— Еще один?

– Но когда Настя привезла к Антуану свою подопечную Алинку-Малинку, которая являлась племянницей Нине и Трифону, то вся их хваленая конспирация тут же полетела в тартарары.

Помните, что вы должны будете переехать в Петербург, может быть несколько изменить ваш образ жизни, может быть даже несколько съежиться в первый год. Петербург и Москва две разные вещи. Впрочем, вы сами знаете это хорошо, и вас не подобные обстоятельства могут остановить. Я не смею вам советовать ехать теперь же в Петербург для свидания с Бенардаки, потому что не знаю, может быть, в крайности вашего положения эта незначительная поездка будет для вас значительна; но, признаюсь, мне бы желалось очень, чтобы вы с ним поскорее познакомились. Будьте с ним просты, как вы есть, и всё нараспашку, не скройте ничего, ни положения вашего, ни образа мыслей, ни характера, одним словом, чем скорее он вас узнает, тем и для вас и для него лучше. Он мне дал слово действовать тоже с своей стороны откровенно во всем. Итак, не замедлите и напишите поскорее ваш ответ. Я буду ждать его нетерпеливо. Как мое письмо к вам, так и ответ ваш я перешлю Бенардаки, ибо в этом деле, вы должны чувствовать сами, мы все трое должны действовать чистосердечно и добросовестно как только возможно больше. Итак, помолитесь богу, и он вразумит вас.

— Куртка не считается. Она была твоя, куплена и оплачена.

– Да, глаз у Алины был приметливый, она даже в перелицованных Нине и Трифоне признала своих родных дядю с тетей.

На всякий случай вот вам адрес Б<енардаки>^*. На Гагаринской пристани, в доме Неклюдова, Дмитрию Егорьевичу. Мне пишите прямо в Венецию Poste restante^*.

Меня кольнуло.

– Разумеется, Алине никто не поверил. Она же наркоманка, ей веры ни в чем нет.

— Ну, по правде, так до сих пор не оплачена.

На обороте: à Moscou (en Russie). Павлу Войновичу Нащокину. В Москве. У Старого Пимена в доме Ивановой.

– Кому надо, те ее услышали. Но для начала глазастая Алина посеяла настоящую панику в душах своих дяди с тетей. Они даже задумали побег.

Она улыбнулась и убрала бинокль в свой рюкзак, сначала (что я с радостью отметил), поместив его в прочный, подбитый изнутри чем-то мягким, советских времен футляр. А взамен извлекла наружу бумажный мешок. Джен и открыть его не успела, как я ощутил запах горелого пластика.

– Когда к ним ворвалась племянница, они спрятались от нее в потайное убежище, которое было прорыто у них от дома и до капустной грядки.

Бенардаки Д. Е., около 20 июля н. ст. 1842^*

– А после того, как к ним на участок подкинули тело Алины, они и вовсе решились бежать. Но прежде чем бежать, им нужно было демонтировать свой тайник. Оставлять богатство без присмотра они не собирались. Начали, но не успели. Пришел тот, кому деньги Павла Маршала были нужнее, и застрелил обоих.

— Я же говорила, что обязательно должно что-то сохраниться. Тебе нужно было остаться, будь у меня помощь, на это не ушло бы целых два часа.

69. Д. Е. БЕНАРДАКИ.

– Но вы его задержали, конечно!

Она аккуратно развернула бумагу, приговаривая:

<Около 20 июля н. ст. 1842. Гастейн.>

– Кого?

— Только одна, с самого дна кучи.

– Этого… Косолапого.

Посылаю вам копию с письма, которое я теперь только послал к Павлу Воиновичу[134] Нащокину. Рассмотрите ее заблаговременно и скажите, всё ли в нем как следует и согласны ли мои мысли с вашими.[135]

У меня отвисла челюсть.

– Тимур Бородко, – с пониманием кивнул Милорадов. – Да, на первый взгляд фигура его выглядит подозрительно. Вроде бы все указывает в нем на преступника. И его интерес к этому делу, и знакомство с Илоной, также погибшей, надо особо отметить, и его присутствие на участке прошлой ночью, и даже уголовное прошлое. Также Бородко хорошо знал Павла Маршала, с которым был дружен его отец. Через своего отца Бородко узнал, что дядя Паша, как называли уголовники своего пахана, решил осчастливить дочь Алинку-Малинку, оставив все свое состояние именно ей. После смерти Маршала и освобождения его дочери из-под стражи Бородко следил за Алиной и догадался, что кроме него а ее наследством гоняется еще кое-кто.

Кроссовка чудесным образом осталась неповрежденной огнем, жаром и копотью, вставки остались гибкими и все так же отливали серебром. Шнурки пробегали сквозь мои пальцы, словно струйки песка, петельки поблескивали, крохотные велосипедные спицы вращались в солнечном свете.

Решитесь ли вы так или иначе[136] насчет образования вашего сына, но во всяком случае я почитаю необходимым сообщить вам при сем случае два-три слова. Предмет этот я считаю слишком важным, и потому замечанья эти я считаю долгом сообщить, хотя бы они вам были уже знакомы.[137] Бог наградил меня способностью чувствовать[138] глубоко и чисто многое из того, что другому доставляет только тяжелые мучения (впрочем, на свете бывает много таких людей, которых и опыт не выучит ничему[139]) Поэт<ому я> вам скажу одну важную мы<сль> относительно воспитания, превращен<ного> в гонку. Ваш сын, кажется, уже находится в тех летах, когда, кто имеет в себе способности, становится живее к принятию всего. В эти годы имеют обычай загромаживать множеством наук и предметов и, чем более видят восприимчивости, тем более подносят ему[140] со всех сторон. Нужно, чтобы наука памяти не отнимала свободы мыслить. Теперь слишком загро<ма>жива<ют> ум множеством самых разнородных наук, и никто не чувствует страшного вреда, что уже нет времени и возможности помыслить и оглянуть[141] взором наблюдателя самое приобретенное знание.[142]

– Кто? Настя?

Я почти забыл, как они прекрасны.

— Пахнет пожаром, — заметила Джен. — Было хуже, но я истратила пару емкостей обувного дезодоранта, и ничего — помогло. Со временем выветрится.

– Совершенно верно. И ей, и ее мужу, и подруге с мужем, и Антуану с женой казалось несправедливым, что огромные деньги достанутся наркоманке, которая им счету не знает. Она же их спустит в один момент. Или ее ограбят. Так или иначе, она состояние папочки мигом потеряет. То ли дело они! Вот они-то распорядятся деньгами с умом. Они и сохранить смогут, и приумножить, и Алинку в беде не оставят, будут ее поддерживать, выдавая ей деньги, но не все сразу, а по чуть-чуть.

Нынешнее обилие предметов, которые торопятся вложить[143] в наше детище,[144] не давая ему перевести духу и оглянуться, превращает его в путника, который спешит бегом по дороге, не глядя по сторонам и не останавливается нигде, чтобы оглянуться назад. Это правда, что он уйдет дальше вперед, чем тот, который останавливается на каждом возвышенном месте, но зато знает твердо, в каких местах лежит его дорога[145] и где именно есть путь в двадцать раз короче. Это важная истина.

— Да мне плевать, как она пахнет.

– Так что же, они решили ограбить Алинку?

Я понял, что это мне тоже нужно. О том, чтобы переиначить Джен, речи уже не шло. Ее мозг был уникален и готов ко всему, начиная от прыжков с крыши на крышу или перелезания через воздушные колодцы до тайных революций, а вот у меня давно не было такого чувства, словно я способен лететь — на худой конец, раскачавшись на канате.

– Ну, зачем так грубо, – нахмурился Милорадов, – скажем так, они вознамерились немножечко ее пощипать. Но дело в том, что никто из этой компании не представлял, как и в каком виде передал отец деньги дочери. Они слышали про гипотетический чемоданчик с долларами, также они знали, что Павел выбрал своими душеприказчиками брата с сестрой. И были уверены, что те давно передали деньги Алинке, просто той удается это скрывать от всех. И они пригласили Алину в свою компанию, чтобы наблюдать за ней и ждать, когда девчонка случайно укажет, где хранит деньги.

