длиннозерного риса быстрого приготовления. Потом улыбается:
– Теперь еще фольгу, и победа! Ну то есть – все, что нужно.
Я тоже улыбаюсь и чувствую, как напряглись мышцы на щеках. Я понял, что значит «победа». Она всерьез думает, что я не понял? Я веду ее мимо центральных стендов к полкам с пластиковыми пакетами и одноразовой посудой, пищевой пленкой, пергаментной бумагой и фольгой.
– Мы быстро справились! – говорит Марджори.
Фольгу она выбирает быстрей, чем рис.
Крис Уйэнрайт
– Спасибо, Лу! – говорит она. – Ты мне очень помог!
Тигр у врат Шадизара
Я думаю, рассказать ли ей про экспресс-кассу в этом магазине. Или она рассердится? Но она же упомянула, что торопится…
– Экспресс-касса… – произношу я, мысли вдруг путаются, я слышу собственный голос, ровный и тусклый: – В это время дня в экспресс-кассу часто встают люди с большим количеством покупок, чем нужно.
– Как неприятно! – говорит она. – С какого конца быстрей?
К вечеру Конан, наконец, добрался до шадизарских стен и башен.
Я не сразу понимаю, что она имеет в виду. В очередь можно встать только с одного конца, а быстрота продвижения зависит от медлительности кассира… Марджори ждет ответа, она меня не торопит. Может быть, она спрашивает, какую очередь выбрать, если исключить экспресс-кассу? На этот вопрос я могу ответить: лучше идти к кассе, ближайшей к информационному центру. Это и сообщаю Марджори, она кивает.
Перед ним на широкой равнине лежал Город Негодяев прекрасный и порочный, полный богатств и нищеты, манящая и опасная цель его странствий. Здесь, в святилище Бела и в воровских кварталах Пустыньки сбудется сокровенная мечта, согревавшая его долгими ночами в холодных гладиаторских казармах Халоги; здесь он станет искусным и удачливым вором! Дерзким, умелым, лучшим из всех!
Уже смеркалось, и багровый глаз Митры, склонявшийся в далеким отрогам Карпашских гор, золотил лишь зубчатые верхушки башен и купола храмов. Городские стены были высоки и прочны; ворота, окованные широкими железными полосами, тяжелые, обоженные солнцем и побитые ветрами, оказались закрытыми.
– Прости, Лу, мне надо бежать! – говорит она. – Встречаюсь с Пэм в шесть пятнадцать.
Если б на месте киммерийца был обыкновенный крестьянин или торговец, вряд ли он стал стучать в массивные створки в такое время и беспокоить стражу. У простого путника один лишь вид подобных стен и мощных врат привычно вызывал должное уважение; человек просто отошел бы от греха подальше за ближайший холм и скоротал там ночь, дрожа от холода и ожидая того времени, когда у вожделенных ворот начнут собираться торговцы овощами и живностью из ближайших селений, когда подойдут караваны из далеких стран и когда стражники, опухшие от пьянства и бессонной ночи, проведенной за игрой в кости, лениво двинутся к воротам, и те, как бы нехотя, повернутся на скрипучих петлях.
Тогда даровано будет путникам войти в город, но не бесплатно, ибо дань придется заплатить всем: и богатом караванщику, и бедному торговцу, и нищему бродяге. Все, все должны раскошелится на процветание прекраснейшего из городов Заморы! И еще не всякого впустят свирепые стражи: если не понравится им кто-то своим видом, или мзда покажется недостаточной, не видать бедняге как своих ушей ни пышных храмов, ни богатых дворцов, ни шумного базара. Долго он будет скулить, как побитая собака, и вымаливать разрешение на вход, пока, наконец, вдоволь натешившись его унижением и вытряхнув кошелек, а глаз стражи на такие вещи наметанный! Эти потомки шакала дадут ему, наконец, возможность войти в город. Как говорят мудрые, привратник на своем месте главней правителя, ибо тот далеко, а страж вот он, рядом!
Сейчас шесть ноль семь. Если Пэм живет далеко, Марджори не успеет.
Конану, однако, о таких высоких материях рассуждать было недосуг. Он не один день провел в пути, устал, несмотря на свою молодость и могучее здоровье, и был страшно голоден и, как всякий голодный, зол и нетерпелив. У него огромные и крепкие шадизарские врата не вызвали большого уважения; он просто видел в них помеху на своем пути. Ни мгновения не раздумывая, он подошел вплотную и грохнул по обшарпанной, обглоданной временем доске. Удар могучего, как кувалда, кулака обрушился на створку, и дерево загудело подобно большому барабану под колотушкой глашатая.
– Удачи, – говорю я и смотрю, как она быстро удаляется, ловко обходя других покупателей.
— Кого еще Нергал принес в такое время? Эй, Кетаб, посмотри! Кетаб, сын пса, тебе сказано! Взгляни, кто там ломится в ворота! Не иначе, как туранский владыка или король Немедии! — Нехотя оторвавшись от кувшина с вином, старший стражник махнул рукой в направлении врат.
