Тем не менее он знал достаточно, чтобы осознать: меч — средоточие могущества, власти, огромной власти. Не понятно, как проявляет себя сила, заключенная в мече, что именно она несет тому, кто владеет клинком, но это не смущало офирца. Главное — заполучить меч, а там уж он разберется во всем, пороется в манускриптах… К счастью, этот тупой полуголый дикарь, кажется, не понимает, каким сокровищем обладает, иначе он бы уже вел за собой дикие орды в набег. Если меч и обнаруживал необычайные свойства, варвар, скорее всего, по скудоумию приписал себе заслуги магической силы. Жаль, что он не соблазнился деньгами… Повстречайся они в Ианте, Ульфиус и не подумал бы торговаться — верные ему люди закололи бы бродягу в темном закоулке и принесли меч хозяину, не задавая лишних вопросов. Однако наемников, сопровождавших караван, отбирал Аримиум, и те преданы ему, как псы. Он, Ульфиус, не может отдавать приказания этим негодяям. А их начальник, похоже, взял киммерийца под свое покровительство.

— Скажи, а где ты раздобыл это старье? Наверно, вытащил из кучи лома, предназначенного на переплавку. Только не говори, что купил его.

— Этот меч я завоевал в честном поединке.

— Ха, значит, какой-то недотепа лишился жизни из-за такого хлама?

— Я бы так не сказал,— не сразу ответил киммериец, подумав, что нельзя отнять жизнь у мертвеца.

— Какая жалость! А я уже надеялся услышать историю о том, как ты снес ему голову или выпустил кишки. Люблю послушать что-нибудь эдакое. Горячит кровь.

Конан, едва сдержавшись, чтобы не наговорить дерзостей, ответил просто:

— Я не мастер рассказывать истории.

— Конечно, конечно, за тебя говорит сталь, мой юный герой. Мне горько думать, что такой храбрец должен довольствоваться жалким оружием. Знаешь, я чувствую к тебе большое расположение. По годам ты мог бы быть мне сыном.— Тут Конан мысленно вознес хвалу Крому и всем Светлым Богам за то, что был зачат не этой горой жира, которая словно растеклась перед ним по подушкам.— Да, я всегда мечтал иметь такого сына. Я хочу сделать тебе подарок. Золоченые доспехи, шлем и какое-нибудь оружие. Больше всего тебе подошли бы секира и палица. Да, да, именно секира! Могучее оружие в могучих руках. Увы, я не вожу с собой таких вещей. Но кое-что у меня есть. Броко! — В шатер тотчас проскользнул похожий на хорька слуга. Стремительность, с которой он появился, наводила на мысль, что все время хлипкий человечек подслушивал где-то поблизости.— Открой мой сундук и покажи гостю клинки, которые лежат сверху, завернутые в шелк.

Изображая всем своим видом, что лично он не дал бы оборванцу даже кусок кизяка для костра, слуга извлек из сундука сначала кривую туранскую саблю, затем диковинного вида меч с волнистым клинком, пару кинжалов, зингарскую ламиру. Все это было дорогое оружие, украшенное драгоценными камнями, накладками из золота и серебра в виде звериных морд, священных символов и орнаментов.

— Выбирай, не смущайся,— предложил офирец.— А этот твой меч… Что же с ним делать? Думаю, ты не сможешь всучить его даже слепому. Но и бросать жалко. Оставь его мне. Я сохраню его в память о нашей встрече.

— Ты очень щедр, благородный Ульфиус,— усмехнулся варвар.— Но я не могу принять твой дар. Конечно, мой меч не стоит и десятой доли того, что можно выручить за твое оружие. Но я к нему привык. А это все игрушки, которые таскают на поясе богатые бездельники, чтобы их не перепутали с женщинами.

Офирец чуть не изошел желчью. Вольно или невольно Конан угодил в больное место. Сколько Ульфиус помнил себя, он всегда боялся. Он окружал себя оружием, увешивал им стены роскошного дома в Ианте, играл с ним, лаская металл, как женскую кожу. Он не мог уснуть, если пальцы его не нащупывали рукоятку кинжала под подушкой. Ничто иное не будило в нем такого бешеного вожделения, потому что оружие дарило ему иллюзию силы. Но рядом с людьми, подобными Аримиуму или киммерийцу, эта иллюзия таяла, и Ульфиус ненавидел их так же сильно, как и боялся.