Я в этом году особенно заметил увеличившуюся сложность наук. Старайтесь, чтобы всякая наука ему была сообщаема сколько возможно в соприкосновении с жизнью. Теперь слишком много обременяют голову, слишком сложно, слишком обширно, едва успевают перечесть и внесть в память. Зато в три года теперь не остается почти ничего в голове. Я нередко наблюдал в последнее <время, как>[146] многие, считавшиеся лучшими и показывавшие способности, делались препустыми людьми. И лучшими бывают часто те, которые почти выгнаны из заведен<ий> за небрежность и неуспехи.

– Но вместо этого Алинка указала им на своих дядю с тетей!

Я взял у неё кроссовку и крепко прижал к себе.

Зато теперь реже явленье необыкновенных умов, гениев. Самые изобретения теперешние гораздо менее и ничтожнее прежних, и прежние изобретения, произведенные людьми менее учеными, гораздо колоссальнее.[147] Их остановили ремесла, и не являются теперь давно те умы, действительно <?> самородные и обязанные самому себе своим образованием, <как> какой-нибудь простой пастух, <который> открывает силу целительного действия воды и разрешает, что и как нужно.

– Это заставило наших друзей по-новому взглянуть на ситуацию. Они поняли, что денег у Алинки могло и впрямь не быть. Деньги зажилили себе ее дядя с тетей. И по счастливому совпадению, живут они совсем рядом с ними. Вот тут, за забором.

Еще надобна осторожность в отношении к языкам. Знать несколько языков[148] недурно,[149] но вообще многоязычие вредит сильно оригинальному и национальному развитию мысли. Ум невольно начинает мыслить не в духе своем, национальном, природном и чрез то становится бледнее[150] и с тем <теряет> живость постигать предмет.[151]

— По-прежнему думаешь, что джаммеры такие уж плохие? — спросила Джен.

– Это же надо, как не повезло Трифону с Ниной! Поселились бы в другом месте и горя бы себе не знали. Никто бы их не узнал, никто бы не вычислил.

Эта мысль не моя, но я совершенно согла<сен> с нею.[152] [Притом в России с каждым годом чувствуется], что меньше необходимо подражания![153] Вот что пока я счел долгом сказать вам,[154] хотя может быть вы сами уже это чувствуете. Но воспитание сына вашего <меня> интересует и вы[155] можете понимать почему. Вследствие этого я прошу вас[156] уведомлять обо всем, что вы предпримите для него.[157] Прощайте. Молю вас, не позабудьте уведомить меня двумя словами, чтобы знать, что письмо дошло исправно в ваши руки.

Я посмотрел за реку, на врагов всего, что было мне дорого, и сделал им кивок.

— Не всегда. У них есть свои фишки.

Весь ваш Гоголь.

– В этом деле много совпадений. Но это, пожалуй, одно из самых ярких. Поневоле задумаешься о роли судьбы в жизни человека. Ведь ничем иным такое совпадение объяснить просто невозможно. Из всех участков нашей огромной области Кокуевы выбрали именно этот – соседствующий с людьми, охотящимися за состоянием Павла Маршала.

Глава тридцать шестая

Неустановленному лицу, около 20 июля н. ст. 1842^*

– А Нина с Трифоном, думая, как спрятаться и под чьей личиной укрыться, обратили свое внимание не на кого-нибудь, а именно на Кокуевых!

Обувка оставалась в моем владении около трех недель, пока не пришел счет за пользование кредиткой. Требовались решительные действия.

<Около 20 июля н. ст. 1842. Гастейн.>

— Ты всегда сможешь купить себе пару, когда они появятся в продаже, — утешала меня Джен.

– Вот так и уверуешь в наказание свыше, – задумчиво произнес Милорадов и тут же спохватился: – Но вернемся к делам земным. Итак, Алина разоблачила своих дядю с тетей. Нина и Трифон в панике. Им нужно бежать. Но смерть племянницы путает им все планы. И бежать они не успевают, а потом и сами становятся жертвами убийцы, нагрянувшего к ним в дом прямо посреди бела дня.

— Да, но не с настоящим логотипом, — возражал я.

– Отчаянная бравада и нахальство!

<…> и если[158] найдете <?> истину замеченн<ой> и вы <себя> почтете обязанным мне, то я человек корыстолюбивый и сейчас же потребую от вас благодарности. В благодарность вы должны мне сказать несколько слов об Мертвых душах. Я никак не требую[159] определения настоящего достоинства и значения и<х>, но я требую от вас вот чего. Вы вообразите, что я трактирщик в каком-нибудь европейском отеле и даю [общий стол] или table d’hôte. В столе моем 20 блюд, а может быть, и больше. Натурально, что все блюда неодинаково хороши[160] или по крайней мере, само собою разумеется, что всякий себе выбирает[161] и ест только те блюда, которые ему нравятся, — и об этом он может сказать прямо хозяину: У тебя есть и такие и такие блюда, но мне нравятся вот какие, они мне пришлись более по моему вкусу, и это нимало не обидит хозяина. Итак, я вас только прошу о том, чтобы вы сказали: вот что в вашем творении по моему вкусу пришлось более, вот какие места. Это вы можете сказать! Или же позвольте: я вам еще должен сказать два слова о себе. Хотя мы понимаем во многом друг друга, но, вероятно, во многих оттенках характера наши наклонности и движенья не обнажены друг перед другом.[162] Итак, постараемся сбрасывать то, что скрываем друг <от друга>. Вот вам между прочим одна важ<ная> моя черта. Я пережил годы юношества,[163] миновал увлечения славолюбивые, удалился давно от света для того, чтобы воспитываться в глубине души своей для других, и воспитанью моему еще далеко до конца. Я равнодушен[164] давно к тому, что щекотит славой, я смотрю на себя как на постороннего, и нет для меня желаннее и прекраснее исхода теперь, как увидеть свою ошибку, недостатки, погрешности.[165] Увидевши свои недостатки и погрешности, человек уже вдруг становится выше самого себя.[166] Нет зла, которого бы нельзя было исправить, но нужно увидеть, в чем именно состоит зло. Я говорю вам это откровенно, прямо из глубины, и вы поймете, что это не может быть неоткровен<ным>.[167] Творения мои тем отличаются от других произведений, что в них все могут быть судьи, все читатели от одного до другого, потому что предметы взяты из жизни, обращающейся вокруг каждого. Многие мнения[168] я знаю вперед. Я наперед знаю, что скажут обо мне печатно в таком-то и таком-то журнале, но мнения людей, глубоко практических, знающих жизнь, имевших много опытов[169] и много ума, обративших[170] все их в пользу себе, для меня дороже[171] книжных теорий, знаемых мною наизусть. Вот почему я приставал к вам. Но я на вас не наседаю; это вы можете сделать после и когда вздумаете.[172] Но я должен был вам непременно при этом обнаружить черту моего характе<ра>, которую вы можете применить и ко всему другому. Помните,[173] всё то, что может оскорбить тонкую <натуру> раздражительного человека, то, напротив, приносит наслаждение мне, <так> что мне можно говорить всё, чего никак нельзя сказать никому другому.

– Но его видели! Этого преступника. Есть свидетельница, которая видела выходящего из дома мужчину средних лет и среднего телосложения.

Мне предстояло лишиться этой красной запретительной черты.

– Мы нашли этого человека, – спокойно произнес Милорадов. – Это местный электрик, он заходил по заявке, полученной от Кокуевых, которые жаловались в правление на проблемы со счетчиком.

Один французский философ сказал, что человек — это животное, которое умеет говорить «нет».

– Как же соседка его не узнала, если он местный и электрик?

Но я не мог сказать «нет» некой выпускающей кредитные карты компании, имеющей название из четырех букв. Итак, мы позвонили Энтони, удостоверились, что он на работе, сообщили, что хотим показать ему что-то важное, и направились в верхнюю часть города.

Аксакову С. Т., 27/15 июля 1842^*

– Он новенький. Работает недавно. Мы его допросили, ни в чем подозрительном он замечен не был. Пришел, постучал, ему не ответили, он ушел.