Высокий и тощий воин-заморанец, недобрым словом поминая всякую шваль, что бродит в такое время за стенами, поплелся в указанном направлении. Подойдя к воротам, он слегка отодвинул планку, закрывавшую смотровую щель, выглянул наружу и высоко вздернул брови. Перед ним стоял черноволосый высокий парень в истрепанных и потерявших всякий цвет лохмотьях; на поясе его висел кинжал, а над плечом торчала рукоять меча. Парень выглядел уставшим и утомленным на вид, и стражник уже собирался, помянув в очередной раз Нергала, послать его подальше, но, встретившись с ним глазами, ощутил вдруг странную слабость в ногах. Стальной взгляд синих зрачков, будто бы пронизывающий насквозь, заставил заморанца поежиться от непонятного чувства страха, хоть он и был в полной безопасности за толстыми створками ворот. Приглядевшись внимательней, страж понял, что перед ним юноша, да что там, мальчишка, лет шестнадцати-семнадцати, не больше; но от него исходила сила и мощь, приставшие любому бойцу, прошедшему сквозь множество битв.
– Вот она, значит, какая! – произносит кто-то за спиной.
— Ну, что ты там застрял, собачье дерьмо? — нетерпеливо поинтересовался старший, видя, что Кетаб как будто прирос к смотровой щели. Пока страж соображал, что ответить, начальник поднялся на ноги и, подойдя к воротам, встал рядом со своим воином.
Разворачиваюсь. Это Эмми. Как обычно, сердитая.
— Ты что, язык проглотил или напился ослиной мочи? Дай я сам посмотрю! — плечом отодвинул Кетаба и приник к щели.
— Впусти-ка меня в город, отец доблести. Видишь, уже близиться тьма, а я голоден и не хочу ночевать в степи, среди шакалов и ночных духов, спокойно произнес стоявший у ворот. — У меня нечем заплатить, но, клянусь Кромом, я не забуду твоей доброты и, как знать, может, и пригожусь тебе. А не пустишь, так это я тоже запомню!
– Она даже не красивая!
Не в привычках шадизарских стражников было впускать его-то в позднее время, а уж чтоб безвозмездно… Но что-то ощущалось в этом юноше такое, что руки стражника словно сами собой потянулись к висевшим на поясе ключам.
– А я думаю, красивая, – возражаю я.
– Оно и видно! Ты покраснел!
«Нергал его знает! Лучше не связываться с этаким разбойником! Мало ли что может случиться?» — пронеслось у него в голове. Вслед за этой мыслью ключ попал прямиком в замочную скважину, сдвинулись смазанные маслом засовы, и Конан вошел в город своей мечты.
Лицо горит. Возможно, я и правда покраснел, но Эмми необязательно было на это указывать. Невежливо комментировать чужую внешность в общественных местах. Я молчу.
– Ты небось вообразил, что она в тебя влюблена, – продолжает Эмми.
* * *
Голос у нее злой. Я вижу, Эмми думает, что я думаю, что Марджори в меня влюблена, но Эмми считает, что я ошибаюсь и Марджори меня не любит. Мне не нравится, что она это все думает, но приятно, что я столько всего понял по ее словам и тону. Еще несколько лет назад не понял бы.
– Я не знаю, – отвечаю я по возможности спокойно и тихо. На другом конце ряда женщина замерла с пластиковыми контейнерами в руках и поглядывает на нас. – А ты не знаешь, что я думаю. И не знаешь, что думает она. Ты пытаешься угадывать мысли, а это неправильно.
– А ты что, самый умный? – говорит Эмми. – Подумаешь, разбираешься в компьютерах и всякой математике! Про людей ты ничего не знаешь!
Любого, попавшего в Шадизар, город сей подавлял своим великолепием и богатством. Прекраснейший из заморанских градов располагался на перекрестке торговых путей, что вели из восточных стран на запад в Коринфию, Бритунию и Немедию, и дальше, в Аквилонию, Офир, Аргос, Зингару. Каждый день богатые караваны останавливалась на шадизарских базарах, и купцы, укрывшись от палящих лучей солнца под балдахинами и опахалами, вели нескончаемый торг; а потом смуглые, босоногие и расторопные носильщики распаковывали тюки, разносили по лавкам привозные товары и грузили верблюдов новыми сокровищами.