Офирец закудахтал, изображая смех, и даже вытер воображаемые слезы:

— Ты прав, прав тысячу раз. Не все обладают таким львиным сердцем, какое бьется в твоей груди. Слабые люди должны искать себе опору в оружии или вине. А есть еще такое зелье… Его привозят из Кхитая и Вендии. Очень дорогое, но одна щепотка дарит блаженство, которого не из ведать даже с самой прекрасной женщиной. Черный лотос делает счастливым любого, труса превращает в храбреца, а смельчака уподобляет богам. Я иногда позволяю себе капельку. Не хочешь ли попробовать?

— Благодарю, но я бы лучше отдохнул.— Киммериец решительно поднялся.— Небезопасно, знаешь ли, тешить себя сладкими снами, когда кругом так много коварных людей.

Прежде чем уснуть, Конан долго ворочался. Неприхотливый варвар был приучен суровой жизнью мгновенно погружаться в сон, что бы ни служило ему ложем — охапка гнилой соломы или голая земля. Но сейчас его лишали сна тревожные мысли. Офирец хотел во что бы то ни стало заполучить меч. Зачем? Добавить еще одну игрушку к тем, что таскает с собой в сундуке? Что им движет — пустая прихоть праздного толстосума, который привык потакать своим капризам, или тайный умысел? Не знается ли высокородный с Темными Силами, которые открыли ему то, что Конан узнал благодаря вендийцу? Если это так, Ульфиус не оставит попыток завладеть мечом. Странно, что он еще не приказал охранникам попросту отобрать клинок у оборванца. Наверное, побоялся открыться кому бы то ни было. В любом случае нужно быть осторожным…

Усталость взяла свое, и киммерийца сморил сон. И всю ночь ему снился тот, кто когда-то владел мечом. Теперь вместо рабского ошейника он носил ожерелье из золотых самородков. Он вел за собой воинов в далекие земли, чтобы предать огню и мечу города и селения. Он носился по полю битвы, как вихрь. И везде горы мертвых тел отмечали его путь, путь Смерти. Его клинок косил людей, как траву, и делал своего хозяина неуязвимым. Ни стрела, ни копье, ни меч не могли пробить невидимой оболочки, которая защищала черноволосого гиганта надежнее самых тяжелых доспехов. Вчерашний раб обрел великую славу, богатство и далеко простер пределы своих владений.

И когда юный варвар пробудился на рассвете, улыбка торжества играла на его губах. Теперь он твердо знал, что никогда не расстанется с мечом. Он тоже когда-то был рабом, испытал унижения и голод. Он знал, как это страшно — не иметь права распоряжаться своей судьбой. И теперь совсем не важно, кто — светлый Митра, суровый Кром, злобный Сет или мрачный Нергал — дал ему возможность вознестись над простыми смертными. И все это благодаря мечу, с которым жадный мертвец так упорно не хотел расстаться.



* * *



Дни медленно тянулись один за другим. Караван шел по безлюдной местности, дикие звери здесь, похоже, не водились, и охрана изнывала от бездействия. Конан, никогда еще за свою короткую, но насыщенную бурными событиями жизнь не ведавший столь долгого покоя, казалось, наконец-то мог отдохнуть. Но ему приходилось все время держаться настороже. Он понимал, что Ульфиус не отстанет от него. Вельможа, привыкший потакать даже мелким своим прихотям, на сей раз, похоже, серьезно заинтересовался оружием киммерийца. Юноша постоянно чувствовал, что толстяк неотрывно следит за каждым его шагом: всюду, куда бы варвар ни направлялся, он постоянно натыкался на Броко, который тут же делал вид, что спешит по каким-то своим делам.