Контора доктора Джей, как, собственно говоря, и сама хип-хоп-культура, появилась в Бронксе в 1975 году. Фирма и сейчас там, хотя теперь обзавелась филиалами по всему городу. Они продают обувь и спортивную одежду из синтетических материалов под такими марками, как «Сапплекс» и «Ультра»: слова космической эры, магически творящие образы кокетливых роботов.

71. С. Т. АКСАКОВУ.

– Значит, это его видела свидетельница? И получается, что стрелял в Нину с Трифоном другой человек? Кто? Может быть, Бородко?

— Хантер, старина! — приветствовал меня Энтони, Джен же удостоил кивка, означавшего: «Я помню, что ты сказала на встрече фокус-группы, это было в струю».

Гастейн. Июля 27/15 <1842>.

– Дался вам этот Бородко! – с досадой отозвался Милорадов.

Он повел нас вглубь, сквозь доброжелательный шумный гомон, усугублявшийся ужасающей звуковой системой хранилища: ребятишки раскатывали ковер, чтобы опробовать мягкость и упругость ворса, примеряли фуфайки, определяя оптимальную длину где-то ниже талии, но выше колена, отражающие свет радуги командных логотипов вертелись на подставках.

– Он был в друзьях у Илоны. Знал Павла! Знал про деньги.

Здоровы ли вы, Сергей Тимофеевич, и что делаете со всеми вашими? Напишите мне об этом две-три строчки: это мне нужно. Вы, верно, знаете и чувствуете, что я об вас думаю часто. Из Москвы никто не догадался написать мне в Гастейн, и я слышу чрез то какую-то пустоту,[174] которая мне несколько мешает вдыхать в себя полную жизнь. Я пробуду в Гастейне вместе с Языковым еще недели три, и в конце августа хотим ехать в Венецию, где пробудем недели две, если не больше; и потому вы адресуйте, если почувствуете благодатное желание писать, прямо в Венецию, Poste restante. Напишите мне всё: как вы проводите время, хороша ли дача, хороша ли рыбная ловля и веселятся ли как следует ваши дети. Ольге Семеновне скажу, что буду писать к ней, что предмет письма очень светел и потому прошу ее быть как можно светлее до самого получения письма.

– Более того, Бородко следил за Алиной с момента ее освобождения.

Наконец мы добрались до святилища в сердце склада, протиснулись между высокими стеллажами, забитыми расставленными по размеру и артикулу коробками. Энтони отодвинул стоящую на дороге стремянку на колесиках библиотечного образца.

Да, кстати о письмах. Пошлите кого-нибудь на квартиру Нащокина[175] (у Старого Пимена, в доме Ивановой) узнать, получено ли им письмо мое^*. Письмо это очень нужно и касается прямо его дела, а потому мне хотелось бы, чтобы оно было получено во всей исправности.

– Это он уговорил Илону следить за Алиной.

— Что это за запах? — осведомился он, в то время как Джен открывала обувную коробку.

– Он этого и не отрицает, – спокойно согласился Милорадов. – Илона появилась в вашем поселке по наущению Бородко. Он назвал ей адрес, куда повезут Алинку, и Илона вспомнила, что в этом же поселке живет один из ее бывших кавалеров. К нему она и обратилась за помощью, чтобы внедриться в нужный ей дом.

А моему милому Константину Сергеевичу напишу тоже письмо, несколько нужное для нас обоих. Сделайте милость, обнимите всех, кого увидите из моих знакомых. Если Павловы^* точно едут, то вы мне сделаете большую услугу присланьем чрез них некоторых книг, а именно: Памятник веры^*, такой совершенно, как у Ольги Семеновны, и Статистику России^* Андросова, и еще если есть какое-нибудь замечательное сочинение статистическое о России вообще или относительно[176] частей ее, вышедшее в последних годах, то хорошо бы очень присовокупить его к ним. Кажется, вышел какой-то толстый том от мин<истерства> внут<ренних> дел^*.

— Мотор истребителя, — небрежно ответила она, разворачивая бумагу и доставая образец.

– Кирилл сам отвел Илону к Антуану, где в тот момент находилась и Алина! А дальше Илоне нужно было лишь следить и сливать информацию своему Бородко. Вот кто злодей!

А Григория Сергеевича^* попрошу присылать мне реестр всех сенатских дел за прошлый год с одной простой отметкой: между какими лицами завязалось дело и о чем дело. Этот реестр можно присылать частями при письмах ваших. Это мне очень нужно. Да, чуть было не позабыл еще попросить о книге Кошихина^*, при ц<аре> Ал<ексее> Михайловиче. Я прошу вас записать цену их, чтобы я знал, сколько вам должен. Я уверен, что Павловы не откажутся привезть мне их. Обнимите их от меня обеих. Они, верно, не сомневаются в том, что я очень хотел бы их увидеть. Около октября 1-го я надеюсь быть в Риме. Прощайте. Не забывайте меня и пишите. Посылаю вам мой душевный поцелуй.

Стоило Энтони увидеть обувку, как глаза его вспыхнули. Он осторожно взял образец из ее рук и принялся вертеть перед глазами, рассматривая подошву, носок, задник, язычок, рант, петельки, шнурки. Все подряд.

– Ну да, подозрительный тип, но нет, убийцей, стрелявшим в Нину и Трифона, был не он.

— Откуда это? — спросил он минуту спустя.

Голос следователя прозвучал уверенно, но все же Саша уточнила:

Ваш Гоголь.

— Подпольное производство, — ответила Джен. — Но их шарашка накрылась. Насколько мы знаем, это последний сохранившийся экземпляр.

– Откуда знаете?

Из Петербурга я писал письма к вам, к Е<лизавете> В<асильевне> Погодиной и к Над<ежде> Н<иколаевне> Шереметьевой. Если Вам случится увидеть последнюю, скажите, что я буду к ней еще писать скоро, и дайте ей мой адрес.

— Черт побери!

– На руках, одежде и теле у него нет ни малейших следов от произведенного выстрела. Бородко даже не держал в руках оружия и тем более он ни разу из него не стрелял, а ведь всего было сделано несколько выстрелов. Две пули угодили в Нину с Трифоном, одна в Илону, и несколько остались в их саду этой ночью. Мы извлекли пули, нашли оружие, оно идентично тому первому, найденному в бочке с дождевой водой кустарно сработанному пистолету.

На обороте: Moscou (en Russie). Антону Францевичу Томашевскому. В Москве. Для передачи Сер<гею> Т<имофеевичу> Аксакову.

— Клиент будет производить свою версию, — добавил я. — А это оригинал.

– И вы не знаете, кто изготавливает оружие?

Прокоповичу Н. Я., 27/15 июля 1842^*

– Оружейника мы нашли. Но он за это время наладил производство на такую широкую ногу, что перечислял всех своих заказчиков чуть ли не целый час. И это только за этот месяц. А где гарантия, что оружие не купили раньше? Кроме того, про многих горе-мастер просто не знает ничего. К нему приходят через других его знакомых, а зачастую он даже не спрашивает у своих клиентов имена. Или вовсе отсылает свои изделия, получая взамен на карту деньги.

Он медленно кивнул, не отрывая глаз от образца.

72. Н. Я. ПРОКОПОВИЧУ.

– Возмутительная безалаберность.

— Они не смогут сделать точно такой же. Такой, как этот. Вмешается некий комитет. И вот этого, — я указал на «антилоготип», — у их изделия тоже не будет.

Гастейн. Июля 27/15 <1842>.

– Молодой парень, наглый и непуганый. Сейчас плачет, твердит, что не понимает, за что его задержали. Утверждает, что думал, будто бы изготавливает игрушечное оружие, из которого невозможно никого убить. Ведь пластик же!

Он рассмеялся.

Я к тебе еще не посылаю остальных двух лоскутков^*, потому что многое нужно переправить, особливо в Театральном разъезде после представления новой пиэсы. Она написана сгоряча, скоро после представления «Ревизора», и потому немножко нескромна в отношении к автору. Ее нужно сделать несколько идеальней, т. е. чтобы ее применить можно было ко всякой пиэсе, задирающей общественные злоупотребления, а потому я прошу тебя не намекать и не выдавать ее, как написанную по случаю «Ревизора».

– Врет!

— Вот как. Стало быть, уникальный экземпляр. Не думаю, что стану носить эту пару на работу.