Вижу, что женщина подбирается к нам с конца ряда, прислушиваясь к разговору. Мне становится страшно. Нельзя вести подобные разговоры на людях. Нельзя обращать на себя внимание. Надо быть как все: выглядеть, говорить и вести себя, как нормальные люди. Если попытаться напомнить это Эмми, она еще больше рассердится. Еще раскричится…
Когда солнце, глаз светлого Митры, уставало и собиралось на ночной покой, торг прекращался, и купцы обмывали удачные сделки в многочисленных тавернах и веселых домах, где можно было не только выпить прохладного терпкого вина, наесться до отвала жирной баранины или жареной дичи, но и насладиться ласками жриц любви, коих было в Шадизаре превеликое множество и разнообразие: и волоокие белотелые женщины с севера, из Гандарланда и Бритунии; и смуглые узкоглазые невольницы из Кхитая, особые искусницы в любовных усладах; и тихие покорные красавицы из Офира или Коринфии; словом, всякий гость мог удовлетворить здесь любые свои желания. Потом, вернувшись домой, в далекие страны, купцы своими байками об этих веселых домах удивляли многих, и неизмеримо росла слава Шадизара, и все больше любителей острых ощущений пускались в далекий и опасный путь, чтобы не только обделать свои дела, но и поразвлечься всласть в этой жемчужине Востока – еще одно прозванье, под которым был известен Шадизар.
– Мне пора! – говорю я Эмми. – Я опаздываю.
И все приезжавшие и приходившие в этот город оставляли в нем дань за въезд и подати ха торговлю, плату за ужин и выпивку, мзду за веселых девиц; и дань эта, плата и мзда была очень, очень большой. На эти деньги рос и богател Шадизар, на них укрепляли старые и возводили новые стены, строили дворцы, золотили купола храмов. И всем здесь находилось дело и заработок: и сборщикам податей, и ростовщикам, и держателям харчевен да веселых домов, и носильщикам, и водоносам, и шорникам, и медникам, и золотых дел мастерам, да мало ли кто кормился здесь и, в свою очередь, кормил этот город?
– Куда? На свидание? – спрашивает она.
Ну, а где звенят монеты, там истинный рай доя всяческих темных людишек: разбойников и мошенников, мелких воришек и взломщиков, скупщиков краденного и прочих обладателей ловких рук, умельцев в мгновение ока облегчить кошелек ближнего то ли завевавшегося купца, то ли деревенского простофили.
В таком городе юному Конану еще бывать не доводилось; Халога, гиперборейская столица, где держали его в плену, была совсем иной, холодной и мрачной. А здесь он шел по чистым мощеным улицам, где за высокими оградами из камня виднелись пышные особняки, окруженные великолепными садами; здесь простирались базарные площади, окруженные лавками да постоялыми дворами, здесь сияли разноцветные купола святилищ Митры, Бела, Иштар и других богов, здесь слышался тихий шепот фонтанных струй, наполнявших вечерний воздух прохладой и свежестью.
Слово «свидание» она произносит громче остальных и с восходящей интонацией, присущей сарказму.
«Неплохое местечко, клянусь Кромом!» – отметил про себя юный киммериец. Перед его мысленным взором вновь представил бескрайние пустоши Гипербореи с их ледяным пронизывающим холодом, и воспоминание это была таким отчетливым, что Конан даже поежился, несмотря на теплый ветерок, ласково овевавший его усталое тело. Он не знал еще, что в этом городе есть не одни лишь богатые кварталы, но и кривые пыльные улочки да проулки, где живет простой люд, всякие зловонные щели и лачуги, которые и домом-то назвать нельзя, где ютятся нищие, голь перекатная и разная мелкая городская шваль. Это будет потом, после; а пока (так уж случилось!) он попал в Шадизар прямо с парадного входа. И, минуя уже пустеющие улицы, молодой варвар не переставал дивиться великолепию построек, благоуханию садов, обилию фонтанов и сиянию зажженных светильников. Прохожих почти не было, лишь изредка проносилась колесница какого-нибудь знатного вельможи, запряженная сытыми лошадьми, с разнаряженым возничим да парой слуг с увесистыми дубинками; иногда попадался паланкин, который тоже сопровождали пара-тройка вооруженных охранников и бежавший впереди человек с фонарем на шесте.
– Нет, – говорю я спокойно.
Конан прошел уже несколько улиц, но пока ему не встретились ни харчевня, ни кабак, ни веселый дом, где он надеялся найти кров, пищу и, конечно, женщину, ибо за время, проведенное в пути, он стосковался по этим простым радостям. Но нет, вокруг были только роскошные дома, дворцы, сады, храмы да галереи, и войти куда-нибудь, чтоб обратиться с расспросами, он не решался: почти все двери были закрыты на запоры. Справиться с ними, силой либо хитростью, не составило бы для киммерийца особого труда, но за каждой дверью, как он полагал, стояли на часах стражники, охранявшие покой своих хозяев. В планы же Конана пока не входило затевать большую потасовку; он устал, он хотел есть и пить, он жаждал отдыха для души и тела.
Но тут ему повезло: на противоположной стороне улицы вдруг открылась дверь, и выглянувший оттуда мужчина в синих шелковых шароварах и расшитой желтыми цветами безрукавке поманил киммерийца к себе. Весь его вид говорил о том, что считает он себя человеком важным и значительным, а то, как круглился под его одеянием большой живот, доказывало, что живется ему совсем не плохо; со жратвой, по крайней мере, проблем никаких.