Ко всему прочему отношения с воинами, охранявшими караван, не складывались. Независимый нрав варвара раздражал очень многих, а его неоспоримое воинское искусство, сила и смелость вызывали жгучую зависть. Он сам казался себе волком, попавшим в стаю шакалов, и понимал, что при первом удобном случае любой из наемников с удовольствием воткнет ему в спину кинжал. Единственным человеком, проявлявшим к нему хоть сдержанную, но все же симпатию, был Аримиум. Родившийся и выросший в благополучном и богатом Офире, бывалый воин никогда не знал и даже не мог себе представить в полной мере всех испытаний, о которых однажды скупо и неохотно рассказал ему киммериец. Юноша не сломался, сумел закалиться в огне кошмара, который ему пришлось пережить, и это вызывало у офирца невольное уважение к варвару. Сотник так и не обзавелся семьей и теперь, украдкой поглядывая на Конана, думал, что не отказался бы иметь такого сына, с которым хорошо драться рука об руку, которому можно во всем доверять. Однако сотник скорее согласился бы отрубить себе руку, чем дать волю чувствам, и киммериец мог только догадываться, что здесь у него есть друг.

Но если Ариниум тщательно скрывал свое расположение к Конану, то Ульфиус, наоборот, изо всех сил стремился показать, как любезен его сердцу юный варвар. Мысль о мече, излучающем столь сильную магическую энергию, не давала сановнику покоя, он плохо спал, почти потерял свой знаменитый аппетит, и даже тонкие вина не радовали его. Приятели Ульфиуса решили бы, что он тяжело болен. Да, у его болезни было вполне определенное название: зависть. Он мучился оттого, что вожделенная вещь находится не у него в руках, и лихорадочно пытался придумать, каким образом уговорить, обмануть или запугать киммерийца. Он строил хитрые, как ему казалось, планы, но тут же сам отказывался от них, присматривался к варвару, стараясь понять, есть ли у того слабости и можно ли их использовать, и даже подумывал, не заплатить ли кому-нибудь из охранников, чтобы тот втихомолку перерезал Конану горло и принес ему, Ульфиусу, меч. Но сановник не хотел раньше времени показывать свой интерес к оружию киммерийца. Наконец, измучившись до предела, Ульфиус придумал. Он согласился пожертвовать одной из своих диковин, чтобы сделать Конану предложение, против которого, как думал офирец, варвар не сможет устоять.

Закончился еще один долгий день. Вновь зажглись костры, и путники устроились возле них, чтобы отдохнуть и поужинать. Конан сидел в стороне от всех, мрачно пережевывая лепешку и задумчиво глядя вдаль. Ему страшно надоел этот бесконечный путь, хотелось поскорей увидеть Шадизар, погулять в таверне и наконец-то провести ночь не под открытым небом, а в мягкой постели, в объятиях жаркой и податливой девицы. Варвар представил, как его руки ласкают пышную упругую грудь, сжимают гибкую талию, пробегаются по нежному горячему бедру. Он почувствовал такое острое желание, что глаза заволок туман, а голова закружилась. Чтобы отогнать навязчивое видение, Конан сильно тряхнул головой и яростно впился зубами в лепешку, стараясь думать о чем-нибудь Другом.

— Эй, варвар, тебя зовет господин.

Конан обернулся и увидел Броко.

— Зачем я ему нужен? — хмуро спросил киммериец.

— Я не задаю господину лишних вопросов. Он велел тебя позвать, а зачем — не мое дело. Я не любопытен.

Броко, конечно же, кривил душой. Более любопытного человека найти было очень и очень трудно. Подсматривать и подслушивать — это он любил больше всего на свете и потому догадывался, что надо Ульфиусу от киммерийца, так как видел мучения своего господина и слышал, как тот, забывшись, говорил сам с собой. Правда, Броко далеко не все понял, но и этого было достаточно, чтобы дрожать от предвкушения великой тайны, которая могла открыться ему сегодня вечером.

— Поторопись, Ульфиус Кеда не любит ждать.

— Я еще не поужинал.

— В шатре хозяина приготовлено угощение для тебя. И хорошее вино. У господина не бывает плохого вина. Да и поесть он любит вкусно и сытно. Тебя ждет ужин, о каком ты и не мечтал, дикарь.

Как бы ни был неприятен Конану Ульфиус, провести вечер в его шатре, да еще и с хорошим угощением, было намного лучше, чем сидеть у костра и выслушивать тупые шутки этих шакалов, с каждым из которых киммериец с удовольствием поговорил бы один на один. Варвар стремительно поднялся на ноги.

— Идем.