– Скорее искренне заблуждается. Но на строгость наказания это никак не повлияет.

— Не пару. К сожалению, от пары уцелела только эта половинка.

При корректуре второго тома прошу тебя действовать как можно самоуправней и полновластней: в Тарасе Бульбе много есть погрешностей писца^*. Он часто любит букву и; где она не у места, там ее выбрось; в двух-трех местах я заметил плохую грамматику и почти отсутствие смысла. Пожалуста, поправь[177] везде с такою же свободою, как ты переправляешь тетради своих учеников. Если где частое повторение одного и того же оборота периодов, дай им другой, и никак не сомневайся и не задумывайся, будет ли хорошо, — всё будет хорошо. Да вот что самое главное: в нынешнем списке слово: слышу, произнесенное Тарасом пред казнью Остапа, заменено словом: чую. Нужно оставить попрежнему, т. е.: Батько, где ты? Слышишь ли ты это? Слышу. Я упустил из виду, что к этому слову уже привыкли[178] читатели и потому будут недовольны переменою, хотя бы она была и лучше. Да, пожалуйста, попроси Белинского^* отпечатать для меня[179] особенно[180] листки критики «Мертвых душ», если она будет в «Отечест<венных> запис<ках>», на бумаге, если можно, потонее, чтобы можно было прислать мне ее прямо в письме, и присылай мне по листам, по мере того, как будет выходить. Еще: я совсем позабыл, что «Ревизор» без конца. Писец не разобрал примечания об немой сцене и оставил чистое место. Вот конец.

– Так кто же стрелял в Нину с Трифоном?

— Черт побери!

– И кто убил Илону?

ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ.

— Короче, мне нужно ее толкнуть. Серьезные проблемы с деньгами, — вздохнул я.

– А смерть самой Алинки-Малинки? Можно ли ее считать несчастным случаем? Или это тоже убийство?

Те же и жандарм.

Он смотрел на меня, ожидая продолжения.

Но Милорадов лишь развел руками.

— Мне нужно это продать, ясно?

Жандарм. Приехавший по имянному повелению из Петербурга чиновник требует вас сей же час к[181] себе. Он остановился в гостинице.

– Пока что это все, что я могу вам рассказать. Убийцу мы ищем. Вряд ли это кто-то из компании нашего душки Антуана. Да, они собирались потрясти Алину. Они даже подмешали ей в порошок особое вещество, некий порошок, известный в народе под названием «болтунин», которое заставило бы Алинку быть откровенной и разговорчивой со своими «друзьями». Они надеялись, что она выболтает им, где спрятаны денежки ее папы. Возможно, что-то пошло не совсем так, как им бы хотелось. Этот «болтунин» вовсе не так безобиден, в сочетании с ранее принятыми Алиной наркотиками он мог вызвать остановку сердца. Кстати, тот порошок, который вы нашли у Антуана и передали нам, это и есть «болтунин». Он же найден в крови у Алинки помимо много чего прочего.

— А то? Никогда бы не подумал это о тебе, Хантер. Но если тебе нужны деньги, значит, нужны.

(Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно излетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положенье, остается в окаменении).

– Значит, Илона собиралась шантажировать Антуана и его друзей? Ночуя в их доме, она случайно увидела, как кто-то из них подмешивает Алинке другой порошок?

— Мне они нужны, — заявил я тоном жениха на свадьбе, к которой его принудили.

НЕМАЯ СЦЕНА.

– Кроме «болтунина» и собственно наркоты в крови у Алины есть и еще одно синтетическое вещество, происхождение которого нам установить пока что не удалось. Возможно, что не «болтунин», а оно вызвало смерть несчастной.

— Сколько?

Городничий посередине в виде столпа с распростертыми руками и закинутою назад головою. По правую сторону его: жена и дочь с устремившимся к нему движеньем всего тела; за ними почтмейстер, превратившийся в вопросительный знак, обращенный к зрителям. За ним Лука Лукич, потерявшийся самым невинным образом; за ним, у самого края сцены, три дамы, гостьи, прислонившиеся одна к другой с самым сатирическим выраженьем лица, относящимся прямо к семейству городничего.

– Но Илону-то не отравили, ее убили выстрелом в голову, а потом еще и утопили! Это мог сделать Косолапый… То есть Бородко!

— Ну, видишь ли… Я получил счет по кредитке примерно на тысячу долларов.

— Заметано.

По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший несколько голову на бок, как будто к чему-то прислушивающийся; за ним судья, с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намеком на городничего; за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу,[182] разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами. Прочие гости остаются просто столбами. Почти полторы минуты окаменевшая[183] группа сохраняет такое положение. Занавес опускается.

Только после того, как мы уже оказались на улице с бабками в кармане, до меня дошло, что я мог бы запросить и больше.

– Как вам хочется его хоть в чем-нибудь да обвинить! – улыбнулся Милорадов. – Но должен разочаровать, у мужчины алиби. В ту ночь Илона явилась в поселок по собственной инициативе, ее сообщник даже был не в курсе. Он кутил в клубе в компании друзей. И они, и официанты – все подтверждают, что надолго Бородко никуда не отлучался. Максимум на несколько минут, чтобы подышать свежим воздухом.

КОНЕЦ



– А клуб этот далеко от нашего поселка?

Все эти слова, само собою разумеется, надобно напечатать курсивом.

Главный прикол этой драматической истории в том, что клиент нашу модель так и не выпустил. Да и не собирался, не было у него такого намерения.

– Достаточно далеко, чтобы Бородко не смог смотаться сюда за пару минут, убить Илону и вернуться обратно.

Еще к статье «Характеры и костюмы», которая предшествует комедии, нужно прибавить на конце следующее.

– Как жаль, такой колоритный тип, очень похож на убийцу.

Гг. актеры особенно должны обратить внимание на последнюю сцену. Последнее произнесенное слово должно произвесть электрическое потрясение на всех разом, вдруг. Вся группа должна переменить положение в один миг ока. Звук изумленья должен вырваться у всех женщин разом, как будто из одной груди. От несоблюдения сих замечаний может исчезнуть весь эффект.

Напротив, они беззастенчиво наворовали идеи различных элементов и приспособили их ко множеству своих сезонных моделей. Получилось как с чудовищем Франкенштейна, только наоборот. Того чудика собрали из различных частей, а нашу обувку разобрали, можно сказать, препарировали, и ее прекрасные органы пересадили в десятки других тел.

Саша была разочарована. Отправляясь сегодня в полицию, она была уверена, что им предложат преступника на тарелочке с голубой каемочкой. Но, увы, по-прежнему личность главного злодея оставалась сокрыта завесой тайны. По иронии судьбы, все мелкие злодеи были изобличены и ждали своего наказания, а тот, кто недрогнувшей рукой стрелял и убивал, нет.

Прощай. Целую тебя и обнимаю несколько раз. Пиши, хоть по нескольку строк, но пиши. Адресуй первое[184] письмо в Венецию, Poste restante, следующее — в Рим. В Венеции я пробуду до 1-х чисел сентября.

Возможно, кто-то из вас тоже видел ее, если смотрел вниз, людям на ноги, только по частям. Ее элементы легко узнаваемы в различной продукции клиента — да и в пиратской тоже. Главный признак — от одного вида этой детали обуви, носка, задника или подошвы — все равно, у вас башка идет кругом и на миг кажется, будто вы способны взлететь. Но чтобы взлететь, нужно получить всю вещь целиком, а не тут-то было. Паф — и она улетучилась, развеялась, как дымок.

Твой Гоголь.

Обидно, но нельзя же винить клиента за соблюдение основных правил из свода законов потребительского рынка. Никогда не давать нам то, чего мы действительно хотим. Порезать мечту на мелкие кусочки и разбросать, рассеять их, как пепел. Раздавать по крохам пустые обещания. Продавать нам наши же чаяния в дешевой упаковке, в которой они легко бьются.

Глава 14

Иванову А. А., 20 июля ст. ст. 1842^*

Энтони, по крайней мере, получил за свои деньги нечто ценное. Он получил настоящую вещь.

На другой день у них в садоводстве было необычно тихо. Казалось, что все бурные события остались позади и жители поселка могут насладиться заслуженными ими тишиной и покоем. Но не тут-то было. Покой Саше только снился.