Если сохранять спокойствие, возможно, она отстанет.
Привратник или приказчик, решил Конан и сделал несколько шагов в нужную сторону.
— Слушай, приятель, — начал толстопузый, со знанием дела изучая внушительную фигуру варвара, — по виду ты нездешний, и, похоже, ищешь работу. Моему хозяину нужны лихие парни вроде тебя, да и оплата щедрая – двадцать монет в месяц. А еще, — тут его рот растянулся до ушей, а лицо стало напоминать хорошо проперченную и густо смазанную маслом лепешку, — еще у хозяина есть несколько молоденьких невольниц, и, коль он будет тобой доволен, сам понимаешь… — Толстяк причмокнул губами, и глаза его совсем исчезли в складках жирных щек.
– Я буду смотреть телевизор. Я всегда смотрю телевизор по… – Не могу вспомнить день недели, в голове пусто.
Конан замер в нерешительности. Ему очень хотелось мяса и вина, и здесь, наверное, все это можно будет получить сразу, лишь только он выразит согласие. Он уже представил, с каким наслаждением вопьется зубами в отлично прожаренного цыпленка и опрокинет пару чаш терпкого вина, а при одном только слове «невольницы: ноги сами понесли его вперед.
Итак, он подошел поближе к двери и загораживавшему ее толстяку. Искушение было так велико! Запахи мяса, вина и женской плоти уже щекотали его ноздри… Внезапно он опомнился. Как бы ни хотелось ему сейчас, не думая ни о чем, принять заманчивое предложение, но разве за этим пришел он в Шадизар? Чтобы снова сделаться рабом и слугой? Нет, хватит! Этого он успел нахлебаться в Халоге вдоволь, а теперь ему хотелось стать вольной птицей.
Отворачиваюсь, будто я и не собирался заканчивать предложение. Эмми отрывисто смеется, но больше ничего не говорит. Я торопливо возвращаюсь в отдел со специями, беру пачку молотого перца и направляюсь к выходу. Во всех кассах очередь.
— Работа мне нужна, да не нужен хозяин, — буркнул он. — А еще лучше бы раздобыть вина и жратвы без всякой работы! Вот и скажи мне, отвислое брюхо, где тут ближайший кабак?
Передо мной пять человек. Один со светлыми волосами, четверо с темными. Три женщины и два мужчины. На одном из мужчин светло-синяя рубашка почти того же оттенка, что коробка в его корзине. Я стараюсь не думать ни о чем, кроме цвета, но здесь шумно, и при магазинном освещении цвета не такие, как на самом деле. Я имею в виду – не такие, как при дневном освещении. Магазин тоже существует на самом деле. Вещи, которые мне не нравятся, так же реальны, как те, которые мне нравятся.
— Ну и дурень же ты, оборванец! Воображаешь, тебя там накормят? Ха! — Привратник в сердцах плюнул и, потеряв к киммерийцу всякий интерес, хлопнул дверью. Тем не менее изнутри глухо донеслось: — Ступай вперед по улице, головорез, там спросишь!
Все же приятней думать о вещах, которые мне нравятся, чем о тех, которые не нравятся. Мне радостно думать о Марджори и о «Te Deum»
[2] Гайдна; а если хоть на секунду вспомнить об Эмми, музыка становится мрачной и неприятной и хочется убежать. Я сосредотачиваюсь на Марджори, как будто это работа, и музыка вновь льется, веселее и веселее.
Конан неспешно зашагал вдоль бесконечной череды каменных оград, из-за которых доносились божественные запахи еды, особо чувствительные для человека с пустым желудком. Еще он слышал сладкие напевы флейты, песни и смех веселившихся сотрапезников, которым дела не было до того, что он устал, голоден и зол, как оставшийся без добычи тигр.
– Это ваша девушка?
Между тем улица, расширившись, вывела его на большую площадь с длинными рядами навесов из тростника и легкой цветастой ткани; позади них виднелись лавки, закрытые кованными стальными решетками с крепкими запорами. То был один из шадизарских базаров, коих в городе имелось несколько. В противоположном углу площади Конан разглядел кучку людей в доспехах, которые, собравшись в кружок, о чем-то оживленно толковали. «Не иначе, как базарные стражники», – подумал он, соображая, не подойти ли к ним и не спросить ли, где тут ближайшая харчевня. Однако стражей да охранников он не любил и потому решил не связываться с этим отродьем Нергала.
Я напрягаюсь и смотрю назад вполоборота. Та самая женщина, которая наблюдала за нами, встала в очередь за мной. Глаза блестят в неестественно ярком свете электрических ламп, в уголках губ комки безвкусной оранжевой помады. Женщина улыбается, но улыбка не мягкая. Жесткая улыбка – одними губами. Я молчу, и она опять заговаривает:
– Я невольно обратила внимание… Ваша подруга была очень расстроена. Она немного особенная, верно?.. – Женщина оголяет в улыбке зубы.