Стражники, стоявшие возле входа в шатер, смерили Конана злобными взглядами, но молча расступились, пропуская его, так как слышали, что Ульфиус поручил Броко привести варвара. Юркий слуга попытался было тоже проскользнуть в шатер, но сановник резким окриком остановил его, приказав оставить их с гостем наедине. Броко вынужден был поклониться и, пятясь, покинуть шатер. Постояв чуть-чуть возле входа, он вдруг хитро улыбнулся, кивнул, как бы отвечая на свои мысли, и быстро-быстро мелкими шажками потрусил к противоположной от входа стороне. Там он выбрал только ему известное место, где в тяжелой ткани шатра была проделана крохотная дырочка, и, приникнув к ней, весь обратился в слух.

Ульфиус с кряхтением поднял свое грузное тело с подушек и, сладчайше улыбаясь, шагнул навстречу гостю.

— Рад тебя видеть. Мне стало скучно и вновь захотелось поговорить с человеком, который видел так много интересного. Присаживайся, угощайся. Вот вино. Этот божественный напиток располагает к долгой теплой беседе.

Конан хмуро посмотрел на приветливого хозяина, но чарующий запах, исходивший от умело приготовленных блюд, и аромат золотистого тонкого вина изменили его настроение, и он, устроившись поудобнее на мягком ковре и положив под локоть вышитую бархатную подушку, взял предложенный кубок, понюхал вино и сделал большой глоток. От нежнейшего напитка по телу растеклось приятное тепло.

— Помнишь, я говорил тебе, что собираю редкости? — начал разговор Ульфиус.— Хочешь посмотреть некоторые безделушки? Их я вожу с собой — иногда они помогают скрасить скуку и однообразие долгого пути.

Конан кивнул и сделал еще глоток. Его мало интересовали пристрастия толстяка, но он подумал, что отказываться невежливо, а раз уж он принял приглашение офирца, то обижать хозяина не следует. И хоть варвар не любил болтунов, он все же понимал, что иногда чрезмерно словоохотливый собеседник может оказаться полезным. Как знать, не проговорится ли Ульфиус, зачем ему так нужен внешне ничем не примечательный клинок. А вдруг это вовсе не прихоть? Демоны коварны, они могут действовать руками и самого ничтожнейшего из людей. Может, не стоит вообще иметь никаких дел с этим вельможей? Впрочем, время покажет. Киммериец не сомневался ни на йоту, что в любом случае сумеет постоять за себя.

Пока он размышлял, Ульфиус успел открыть один из сундуков и извлечь из него прекрасный золотой светильник тонкой работы. Конан вежливости ради изобразил заинтересованность. Сановник пояснил:

— Это не простой светильник. Любой человек, которому приходится много путешествовать, согласился бы заплатить за него большие деньги. Дело в том, что тот, кто им владеет, никогда не собьется с пути и никогда не замерзнет, даже если ему придется ночевать в снегу.

— Интересная вещица,— согласился варвар.— Но если человек не может найти дорогу и боится замерзнуть, словно избалованная женщина, ему лучше вообще оставаться дома, больные пути не для таких.

Ульфиус ничего не ответил, убрал светильник на место и достал из сундука красивую серебряную чашу.

— Посмотри,— обратился он к гостю,— если знать одно-единственное, очень коротенькое, заклинание, такое простое, что его легко запомнит даже ребенок, эта чаша мгновенно наполнится вином или соком. Причем тем вином, какое ты пожелаешь, или соком тех фруктов, которых ты даже никогда не видел.

Конан усмехнулся:

— Вино — плохой спутник. Тому, кто отваживается в одиночку отправиться в путь, надо иметь ясную голову и зоркие глаза. Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди.

Офирец досадливо поморщился, но и на сей раз промолчал, аккуратно положил чашу в сундук и извлек оттуда хрустальный сосуд.

— Этот сосуд никогда не бывает пустым. В нем всегда есть чистая родниковая вода, свежая и прохладная, стоит лишь правильно попросить.

Конан вспомнил те кошмарные дни, когда чуть не погиб от жажды, и сказал:

— Пожалуй, это наиболее полезная вещь. Но таскать с собой хрусталь… Он ведь может и разбиться. Да и идти налегке проще.