73. А. А. ИВАНОВУ.

* * *

Гастейн. Июля 20 <ст. ст. 1842>.

– Я не угомонюсь, – говорила она Кириллу, – не угомонюсь, пока не пойму, кто убил моих соседей. Да, пусть это были совсем не настоящие Кокуевы, пусть Нина с Трифоном сделали подлость, фактически присвоив себе деньги своей племянницы, но это же не повод, чтобы вот так их убивать. Я за ними целый год следила, можно сказать, сроднилась с ними. Они мне стали словно добрые друзья. И вдруг в один момент бабах, бабах! И обоих нет.

А я получил Джен.

Кирилл был с ней солидарен.

Извините, что не отвечал вам сейчас по получении вашего письма, которое между прочим несколько опечалило меня известием вашим о глазной вашей болезни. Но я надеюсь, что вам лучше, и гораздо лучше. Это ослепление периодическое и случается со многими, но оно всегда временное, а потому от него не остается и следа. Я сам один раз сильно был болен, но потом,[185] слава богу, эта болезнь не возвращалась никогда.

После того как кроссовка была продана и унесена, мы принялись целоваться прямо на улице Бронкса, хотя я чуточку нервничал из-за тысячи баксов мелкими купюрами, которые были распиханы по нашим карманам. (Попробуйте как-нибудь — круто заводит.) А потом мы вернулись обратно к деловому центру города и к работе. При этом я знал, что следую по компасу, стрелка которого всегда указывает на «неприятности». Джен, она ведь сумасшедший игрок, испорченная девчонка, у нее шило в заднице, и она, как ничто другое, буквально выворачивает меня наизнанку. Но не все ли равно, если то, что она выворачивает наизнанку или переворачивает вверх тормашками, всегда становится гораздо лучше.

– Мне Илонку тоже жаль. Хоть и стервозина она была, но если за это убивать, так, поди, живых женщин и не останется совсем.

С Жуковским я разъехался, однако же написал к нему. Может быть, приведет случай и столкнуться, но теперь не знаю, потому что расстояние слишком велико ехать[186] мне к нему, нужно много дать крюку. Я уговариваю его сильно приехать на зиму в Рим, недурно, если бы он на это подался. В Гастейне я пробуду, может быть, еще недели три, потом в Венецию недели на две. Со мною едет также и наш известный поэт Н. Языков, который, я думаю, тоже проживет зиму в Риме, по причине своей хворости. Прощайте! будьте совершенно спокойны духом и принимайтесь не иначе за картину^*, как когда совершенно перестанут болеть глаза.

А именно это Джен обычно и делает.

– Не могу понять, за что ее убили.

Вам преданный Н. Гоголь.

– Понять бы кто, у него бы и спросили. Лично я думаю, что это Бородко, а следователь насчет его невиновности заблуждается.

На обороте: al Signor Signor Alessandro Ivanoff (Russo). Roma, nell Caffe greco sulla Via Condotti, vicino alla Piazza di Spagna.

Глава любая

– Выстрел в голову сделан из такого же оружия, из которого убили Нину с Трифоном. Из аналогичного самодельного пистолета стреляли и ночью в саду. Но стреляли из-за деревьев, а Бородко в это время был в доме.

Языкову Н. М., Мюнхен. 5 августа 1842^*

Итак, мы с Джен продолжаем следить за джаммерами, ожидаем их следующего шага. Но не пытайтесь проделать это самостоятельно. Они собрались, подготовились к действию и, если вдруг обнаружат попытку вмешательства, сделают так, что кое у кого башка побагровеет.

74. Н. М. ЯЗЫКОВУ.

– Значит, не он?

Однако не переживайте. Вас не оставят без внимания. Скоро они появятся в торговом центре рядом с вами. У них свои планы, в которых предусмотрено все. И включен каждый.

Мюнхен. Августа 5 <1842>.

– Не он, – вздохнула Саша. – И та легконогая прыгунья тоже не могла стрелять.

Иду на почту с тем, чтобы взять оттуда письмо твое (которое уже должно быть там) и бросить на место его сие, которое да пойдет тоже за письмо.

Джаммеры повсюду вокруг вас, даже если остаются невидимыми. Конечно, не то чтобы они были по-настоящему невидимы. У многих из них волосы выкрашены в пять разных цветов, они носят кроссовки на шестидюймовой платформе и столько металлических пирсингов, что, когда проходят через контрольную рамку в аэропорту, возникает куча проблем. Короче, если подумать, народ довольно приметный.

– Почему?

– Она появилась с другого конца сада.

В Мюнхене жарко и душно — в сем да будет заключено первое слово. Того же дни я вспомнил о Гастейне. Комната у меня великолепна, голубец неподдельный, но солнце меня тревожит всё утро. Табльдот для немецких табльдотов королевский, но кофий смотрит подлецом — это статья тоже немаловажная. В Мюнхене много замечательного.[187] Замечательно уже то, <что> в нем живет король^*, один из всех европейских королей, окруживший себя художествами и искусством, а не псарней, <· · ·>, шагистикой, кроением мундиров и прочим. В архитектуре много замечательного, хотя много также и обезьянства, и вообще отсутствие оригинальности. Но расписывающиеся среди города фрески,[188] на стенах, среди немецкого города, среди трактиров и пивных бочек — это точно что-то замечательное. Общество здесь почти то же, что и в Гастейне, но как-то не так обходительно: Полежаев, Храповицкий, Сопиков^* хотя и принимают, но не с таким радушием, нет той непринужденности в оборотах и поступках. Ходаковский тоже, хотя и наведывается чаще, но есть в нем что-то черствое, городское, слишком щеголеват, не так нараспашку, как в Гастейне, и еще беда: завел он дружбу страшную с помещиком, которого мы в Гастейне никогда не видали, и я сам даже не помню хорошо[189] его фамилии, Пыляков, кажется, или Пылинский. Подлец, какого только ты можешь себе представить. Подобного нахальства в поступках и наглости я не видал давно: лезет в самый рот. Тепляков здесь тоже несносен, его бы следовало скорее назвать Допекаевым. Нет, Гастейн наш — рай. В четверг я уже буду на высотах его. Закажи для меня комнату, во имя всех святых, без солнца по утрам. Здесь я не в силах даже письма написать, а не то, чтобы предаться как следует размышлению об руку[190] с заседателем и потом отправиться в нижний земский суд, разумей к генералу Говену. Впрочем, Мюнхен свое дело сделал: он мне был необходим для того, чтобы вновь осветлить и сделать приятным Гастейн, огаженный дождями и помещеньем у шульмейстера^*, и для того, чтобы нам вновь встретиться как после годовой разлуки, что как известно тоже имеет свои приятности. Покамест прощай! Обнимаю тебя. Чернила, как видишь, еще бледнее тех, которыми нас угощал школьный мастер.

Правда, они не носят никаких опознавательных знаков, позволяющих определить, кто они такие: и то сказать, узнай вы их задумки, они не смогли бы вершить свою магию. Их задача — вести тщательное наблюдение, осторожно вводить в заблуждение и сбивать всех с толку, но так, чтобы это воздействие никем не осознавалось. Как настоящие фокусники, умелые обманщики, они исподволь внушают, будто это вы самостоятельно открыли хаос.

Кирилл подумал и предположил:

На обороте: à Monsieur Monsieur de Jasikoff. à Bad Gastein.

– Может, убийцы Илоны и Нины с Трифоном разные люди, просто оружие покупали у одного и того же мастера? Следователь говорил, что оружейник поставил производство на широкую ногу и уже снабдил своими изделиями чуть ли не весь город.

Но вот вопрос: что на самом деле могут сделать джаммеры? Не ограничится ли все одним шумом и треском, как множество революций, бесполезных и стихнувших, оставив после себя лишь горький привкус. Или небольшая, хорошо организованная группа инноваторов действительно способна изменить мир?

– Считаешь, что все желающие свести счеты с недругами обзавелись похожими пистолетиками и теперь гоняются по нашему поселку друг за другом? Бред какой-то!

Шевыреву С. П., 15 августа н. ст. 1842^*

Наверное, способна.