Пройдя в раздумье еще несколько шагов, киммериец вдруг резко остановился, прислушиваясь к шороху, раздавшемуся справа от него, за углом ближайшей лавки. На всякий случай он нащупал кинжал, не раз выручавший его во всяких переделках, но, приглядевшись, понял, что тревога напрасна, это фонарщик, забравшись на длинную легкую лестницу, заливал масло из длинногорлого бронзового кувшина в медный фонарь, висевший на высоком отполированном временем столбе.
Я не знаю, что сказать. Надо что-то ответить, люди в очереди уже смотрят на нас.
— Эй, парень, не скажешь ли, как добраться до кабака? — спросил Конан. Фонарщик, занятый своим делом, ответил не сразу. Он заткнул кувшин с маслом пробкой, обернутой тряпицей, не спеша прицепил его к наплечному ремню, и, осторожно перебирая босыми ступнями, спустился на землю.
Фонарщик выглядел человеком степенным, деловым и важным, не чета всяким оборванцам, что шныряют в темноте. Но впереди у него была длинная ночь, когда он в одиночество обходил свое хозяйство, следя за тем, чтоб огонь в фонарях не угас, и, кроме стражников, которые время от времени встречались на его пути, других собеседников не предвиделось. Поэтому он был рад новому человеку и, предвкушая долгий разговор, тщательно вытер руки, заткнул тряпку за пояс, после чего поднял глаза на киммерийца.
– Простите, что вмешиваюсь… – продолжает женщина, напряженно щуря глаза. – Я просто… просто ее манера говорить…
Он уже краем глаза взглянул на него сверху, когда варвар окликнул его, но молодой голос и потрепанная накидка, свисавшая с плеч Конана, не внушили ему опасений. Очутившись же рядом с ним, фонарщик немедленно почувствовал сильный озноб, а язык его от страха прилип к гортани. Перед ним стоял молодой гигант с гривой спутанных черных волос, разметавшихся по могучим плечам, и пронзительным взглядом синих глаз, холодно мерцающих в сумеречном свете наступающей ночи. Всякий люд попадался в Шадизаре, но такого молодца фонарщик видел впервые. Страшился он и меча, что висел у великана за спиной, ибо клинок тот был шириною в ладонь и длиной в пять локтей.
Жизнь Эмми – дело Эмми. Женщина не имеет к ней отношения, она не имеет права спрашивать, что не так с Эмми. Если с ней вообще что-то не так…
Конан, однако, за свою недолгую жизнь привык уже к тому, что многие в первый момент встречи с ним испытывают изумление и от его громадного роста, и от вида могучих мышц, бугрившихся на груди и плечах. А потому он спокойно ждал, когда недомерок с кувшином придет в себя и сможет продолжить разговор. Наконец тот, овладев собой и с облегчением заметив, что стража находится достаточно близко, пробормотал:
— Тебе придется идти далеко, на другой конец города, странник.
– Вам, наверное, нелегко… – произносит женщина и, оглянувшись на людей в очереди, издает смешок.
Незнакомец внушал фонарщику самые черные подозрения, но кликнуть стражу он не решался: вдруг этот варвар возьмет да свернет ему голову – как куренку!
— Кром! — рыкнул Конан. — Что, ближе ничего нет?
Не понимаю, что ее насмешило. Мне вовсе не смешно.
— Есть-то есть, да таких, как ты, туда не пускают, — с сомнением оглядывая его лохмотья, ответил фонарщик.
— Это уже не твоя забота, — усмехнулся варвар. — Ну, говори, куда идти?
– Отношения – дело и так непростое, – говорит она уже без улыбки – у доктора Форнам такое же лицо, когда она объясняет задание. – А вам, вероятно, еще сложнее…
— Минуешь эту улицу, — махнув рукой, не стал упорствовать фонарщик, — там будет белый храм, вон, видишь его купол? Потом свернешь налево и доберешься до площади. Дальше найдешь сам.
У мужчины, стоящего за ней, странное выражение лица – не пойму, согласен он с женщиной или нет. Хоть бы кто-нибудь попросил ее замолчать! Если это сделаю я, будет невежливо.
Небрежно кивнув ему, Конан двинулся в указанном направлении. Фонарщик же, возблагодарив Бела за то, что остался цел и невредим, немедленно направился к стражникам, которые продолжали свой бесконечный спор и не оглядывались по сторонам.
– Надеюсь, я вас не обидела? – говорит она громче, приподняв брови – ждет от меня правильного ответа.
* * *
На мой взгляд, правильного ответа не существует.