— Это еще не все. Смотри.— С этими словами Ульфиус протянул варвару рог, выполненный из слоновой кости, покрытый тонкой и изящной резьбой.— Хозяин этого рога никогда не будет голодным. Произнеси пару магических фраз — и у тебя всегда будет еда. Любая, какую только сможешь представить.

— Забавная штучка,— кивнул дерзкий юнец.— Если ты не можешь сам раздобыть еду, можно валяться на подушках и обжираться до обморока. К тому же это все колдовские игрушки, а я всегда предпочитал меч заклинаниям.

— Тебе приходилось сталкиваться с магией? — поинтересовался Ульфиус, и по его лицу, как он ни старался это скрыть, пробежала тень беспокойства: а вдруг молодой дикарь знает, что владеет непростым оружием?

— Приходилось. И не раз.

— Ты не хотел бы рассказать мне об этом? — Офирец даже задрожал от нетерпения.

Конан задумался. Он вспомнил мрачные пещеры, в которых обитали колдун Катамаи Рей и ведьма Чунта, и перед его глазами неожиданно встала прелестная Элаши, так щедро дарившая ему любовь. Он даже тряхнул головой. Определенно, сегодня все женщины мира словно сговорились дразнить его. Что за наваждение! Ульфиус заметил, как переменилось настроение гостя:

— Тебе неприятно об этом вспоминать?

— Да нет,— досадливо поморщившись, ответил киммериец.— Так, вспомнилась одна женщина…

— Женщина? — оживился офирец.— О! Я знал многих прелестниц…

Хитрый сановник мгновенно понял, что может предложить варвару в обмен на меч. У него была одна вещь, которой он не очень дорожил, считая ее пустячком, безделицей. Собирая предметы, обладающие магической энергией, Ульфиус надеялся наткнуться на что-нибудь, что может дать ему власть, или силу, или секрет вечной жизни. А эта безделушка скорее могла развлечь, подарить мимолетную радость, даже блаженство, но все это можно приобрести, не прибегая к магии. Его денег хватило бы на развлечения сотен и сотен человек. Он едва удержался, чтобы не потереть руки от удовольствия. Конан удивленно посмотрел на него, но промолчал.

— Я тебе сейчас покажу кое-что,— еле сдерживая душившую его радость, сказал Ульфиус. — Я собираю эти интересные игрушки давно и незадолго до отъезда из Офира приобрел одну вещицу. Ни один мужчина, в котором течет горячая кровь, не отказался бы от нее. Сейчас ты поймешь почему.

С этими словами он взял небольшую шкатулку и достал из нее фигурку какого-то уродливого существа явно мужского пола, единственную одежду которого составляло тончайшее ожерелье из крохотных разноцветных камушков. Ульфиус сложил ладони лодочкой, так чтобы фигурка поместилась на ее дне, быстро-быстро что-то прошептал и поставил фигурку на ковер. Мгновение спустя фигурка вздрогнула и начала расти, пока не достигла размеров десятилетнего ребенка. Затем существо поклонилось Ульфиусу и гулким басом спросило:

— Чего желает мой господин?

— Дай мне ожерелье,— приказал офирец.

С глубоким поклоном существо протянуло ему яркое разноцветное ожерелье, сделало шаг в сторону, уселось на ковер, поджав ноги, и застыло, словно жизнь снова покинула его. Ульфиус показал Конану ожерелье. Тот равнодушно пожал плечами: драгоценные камни мало интересовали его, ибо он плохо в них разбирался. Офирец расстегнул замысловатую резную застежку и снял с нитки ярко-красный рубин. Положив его на ковер, толстяк нагнулся и снова шепотом произнес еще одно заклинание. Внутри камня загорелся алый огонек, он становился все ярче и ярче, затем рубин завертелся, словно его подхватил смерч, и вспыхнул ярким пламенем. Когда пламя стихло, на месте драгоценного камня стояла девушка с ослепительно рыжими волосами и нежной розовой кожей. Формы ее были совершенны, нагота вызывала восторг. Откуда-то полилась мелодия, и девушка закружилась в быстром танце. Варвар не отрываясь смотрел на красавицу, что казалась ему пределом мечтаний, сокровищем, за которое можно отдать жизнь.