Кирилл на критику обиделся:

75. С. П. ШЕВЫРЕВУ.

С моей точки зрения, это происходит постоянно.

– Это не больший бред, чем все то, что тут у нас произошло.

Августа 15 <н. ст. 1842>. Гастейн.

В это время из дома появился Женька, он нес тарелку с крупными ягодами крыжовника, которые закидывал себе в рот огромными горстями. На крыжовник на участке тети Тани никто, кроме Женьки, не покушался, ягода была кислая, даже джемы и варенья из нее невозможно было сделать сладкими. Тетя Таня делала баночки соуса к мясу, но много такого соуса им с Кириллом было тоже не съесть, так что подавляющая часть урожая раньше доставалась птицам и мышкам, а теперь Женьке.

Зал славы инноваторов

– Вкуснятина!

Первый человек, прыгнувший с летательного аппарата (воздушного шара) с парашютом. Андре-Жак Гарнье (1797).

Кирилл взглянул, как его приятель уплетает кислятину, и его даже передернуло.

– Вечером уезжаем, – предупредил он его. – Ты свои вещи собрал?

Первый человек, начавший кататься на классических (два на два) роликовых коньках. Джеймс Плимптон (1863).

Пишу к тебе под влиянием самого живого о тебе воспоминанья. Во-первых, я был в Мюнхене, вспомнил пребывание твое^*, барона Моля^*, переписку нашу^*, серебряные облатки,[191] смутившие спокойствие невозмущаемого городка Дахау. Потом в Гастейне у Языкова нашел я Москвитянин за прошлый год и перечел с жадностью все твои рецензии и критики — это[192] доставило мне много наслаждений и родило весьма сильную просьбу, которую, может быть, ты уже предчувствуешь. Грех будет на душе твоей, если ты не напишешь разбора Мертвых душ. Кроме тебя вряд ли кто другой может правдиво и как следует оценить их. Тут есть над чем потрудиться; поприще двойственное. Во-первых, определить[193] и дать значение сочинению, вследствие твоего собственного эстетического мерила, и потом рассмотреть впечатления, произведенные им на массу публики, дать им поверку и указать причины таких впечатлений. (Первые впечатления, я думаю, должны быть неприятны, по крайней <мере> мне так кажется уже вследствие самого сюжета, а всё то, что относится к достоинству творчества, всё то не видится вначале). Притом тут тебе более, нежели где-либо, предстоит полная свобода. Узы дружбы нашей таковы, что мы можем прямо в глаза указать друг другу наши собственные недостатки, не опасаясь затронуть какой-нибудь щекотливой и самолюбивой струны. Во имя нашей дружбы, во имя правды, которой нет ничего святее в мире, и во имя твоего же душевного, верного чувства, я прошу тебя быть как можно строже. Чем более отыщешь ты и выставишь моих недостатков и пороков, тем более будет твоя услуга.[194] Я знаю, есть в любящем нас человеке нежная внутренняя осторожность пройти мимо того, что кажется слишком чувствительно и щекотливо. Я вспомнил, что в некотором отношении я подал даже, может быть, сам повод думать друзьям моим обо мне, как о самолюбивом человеке. Может быть, даже самые кое-какие лирические порывы в Мертвых душах… Но в сторону всё это, верь в эту минуту словам моим: нет, может быть, в целой России человека, так жадного узнать все свои пороки и недостатки! Я это[195] говорю в сердечном полном излиянии, и нет лжи в моем сердце. Есть еще старое поверье, что пред публикою нужно более скрыть, чем выставить слабые стороны,[196] что это охлаждает читателей, отгоняет покупателей. Это неправда. Голос благородного беспристрастия долговечней и доходит равно во все души. Если же уменьшится чрез то тридцать, сорок или сотня покупателей,[197] то это еще не беда, это временное дело и вознаградится[198] с барышом впоследствии. Еще: будь так добр и вели тиснуть один экземпляр (если будет критика печататься в Москвитянине) отдельно на листках потонее, чтобы можно было всю критику прислать мне прямо в письме; если не уместится в одном, можно разместить на два, на три и дать часть другим, которые будут писать ко мне письма. Прощай! Целую тебя поцелуем души. В нем много любви, а любовь развивается и растет вечно. Передай мой душевный поклон Софье Борисовне^* и поцелуй Бориса^*. Если будешь писать скоро после получения письма моего, то адресуй в Венецию,[199] но вернее прямо в Рим. Я вспомнил насчет распределения уплаты моих долгов^*: может быть, никто не захочет получить первый, отговариваясь, что ему не так нужно. И потому вот непременный порядок. Погодину полторы тысячи, я полагаю, заплачено. Затем следует заплатить Свербееву^*, потом неизвестному^*, кому именно не знаю, Аксаков мне не сказал, потом Павлову^*. Потом Хомякову, а вторая серия^* как следует по писанному. Этот порядок ни на чем не основан, даже не на алфавите, а просто зажмуря глаза, и потому каждый не может отказываться.

– А то!

Первый человек, для смеха поменявший местами начальные буквы в двух словах. Преподобный Уильям Арчибальд Спунер (1885).

И снова занялся ягодами.

Первый человек, положивший мороженое в стаканчик. Агнесса Б. Маршалл (1888).

Наблюдая за ним, Саша задумалась.

Первый человек, преодолевший в бочке Ниагарский водопад. Анн и Эдсон Тэйлор (1901).[4]

– Мне все время кажется, что мы в своем расследовании что-то упустили.

– Что?

Первый человек, завязавший шнурки «крест-на-крест». Монтгомери К. Фишер[5] (1903).

– Эта женщина, которая так ловко прыгала в ночи в саду у Кокуевых, никак не идет у меня из головы.

Первая компания, ставшая производить кроссовки. «Keds» (1917).

– Впечатлила? – с набитым ртом поинтересовался Женька.

Первый человек, ставший кроить ткань «по косой». Мадам Мадлен Вайонет (1927).

– Да, и это тоже. Но кто она такая? Тоже охотница за наследством Павла Маршала?

Первый случай эффекта «волна на трибуне». Стадион «Олимпикс» в Мехико (1968).

Языков тебе кланяется. На обороте: à Moscou (en Russie). Его высокоблагородию Степану Петровичу Шевыреву. В Дегтярном переулке близ Тверской в собств<енном> доме. В Москве.

– По всей видимости, тоже. Случайных людей вчера ночью на участке у Кокуевых не было.

Первый человек, сделавший звонок по сотовому телефону с улицы Нью-Йорка. Мартин Купер (1973).

Первый диджей, намеренно использовавший «скрэтч». Великий чародей Теодор (1974–1975).

Аксакову С. Т., 18/6 августа 1842^*

– Это не могла быть ни Рита, ни Настя, хотя они к этому времени уже убежали, но двигались они совсем не так грациозно. Алиска с Полиной тоже не в счет. И даже Мариетта не подходит.

Первый человек, использовавший фразу «саркастический футуризм». Гори Доктороу (2003).

76. С. Т. АКСАКОВУ.

– Себя забыла.

– Я не стреляла.

Гастейн. 18/6 августа <1842>.

– Но других женщин в этой истории нет.

– А вот и есть!

Кирилл выпучил глаза:

– Кто?

– Наталья Скворцова!

– Ой! Вот зараза!