— Почтенный Дасай, — с заискивающей улыбкой обратился фонарщик к старшему из воинов, — здесь шатается какой-то подозрительный малый. Я направил его к веселому дому, к тому, что около аренджурского рынка. Может, догоните да посмотрите, что за фрукт? Только осторожно, он здоров, как стигийский бык, и по виду с севера, то ли гипербореец, то ли киммериец.
— А, это ты, — лампадная крыса, — небрежно откликнулся стражник. Ему очень не хотелось отрываться от интересных баек о том, что в Черных Королевствах не надо платить женщинам за любовь, но наоборот, тебе еще приплатят, если проведешь ночь с чернокожей красоткой. Особенно там, вроде бы, ценились заморанские мужчины. Брат Косого Газзата недавно вернулся из Кутхемес, и там ему эти байки напел торговец из Кешлы, что в Кешане. Дасай не сводил взгляда с рассказчика, и на лице его застыла похотливая улыбка, ну разве интересовал его какой-то там бродяга?
– Я вас не знаю, – говорю я очень тихо и спокойно.
Но настырный фонарщик не унимался и продолжал дергать его за рукав. Тогда Дасай, придя в раздражение, прорычал:
«Я вас не знаю и не хочу обсуждать ни Эмми, ни Марджори, ни другие личные темы с посторонним человеком» – вот, что я имею в виду.
— Ну, куда, говоришь, ты его наладил? На Аренджунский рынок? Ну, так пусть Файзул его хватает, там его квартал! а ты, фитиль из сушенного дерьма, иди себе, иди! Нечего тут молоть языком!
Женщина морщится, я поспешно отворачиваюсь.
– Подумать только! – возмущенно фырчит она.
* * *
– Не надо было лезть! – произносит мужской голос (думаю, это мужчина, который стоит позади женщины, но оглядываться не собираюсь).
Осталось два человека, я смотрю прямо перед собой, не глядя ни на что конкретно, пытаюсь вновь услышать музыку, но у меня не получается. В ушах шумит.
Конан уже приближался к храму, возле которого полагалось свернуть налево, когда вдруг услышал где-то в проулке топот ног и истошные крики: «Держи его, держи! Уйдет, клянусь Белом! Уйдет, верблюжья моча!»
Пока я был в магазине, жара стала еще более липкой. Я чувствую все запахи – остатки конфет на обертках, огрызки яблок, жвачка, чужие дезодоранты и шампуни, асфальт на парковке, выхлопы автобусов. Кладу пакеты на капот и отпираю машину.
Киммериец отступил в тень большого платана, раскинувшего свои ветви неподалеку, и затаился, ожидая развития событий. Шум погони нарастал, словно приближавшаяся горная лавина.
– Привет! – раздается рядом.
Наконец из-за угла вылетел растрепанный худощавый человечек и, затравленно озираясь по сторонам, попытался прикинуть, куда мчаться дальше. От своих преследователей он оторвался совсем немного, громыхание их лат и пронзительные вопли слышались почти рядом. Конан не привык долго раздумывать. Он уже сообразил, что растрепанный заморанец – местный воришка, коему сегодня не повезло, и закончиться этот вечер мог для него большими неприятностями: тюрьмой, а то и усекновением головы, органа не всегда полезного, но для жизни весьма необходимого. Еще со времен своего пребывания в Халоге Конан не питал большой любви к представителям закона, а уж к стражникам это относилось в особенности. Поэтому он ни мгновения не колебался, как поступить.
Подпрыгнув от неожиданности, оборачиваюсь. Это Дон. Я не ожидал увидеть тут Дона. Марджори я тоже не ожидал увидеть. Интересно, кто еще из нашей группы по фехтованию заезжает сюда?
Одним прыжком настигнув воришку, схватил его за ворот рубахи и за ногу и забросил на ближайшую ветвь платана, под которым только что прятался сам. От неожиданности тот даже не пискнул, но со скоростью белки скользнул выше и затаился в густых ветвях. Конан не успел отпустить в тень, как из-за угла вывалились потные, с вытаращенными глазами стражники. Нигде не увидев своей добычи, они бросились к киммерийцу.
– Здоро́во, приятель! – говорит Дон.
– Ты, вонючая падаль, не видал здесь кого? – рявкнул их мордастый предводитель. Конан смолчал, хоть ему не понравилось столь невежливое обращение. Он хмуро уставился на стражников; их было пятеро: люди невысокие, как все заморанцы, но плотного телосложения и умевшие обращаться с мечами и боевыми топорами.
На нем рубашка с коротким рукавом и темные брюки. Я никогда не видел его в такой одежде, на фехтовании он обычно в футболке и джинсах или специальном костюме.
– Привет, Дон! – говорю я.
Увидев, что перед ним человек совсем еще молодой, хоть и высокого роста, но усталый да исхудавший, старший решил взяться за него всерьез.
Мне не хочется разговаривать с Доном, хоть он и друг. Слишком жарко, нужно отвезти продукты домой и убрать в холодильник. Беру один из пакетов и перекладываю его на заднее сиденье.