Мелодия оборвалась так же неожиданно, как и началась, и девушка застыла в глубоком поклоне. Но это длилось недолго. По обворожительному телу пробежала дрожь, пламя охватило хрупкую фигурку, и через мгновение там, где только что стояла прелестная танцовщица, лежал ярко-красный рубин.

— Это женщина Огня,— пояснил Ульфиус ошеломленному Конану.— Она принадлежит тому, кто держит в руках ожерелье. В ее жилах течет не кровь, а пламенная страсть. Познавший ее любовь может смело утверждать, что ему ведомо высшее блаженство.

Ульфиус снял с нитки темно-синий сапфир. Снова прозвучало заклинание, и теперь в синем камне вспыхнул яркий огонек. Камень начал быстро увеличиваться, его идеально отшлифованные грани покрылись замысловатым узором, затем узор распался, и из камня шагнула женщина с ярко-синими глазами и волосами цвета утреннего тумана. Опять полилась мелодия, но на сей раз совершенно иная. Движения женщины были резкими, решительными, они манили и зачаровывали своей силой. Казалось, танцовщицей управляет сама стихия. Изящные руки трепетали в воздухе, словно крылья, маленькие ножки едва касались ковра, красавица парила подобно птице. На середине танца мелодия неожиданно оборвалась, и скоро на пушистом ковре поблескивал мелкими гранями холодный синий сапфир.

— Это женщина Воздуха,— сказал Ульфиус.— Она тоже рабыня ожерелья. Только ей ведомы нежнейшие убаюкивающие ласки, каких не испытывал ни один смертный. Она может пробудить мужскую силу даже в том, кто уже давно забыл, что такое любовные утехи.

Конан молча смотрел. Казалось, у него язык прилип к гортани. Его изумлению не было предела, а желание, овладевшее им, когда он сидел у костра, теперь жгло так сильно, что киммериец уже не мог думать ни о чем другом. Офирец истолковал молчание гостя по-своему и снял с нити ожерелья следующий камень. Это был прозрачный аквамарин. Очередное заклинание вызвало к жизни очаровательную девушку с ослепительно белой кожей и зелеными волосами. В звуках музыки, под которую она исполняла плавный медленный танец, слышалось журчание ручья, а сама танцовщица представлялась зачарованному зрителю глотком живительной влаги. Замерев одновременно с последней нотой, девушка отвесила глубокий поклон и вновь обернулась голубым камнем.

— Это женщина Воды. Тот, кто познал ее любовь, никогда не будет утомленным и измученным, ибо она, отдавая себя, отдает и свои силы, при этом не теряя их.

У Конана перехватило дыхание. Ноздри его трепетали, острое желание волнами прокатывалось по телу, бросая то в жар, то в холод. Варвар никогда еще не видел столь прекрасных женщин, за возможность обладать ими он готов был заплатить любую цену. Ульфиус наконец-то правильно понял напряженное молчание гостя и, возликовав в душе, сдернул с нитки следующий камень. Черный алмаз поражал великолепием. Офирец дрожавшим от волнения голосом произносил совершенно непонятные киммерийцу слова, и алмаз постепенно окутывался туманом, сначала легким, белесым, затем все более и более густым. Потом туман исчез, сразу, словно его вовсе и не было, и Конан увидел женщину, каких ему еще никогда не приходилось встречать: высокую, крутобедрую, с упругой пышной грудью и очень тонкой талией. Но не это поразило варвара. Кожа красавицы была темно-коричневой, блестела, словно смазанная маслом, и вместе с тем казалась бархатной. Танца, который она исполняла, Конан не видел и пришел в себя, только услышав визгливый фальцет гостеприимного хозяина:

— Это женщина Земли. Она тоже рабыня ожерелья. Но она отличается от тех, кого ты уже видел, ибо никому не дарит свою любовь. Ее ласки надо заслужить. Она будет преданной лишь настоящему герою, храброму, честному, решительному.

Варвар шумно сглотнул и попытался заговорить, но из его горла вырвался только сдавленный хрип. Прокашлявшись, киммериец все же сумел выдавить из себя:

— Чего ты хочешь за них?

— Погоди,— усмехнулся Ульфиус, стараясь продлить удовольствие от победы.— В ожерелье есть еще камни. Не хочешь ли взглянуть на них?