Я получил ваше милое письмо и уже несколько раз перечитал его. Вы уже знаете, что я уже было соскучился, не имея от вас никакой вести, и написал вам формальный запрос; но теперь, слава богу, письмо ваше в моих руках. Что же сделалось с тем, что писала^*, как видно из слов ваших, Ольга Семеновна, — я никак не могу понять; оно не дошло ко мне. Все ваши известия, всё, что ни заключалось в письме вашем, всё до последнего слова и строчки, было для меня любопытно и равно приятно, начиная с вашего препровождения времени, уженья в прудах и реках, и до известий ваших о «Мертвых душах»^*. Первое впечатление их на публику совершенно то, какое подозревал я заране. Неопределенные толки; поспешность быстрая прочесть и ненасыщенная пустота после прочтенья; досада на видимую беспрерывную мелочь событий жизни, которая становится невольно насмешкой и упреком. Всё это я знал заране. Бедный читатель с жадностью схватил в руки книгу, чтобы прочесть ее, как занимательный, увлекательный роман, и, утомленный, опустил руки и голову, встретивши никак не предвиденную скуку. Всё это я знал. Но при всем этом подробные известия обо всем этом мне всегда слишком интересно слышать. Многие замечания, вами приведенные, были сделаны не без основания теми, которые их сделали. Продолжайте сообщать и впредь, как бы они ни казались ничтожны. Мне всё это очень нужно. Само по себе разумеется, что приятнее всего было мне читать отчет ваших собственных впечатлений, хотя они были мне отчасти известны. Бог одарил меня проницательностью, и я прочел в лице вашем во время чтения почти всё, что мне было нужно. Я не рассердился на вас за неоткровенность. Я знал, что у всякого человека есть внутренняя нежная застенчивость, воспрещающая ему сделать замечания насчет того, что, по мнению его, касается слишком тонких, чувствительных струн, прикосновение к которым как бы то ни было, но всё же сколько-нибудь раздражает самое простительное самолюбие. Самая искренняя дружба не может совершенно изгладить этой застенчивости. Я знаю, что много еще протечет времени, пока узнают меня совершенно, пока узнают, что мне можно всё говорить и более всего то, что более всего трогает чувствительные струны, — так же, как я знаю и то, что придет наконец такое время, когда все почуют, что нужно мне сказать и то, что <заключается> в собственных душах, не скрывая ни одного из движений, хотя эти движения не ко мне относятся. Но отнесем будущее к будущему и будем говорить о настоящем. Вы говорите, что молодое поколение лучше и скорее поймет. Но горе, если бы не было стариков. У молодого слишком много любви к тому, что восхитило его; а где жаркая и сильная любовь, там уже невольное пристрастие. Старик прежде глядит очами рассудка, чем чувства, и чем меньше подвигнуто его чувство, тем ясней его рассудок, и может сказать всегда частную, повидимому маловажную и простую, но тем не менее истинную правду. Если бы сочиненье мое произвело равный успех и эффект на всех — в этом была бы беда. Толков бы не было: всякий, увлеченный важнейшим и главным, считал бы неприличным говорить о мелочах, считал бы мелочами замечания о незначительных уклонениях, о всех проступках, повидимому ничтожных. Но теперь, когда еще не раскусили, в чем дело, когда не узнали важного и главнейшего, когда сочинение не получило определенного, недвижного определения — теперь нужно ловить толки и замечания: после их не будет. Я знаю, что самые близкие люди, которые более других чувствуют мои сочинения, я знал, что и они все почти ощутят разные впечатления. Вот почему прежде всего я положил прочесть вам, Погодину и Константину^*, как трем различным характерам, разнородно примущим первые впечатления. То, что я увидел в замечании их, в самом молчании и в легком движении недоуменья, ненароком и мельком проскальзывающего по лицам, то принесло мне уже на другой день пользу, хотя бы оно принесло мне несравненно большую пользу, если бы застенчивость не помешала каждому рассказать вполне характер своего впечатления. Человек, который отвечает на вопрос ограждающими словами: «Не смею сказать утвердительно, не могу судить по первому впечатлению», делает хорошо: так предписывает правдивая скромность; но человек, который высказывает в первую минуту свое первое впечатление, не опасаясь ни компрометировать себя, ни оскорбить нежной разборчивости и чувствительных струн друга, тот человек великодушен. Такой подвиг есть верх доверия к тому, которому он вверяет свои суждения и которому вместе с тем вверМиска с крыжовником полетела на траву, ягоды рассыпались, а сам Женька принялся выплясывать какой-то диковинный танец, размахивая руками у себя над головой.

яет, так сказать, самого себя. Иными людьми овладевает просто боязнь показаться глупее; но мы позабыли, что человек уже так создан, чтобы требовать вечной помощи других. У всякого есть что-то, чего нет у другого; у всякого чувствительнее не та нерва, чем у другого, и только дружный размен и взаимная помощь могут дать возможность всем увидеть с равной ясностью и со всех сторон предмет.

– Оса! – объяснил он. – Приставучая зараза!

– Укусила?

– Пыталась.

Я был уверен, что Кон<стантин> Сер<геевич>^* глубже и прежде поймет, и уверен, что критика его точно определит значение поэмы. Но, с другой стороны, чувствую заочно, что Погодин был отчасти прав, не поместив ее, несмотря на несправедливость этого дела. Я думаю просто, что ей рано быть напечатанной теперь. Молодой человек может встретить слишком сильную оппозицию в старых. Уже вопрос: почему многие не могут понять «Мертвых душ» с первого раза?^* — оскорбит многих. Мой совет — напечатать ее зимою, после двух или трех других критик. Недурно также рассмотреть, не слышится ли явно: Я первый понял. Этого слова не любят, и вообще лучше, чтобы не слышалось большого преимущества на стороне прежде понявших. Люди не понимают, что в этом нет никакого греха, что это может случиться с самым глубоко образованным человеком, как случается всякому, в минуты хлопот и мыслей о другом, прослушать замечательное слово. Лучше всего, если бы Кон<стантин> Сер<геевич> прислал эту критику мне в Рим, переписавши ее на тоненькой бумажке для удобного вложения в письме. Я слишком любопытен читать ее. Ваше мнение: нет человека, который бы понял с первого раза «Мертвые души», совершенно справедливо и должно распространиться на всех, потому что многое может быть понятно одному только мне. Не пугайтесь даже вашего первого впечатления, что восторженность во многих местах казалась вам доходившею до смешного излишества. Это правда; потому что полное значение лирических намеков может изъясниться только тогда, когда выйдет последняя часть. Вере Сергеевне^* скажите, что я был тоже доволен, увидевши в Петербурге ее друга К<арташевскую>^* и не жалею даже о кратковременности нашего свидания. Есть души, что самоцветные камни; они не покрыты корой и, кажется, как будто и родились уже готовыми и обделанными. Их видит издали зоркий глаз ювелира, только замечает их место, сказавши: слава богу! и спешит к тем, где нужно много работы, чтобы отколоть грубую кору и сколько-нибудь огранить, дабы видел всякий, что то была не простая земля, но дорогой камень, закрытый вековыми накопленьями всего. Слова и мнения ее вы также выпишите и пришлите мне, хотя натурально нужно, чтобы она никак не знала этого. Всё то, что идет прямо от души и сердца, мне так же нужно знать, как и всё то, что идет от рассудка.

– Странно, осы обычно на сладкое летят, а ты сидишь и жрешь кислятину.

– Наверное, это какая-то оса-извращенка.

Оса давно улетела, но Женька потерял интерес к ягодам. Он сказал, что пойдет проверить, как там его вещи, все ли собрал.

А Кирилл с Сашей приступили к обсуждению новой версии:

Вас устрашает мое длинное и трудное путешествие^*. Вы говорите, что не можете понять ему причины, вы говорите, что несколько раз хотели спросить меня и всё останавливались, не решаясь навязываться самому на доверенность. Зачем же вы не спросили? Никогда душевная жажда вопросить не должна оставаться в груди. Никогда сердечный вопрос не может быть докучен или не у места. Самое большее было бы то, что я ответил бы вам на это молчанием, но если молчание это светло и выражает спокойствие душевное, то, стало быть, оно уже ответ и ничем другим не мог выразиться этот ответ. А вопрос ваш все-таки был бы мне приятен, потому что он вопрос друга. И что бы мог я вам отвечать? разве произнес бы слова только: Так должно быть! Рассмотрите меня и мою жизнь среди вас. Что вы нашли во мне похожего на ханжу или хотя на это простодушное богомольство и набожность, которою дышит наша добрая Москва, не думая о том, чтобы быть лучшею? Разве нашли вы во мне слепую веру во все без различия обычаи предков, не разбирая, на лжи или на правде они основаны, или увлечение новизною, соблазнительной для многих современностью и модой? Разве вы заметили во мне юношескую незрелость или живость в мыслях? Разве открыли во мне что-нибудь похожее на фанатизм и жаркое, вдруг рождающееся, увлечение чем-нибудь? И если в душе такого человека, уже по самой природе своей более медлительного и обдумывающего, чем быстрого и торопящегося, который притом хоть сколько-нибудь умудрен и опытом, и жизнью, и познанием людей и света, если в душе такого человека родилась подобная мысль, мысль предпринять это отдаленное путешествие, то, верно, она уже не есть следствие мгновенного порыва, верно, уже слишком благодетельна она, верно, далеко оглянута она, верно, и ум, и душа, и сердце соединились в одно, чтобы послужить такой мысли. Но если б даже и не могло заключиться в ней никакой обширной цели, никакого подвига во имя любви к братьям, никакого дела во имя Христа, то разве вся жизнь моя не стоит благодарности, разве небесные минуты тех радостей, которые я слышу, не вызывают благодарности, разве прекрасная жизнь тех прекрасных душ, с которыми встретилась душа моя, не вызывает благодарности? Разве любовь, обнявшая мою душу и возрастающая в ней более и более с каждым днем, не стоит благодарности? Разве в сих небесных торжественных минутах не присутствует Христос? Разве в сем высоком союзе душ не присутствует Христос? Разве эта любовь не есть уже сам Христос? Разве всё, что отрывается от земли и земного, не есть уже Христос, разве в любви, сколько-нибудь отделившейся от чувственной любви, уже не слышится мелькнувший край божественной одежды Христа? И сие высокое стремление, которым стремятся прекрасные души одна к другой, влюбленные в одни свои божественные качества, а не земные, не есть ли уже стремление ко Христу? «Где вас двое, там есть церковь моя». Или никто не слышит сих божественных слов? Только любовь, рожденная землей и привязанная к земле, только чувственная любовь, привязанная к образам человека, к лицу, к видимому, стоящему перед нами человеку, та любовь только не зрит Христа. Зато она временна, подвержена страшным несчастьям и утратам. И да молится вечно человек, чтобы спасли его небесные силы от сей ложной, превратной любви! Но любовь душ — это вечная любовь. Тут нет утраты, нет разлуки, нет несчастий, нет смерти. Прекрасный образ, встреченный на земле, тут утверждается вечно; всё, что на земле умирает, то живет здесь вечно, то воскрешается ею, сей любовью, в ней же, в любви, и она бесконечна, как бесконечно небесное блаженство.

– Эта Наталья – акробатка. А ночная гостья двигалась очень легко и через калитку перемахнула, как мне и не снилось.

– Да, это аргумент. И Наталья была любовницей Павла Маршала. Наверное, она рассчитывала, что любовник доверит хранение денег именно ей, а он предпочел своих брата с сестрой. Наталья была и обижена, и задета и решила, что поквитается с обидчиком и его дочерью. Заберет у Алинки насильно то, что Маршал не захотел дать любовнице добровольно. Но в итоге ей ничего не обломилось.

– Это как сказать. Там под розами, когда я немножко поковыряла корку с вмурованными в нее драгоценными камешками, то заметила, что в ней еще до меня образовалась приличных размеров дыра. Мне кажется, ночной гостье удалось разгадать загадку, она отломила кусок богатства и унесла его с собой.

Как же вы хотите, чтобы в груди того, который услышал высокие минуты небесной жизни, который услышал любовь, не возродилось желание взглянуть на ту землю, где проходили стопы того, кто первый сказал слово любви сей человекам, откуда истекла она на мир? Мы движемся благодарностью к поэту, подарившему нам наслаждения души своими произведениями; мы спешим принесть ему дань уважения, спешим посетить его могилу, и никто не удивляется такому поступку, чувствуя, что стоит уважения и самый великий прах его. Сын спешит на могилу отца, и никто не спрашивает его причине, чувствуя, что дарованье жизни и воспитанье стоят благодарности. Одному только тому, кто рай блаженства низвел на землю, кто виной всех высоких движений, тому только считается как-то странным поклониться в самом месте его земного странствия. По крайней мере, если кто из среды нас предпримет такое путешествие, мы уже как-то с изумлением таращим на него глаза, меряем его с ног до головы, как будто бы спрашивая, не ханжа ли он, не безумный ли он? Признайтесь, вам странно показалось, когда я в первый раз объявил вам о таком намерении? Моему характеру, наружности, образу мыслей, складу ума и речей, и жизни, одним словом, всему тому, что составляет мою природу, кажется неприличным такое дело. Человеку, не носящему ни клобука, ни митры, сменившему и смешащему людей, считающему и доныне важным делом выставлять неважные дела и пустоту жизни, такому человеку, не правда ли, странно предпринять такое путешествие? Но разве не бывает в природе странностей? Разве вам не странно было встретить в сочинении, подобном Мертвым душам, лирическую восторженность? Не смешною ли она вам показалась вначале, и потом не примирились ли вы с нею, хотя не вполне еще узнали значение? Так, может быть, вы примиритесь потом и с сим лирическим движением самого автора. И как мы можем сказать, чтобы то, которое кажется нам минутным вдохновением, нежданно налетевшим с небес откровением, чтобы оно не было вложено всемогущей волею бога уже в самую природу нашу и не зрело бы в нас невидимо для других? Как можно знать, что нет, может быть, тайной связи между сим моим сочинением, которое с такими погремушками вышло на свет из темной низенькой калитки, а не из победоносных триумфальных ворот в сопровождении трубного грома и торжественных звуков, и между сим отдаленным путешествием? И почему знать, что нет глубокой и чудной связи между всем этим и всей моей жизнью, и будущем, которое незримо грядет к нам и которого никто не слышит? Благоговение же к промыслу! Это говорит вам вся глубина души моей. Помните, что в то время, когда мельче всего становится мир, когда пустее жизнь, в эгоизм и холод облекается всё, и никто не верит чудесам, — в то время именно может совершиться чудо, чудеснее всех чудес. Подобно как буря самая сильная настает только тогда, когда тише обыкновенного станет морская поверхность. Душа моя слышит грядущее блаженство и знает, что одного только стремления нашего к нему достаточно, чтобы всевышний милостью бога оно ниспустилось в наши души. Итак, светлей и светлей да будут с каждым днем и минутой ваши мысли, и светлей всего да будет неотразимая вера ваша в бога, и да не дерзнете вы опечалиться ничем, что безумно называет человек несчастием. Вот что вам говорит человек, смешащий людей.

– Кусок?

– Примерно с ладонь.

– Это немного.

Прощайте. Это письмо будет и для Ольги Семеновны вместе, но не показывайте его другим. Лирические движения души нашей!.. неразумно их сообщать кому бы то ни было. Одна только всемогущая любовь питает к ним тихую веру и умеет беречь, как святыню, во глубине души душевное слово любящего человека. Впрочем, помните, что путешествие мое еще далеко. Раньше окончания моего труда оно не может быть предпринято ни в каком случае, и душа моя для него не в силах быть готова. А до того времени нет никакой причины думать, чтобы <мы> не увиделись опять, если только это будет нужно. Пишите мне всё, что ни делается с вами и что ни делается вокруг вас. Всё, что ни касается жизни, уже жизнь моя. Толков об Мертвых душах, я думаю, до зимы вы не услышите. Но если, на случай, кто-нибудь будет вам писать об них, вы выпишите эти строки в письме ко мне.

– Но все лучше, чем ничего. И если предположить, что один сапфир или рубин может стоить целое состояние, то там камешков набралось на немаленькую сумму. Местами они были вклеены очень густо, по два, а то и по три слоя. Земли под ними совсем не было видно. Конечно, на крупные полудрагоценные камни она размениваться не стала. Их и нести-то тяжело. А вот такую драгоценную мелочь прихватила. Какой в ней там вес!

Прощайте. Целую вас всей силою душевного лобзания; распространите его на всех близких вашему сердцу. Деньги мне не нужны раньше октября. Адресуйте на имя банкира duc de Torlonia^* для передачи Гоголю. Шевыреву я написал порядок, как уплачивать по случаю возникшего несогласия насчет первенства. Нужно, чтобы эти деньги были уплочены как можно скорее. Они должны были быть отданы в первые два месяца.

– Тогда она единственная, кто выиграл от этой истории.

Ваш Н. Г.

– Этого нельзя допустить, – решительно заявила Саша и добавила: – Предлагаю прямо сейчас поехать к ней.

– Сейчас?