— Ты что, оглох, блевотина Нергала? — набрав в легкие воздуху, заорал он. — С тобой, верблюжье дерьмо, говорит десятник квартальной стражи! А ты кто? Чего здесь шляешься? Клянусь Белом, я посажу тебя в яму до утра, чтоб вспомнил, кто такой сам и чего видел! А утром, с палкой да плетью, разберемся, что ты за птица!
– Ты тут покупаешь продукты? – спрашивает он.
— Я пришел сюда из Халоги и сейчас ищу, где поесть да заночевать, — спокойно ответил Конан. В планы его не входило устроить большой шум в первый день пребывания в городе, который весьма ему понравился. Но кулаки у киммерийца уже чесались, и он подумывал о том, как бы врезать десятнику промеж выпученных глаз.
Довольно глупый вопрос, учитывая, что я стою у магазина с пакетами на капоте. Он думает, что я их краду?
На свою беду доблестный страж принял его за гиперборейца, а с гиперборейцами у него были свои счеты. Когда-то давно, в пьяной драке, гиперборейский наемник расшиб о череп десятника тяжеленную глиняную кружку, и с тех пор, как только он начинал говорить, в голове появлялся неприятный назойливый шум. Теперь же он узрел перед собой подозрительного варвара, а то, что варвар сей является киммерийцем, на роже его написано не было. А вот упоминание о Халоге привело десятника в дикую ярость.
– Я приезжаю сюда по вторникам, – говорю я.
— Ты, гиперборейский волчонок! — выхватив меч из ножен, он бросился на киммерийца. Ну, сейчас я отправлю тебя погулять по Серым Равнинам!
Вид у него неодобрительный. Может быть, он считает, что вторник – неправильный день для покупки продуктов, но тогда почему он сам тут?
Конан, не изменившись в лице, отступил, уклоняясь от клинка, со свистом рассекшего воздух над его плечом. В следующий миг мощный удар в челюсть добавил десятнику шума в голове, да с таким избытком, что, пролетев шагов пять, он рухнул в пыль и затих. Остальные воины в первый момент оцепенели, но сообразив, что их четверо против одного юнца, разошлись в стороны, а затем полукругом двинулись в атаку.
– Придешь завтра на фехтование? – спрашивает он.
Разумеется, если б стражам довелось побывать на аренах Халоги и поглядеть, как киммерийский раб-гладиатор орудует мечом, они остереглись бы с ним связываться и завтра спокойно выпили б по кружке винца в любом из шадизарских кабаков. Но им не повезло; видать, светлый Митра, и хитроумный Бел, и луноликая Иштар были в этот вечер к ним немилостливы. Да и не могут же они, в конце концов, заботиться о всех и каждом! Тем более, о квартальных стражниках.
– Да, – отвечаю я.
Конан сделал два пружинистых шага назад.
Ставлю второй пакет в машину и закрываю заднюю дверь.
— Ну, ублюдки, не пора ли вам отправиться за своим десятником? — прорычал он. Два шага Конана для заморанцев составляли все четыре, и они невольно ускорили атаку, стремясь настигнуть длинноногого варвара. Ровный их строй нарушился; тогда киммериец как молния бросился к ближайшему стражнику, собиравшемуся поразить его секирой, и, схватив оружие за древко, резко крутанул вправо. Бедняга даже не успел отпустить руки, сжимавшие топор, и, использовав его вместо палицы, варвар сбил с ног второго стражника.
– Собираешься на турнир? – Дон смотрит на меня так, что хочется отвести глаза.
Предоставив им самим разбираться, кто первым встанет с земли, Конан, выхватив огромный меч, бросился на тех двоих, что еще оставались на ногах. Дальше он все делал ловко, быстро и точно, как привык на гладиаторских аренах Халоги. Отразив выпады противников, киммериец вышиб у одного из них меч, и пока тот поднимал оружие, снес голову его неудачливому товарищу. Но первого заморанца это вроде бы не устрашило, и он продолжал сопротивление. Этот несчастный ублюдок не догадывался, что, несмотря на молодость, мало кто мог сравнится с Конаном в искусстве владения мечом; пребывание в Халоге, среди воинственных гиперборейцев и асов, не прошло для него даром. В результате поединок закончился быстрей, чем поднялись на ноги оставшиеся в живых стражи. Они попытались отомстить, но их секиры были плохой защитой от конанова меча. Секира хороша в сомкнутом строю, когда, вздымая боевые топоры, отряд стеной валит на врага; но здесь, против стремительного и ловкого варвара, шансов у стражников не имелось. И через несколько мгновений на улице вновь стало тихо.
– Да, – говорю. – Но сейчас мне нужно домой.