— Я достаточно насмотрелся на всякие чудеса. Больше мне ничего не надо. Так чего же ты хочешь?

— Могу предложить обмен.

— У меня ничего нет.

— Есть, есть. Я отдам тебе ожерелье и обучу заклинаниям, вызывающим этих красоток, а ты дашь мне меч. Тебе легко будет добыть другое оружие.

Конан был согласен на все. Юноша потянулся за мечом, но едва рука коснулась рукояти, как голова прояснилась, терзавшее его желание исчезло, и он понял, что не сможет даже достать оружие из ножен. Никогда и ни за какие сокровища он не расстанется с ним. Это было выше его сил.

— Нет,— покачал он головой.

Офирец, который уже мысленно держал меч в своих руках, рассвирепел:

— Ты упрямый выродок, сын шакала и змеи! Убирайся! Ты еще заплатишь за свое тупое упрямство!

Конан резко поднялся на ноги, швырнул кубок с вином под ноги Ульфиуса и молча покинул шатер.

Полог еще трепыхался, когда цепкая рука отодвинула его и внутрь заглянула острая плутоватая мордочка. Броко подобострастно улыбнулся.

— Да простит меня мой господин…

— В ресторан.

— Конечно, он рассердился на меня. — Ее рот скривился в грустной улыбке. — Он был там, жонглируя горшками и кастрюлями. А я требовала внимания и мороженого. Он велел возвращаться назад в кровать. Он был занят, и у него не было на меня времени. У дяди Фэнга на меня тоже времени не нашлось.

— Мужа Ирис?

Белла кивнула.

— Он был в обеденном зале. Я подглядела через дверь и увидела, что он сидит за столом с мужчиной и женщиной. Они пили чай.

Джейн нахмурилась, размышляя, зачем бы официанту сидеть с двумя клиентами. Это проясняло одну головоломку про супругов Мэллори: Зачем они пришли в китайский ресторан, ведь вскрытие показало, что они перед этим поужинали итальянской пищей?

— О чем они говорили? — спросила Джейн. — Мистер Фэнг и два клиента?

Белла покачала головой.

— На кухне было слишком шумно, чтобы расслышать что-нибудь из обеденного зала. Мой отец громыхал горшками. Шумела вытяжка.

— Вы видели, как Джоуи Гилмор пришел сделать заказ на вынос?

— Нет. Все, что я помню — это мой отец, работающий у печи. Вспотевший. И его старую футболку. Он всегда работал в своей футболке… — Ее голос дрогнул, и она потерла рукой глаза. — Мой бедный отец. Работал, всегда работал. Его руки были испещрены шрамами от многочисленных ожогов и порезов на кухне.

— Что произошло потом?

Рот Беллы изогнулся в печальной улыбке.

— Мне хотелось мороженого. Я хныкала, требуя внимания, пока он пытался наполнить коробочки с заказами на вынос. В конце концов он сдался. Сказал, чтобы я спустилась по лестнице и выбрала мороженое в морозильной камере.

— В подвале?

Она кивнула.

— О, я очень хорошо знала этот подвал. Я спускалась туда множество раз. В углу стояла большая морозильная камера. Мне пришлось встать на стул, чтобы поднять крышку. Я помню, что высматривала внутри мороженое со вкусом, которого мне хотелось. Они были в таких маленьких картонных стаканчиках с прикрепленной ложечкой. Я хотела мороженое с шоколадными полосками, ванилью и клубникой. Но никак не могла найти ни одного такого. Я все копалась и копалась среди этих стаканчиков, но все они были ванильными. Ничего, кроме ванили. — Она перевела дыхание. — И тогда я услышала, как мой отец громко позвал.

— Кого?

— Меня. — Белла подняла голову и сморгнула слезы. — Он кричал, чтобы я пряталась.

— Должно быть, его слышали все в ресторане.

— Он говорил по-китайски. Убийца ничего не понял, иначе пришел бы за мной. Он бы знал, что я в подвале.

Джейн бросила взгляд на одностороннее зеркало. Она не могла видеть Фроста и Тэма, но представляла их удивленные лица. Вот и недостающая глава истории. Подсказки все это время были на ступеньке подвала и полу кухни, но отпечатки ног молчали. Только Белла дала им голос.