Конан не побрезговал осмотреть их пояса и, обнаружив пригоршню серебряных монет, довольно хмыкнул; деньги пригодятся, решил он, ибо без них в этом городе нельзя ни поужинать, ни переночевать, не говоря уж о достойной оплате более приятных услуг. Затем, обшарив взглядом древесную крону и не обнаружив спасенного им вора, киммериец тихо посвистел, полагая, что тот спрятался где-то поблизости. Но ответа не дождался, как и благодарности.
Молоко хранят при температуре тридцать восемь градусов по Фаренгейту или ниже. Здесь, на парковке, по меньшей мере девяносто, и молоко, которое я купил, нагревается.
– У тебя реально все по расписанию, да? – спрашивает он.
— Жаль, — пробормотал Конан. — Этот шельмец мне бы пригодился… Хоть до кабака бы довел!
А разве может быть «нереально по расписанию»? Это, наверное, одно из выражений вроде «настоящий козел».
Впрочем, сокрушаться об исчезновении воришки он не стал и, пристроив меч на прежнее место за спиной, продолжил путь.
– Ты каждый день делаешь одно и то же? – спрашивает он.
– Не каждый день. В определенные дни, – поясняю я.
– Понятно, ну ладно, до завтра, правильный ты человек!
* * *
Он смеется. Смех странный, будто ему вовсе не весело. Открываю переднюю дверь, сажусь в машину. Дон молчит, но не уходит. Когда я завожу мотор, он дергает плечом, будто его что-то ужалило.
Ши Шелам весь вечер просидел под раскидистой айвой, ожидая, когда в веселом доме «Улыбка Иштар», что располагался на противоположной стороне улицы, закончатся пир и веселье. Причиной для сборища была на редкость удачная сделка, заключенная между Калоем, торговцем драгоценностями, и заезжим купцом из Хоршемиша. Вино, видимо, лилось в «Улыбке» рекой, поскольку голоса веселящихся уже заглушали и девушек-певичек, и гнусавый звук зурны, и даже щебетание птиц, устроившихся на ветках совсем рядом, прямо над шиламовой головой.
– До свидания! – говорю я, потому что положено прощаться.
«Хорошо гуляют, копыта Нергала им в задницу!» – с завистью подумал Ши Шелам. Ему в «Улыбку» вход был закрыт, рылом да кошельком не вышел; этот кабак предназначался для таких, как Калой и его приятели. И дело заключалось не в том, что все они относились к людям почтенным, торгового или ремесленного сословия. Нет, совсем не в том! В компании их присутствовали и главари воровских шаек, без которых не была бы столь успешной коммерция достойного Калоя; да и кроме этих ворюг сомнительного люда хватало. Но все гости считались большими людьми, бандитами, удостоенными милостей Бела; одним словом, не мелочь какая-то, вроде Ловкача Шелама. Собственно, и болтаться в этом богатом квартале такому человеку, как Ши Шелам, было совсем не с руки. Хорошо еще, что его знали некоторые местные стражники, а не то можно было бы получить хорошую взбучку, или, хуже того, переночевать в яме да еще и выкуп изрядный заплатить наутро. Но уж очень хотелось ему переговорить с Калоем сегодняшним вечером. Ши Шелая не зря носил прозвище «Ловкач»: среди шадизарского воровского братства он славился как удачливый и умелый сбытчик краденого. Ребятишки с Восточного рынка потрошили лавки, а случалось, и караваны, опрометчиво заночевавшие неподалеку от городских врат, и с этих дел все кое-что перепадало. Закончив свою часть работы, воры переправляли товар мелкоте вроде Ши Шелами, а уж такие, как он, сбывали товар большим людям, тому же Калою, например.
– Ага, – говорит он. – Пока!
Почтенный купец этот Калой, ничего не скажешь! Богатый караваны снаряжает и в Коф, и в Офир, и в Аквилонию! Куда только не ездили его подручные, а что половина товаров была краденой, так на них не написано. Товар он и есть товар: дорогие камешки, кувшины с маслом да вином, ковры да ткани, ларчики да ларцы, вон сколько добра ходит-бродит по свету, поди разберись! Темнело; постепенно вечер уступал место ночи. Уже и фонарик со своей лестницей и кувшином прошелся по площади и зажег пару фонарей: один у входа в «Улыбку Иштар», другой шагов на сорок подальше, там, где начиналась улица, тянувшаяся прямиком до Большого Канала. А за ним лежала Пустынька, приют разного темного люда, где и обитал Ши Шелам. Жил он среди людей, подобных ему: воров, беглых каторжников, нищих, потрошителей караванов, скупщиков краденного и прочих умельцев, которые не слишком чтили закон и не испытывали особого почтения к власть предержащим Пустынька она и есть Пустынька! Один хитроумный Бел, покровитель воров да грабителей, властен над ней!
Я отъезжаю, а Дон не двигается, и, взглянув в зеркало заднего вида на выезде со стоянки, я вижу его на прежнем месте. Выворачиваю на улицу, оглядываюсь: Дон ушел.