— И вы спрятались? — спросила Джейн.

— Я не понимала, что происходит. Слезла со стула и стала подниматься вверх по лестнице, но затем остановилась. Я услышала, как он умолял. Просил пощады на ломаном английском. Именно тогда я поняла, что это была не игра, не некая шутка, при помощи которой он меня разыгрывал. Мой отец не обманывал. — Белла сглотнула, и ее голос понизился. — Поэтому я сделала то, что он велел. Я не издала ни звука. Нырнула под лестницу. Услышала, как что-то упало. А потом громкий хлопок.

— Сколько всего было выстрелов?

— Только один. Тот самый хлопок.

Джейн подумала об оружии, найденном в руке Ву Вэйминя, «Глоке» с резьбовой втулкой. Убийца использовал глушитель, чтобы скрыть звук первых восьми выстрелов. Только расправившись со своими жертвами, он снял глушитель, вложил пистолет в безжизненную руку Вэйминя и выпустил последнюю пулю, обеспечив, чтобы на коже жертвы обнаружили следы пороха.

Идеальное преступление, подумала Джейн. За исключением того, что остался свидетель. Безмолвная девочка, забившаяся под ступеньки подвала.

— Он погиб из-за меня, — прошептала Белла. — У него была возможность убежать, но он не мог меня бросить. Поэтому и остался там. Отец умер прямо у двери подвала. Загораживая его своим телом. Мне пришлось наступить в кровь, чтобы обойти его. Если бы я не пришла туда в ту ночь, выклянчивая свое проклятое мороженое, мой отец был бы жив.

Теперь Джейн все поняла. Почему Ву Вэйминь не убежал, пока была возможность. Почему на кухонном полу лежали две гильзы. Решил ли киллер представить все как самоубийство в самую последнюю минуту, пока стоял над телом повара? Ведь так просто обернуть пальцы мертвеца вокруг рукоятки и выстрелить последний раз. Оставить оружие в руке Вэйминя и выйти за дверь.

— Вам надо было рассказать полиции, — сказала Джейн. — Это бы все изменило.

— Не изменило бы. Кто бы поверил пятилетней девочке? Девочке, которая даже не видела лицо убийцы. И моя мать не дала мне сказать и слова. Она боялась полиции. Ужасалась — вот слово получше.

— Почему?

Челюсть Беллы сжалась.

— Неужели не догадываетесь? Моя мать находилась здесь незаконно. Как вы считаете, что бы произошло, если бы полиция обратила на нас пристальное внимание? Она думала о моем и своем будущем. Мой отец был мертв. И мы ничего не смогли бы сделать, чтобы это изменить.

— А как насчет справедливости? Оно не было частью уравнения?

— Не тогда. Не в ту ночь, когда все, о чем она могла думать, это как сохранить безопасность нам обеим. Если убийца знал, что остался свидетель, он мог прийти за мной. Именно поэтому она стерла отпечатки моих ног. Вот почему мы собрали чемоданы и уехали двумя днями позже.

— Ирис Фэнг знала об этом?

— Тогда нет. Узнала только спустя несколько лет, когда моя мать умирала от рака желудка. За месяц до смерти она написала Сифу Фэнг и рассказала ей правду. Но спустя столько лет мы ничего не могли доказать, ничего не могли изменить.

— Но вы пытались, верно? — спросила Джейн. — Последние семь лет вы или Ирис рассылали некрологи семьям погибших. Оживляли их воспоминания и боль. Рассказывали им о том, что истина не раскрыта.

— Она и не была раскрыта. Они должны знать об этом. Вот зачем мы отправляли письма, чтобы они стали задаваться вопросами. Это был единственный способ узнать, кем был убийца.

— Значит, вы и Ирис пытались заставить его раскрыть себя. Отправляли послания семьям жертв и Кевину Донохью, намекая, что правда вот-вот откроется. Публиковали объявление в «Бостон Глоуб», надеясь, что убийца забеспокоится и начнет атаковать. И каким был последующий план? Отдать его нам? Или взять правосудие в свои руки?

Белла рассмеялась.

— Как бы мы смогли это сделать? Мы всего лишь женщины.

Теперь смеяться настала очередь Джейн.

— Словно я когда-нибудь вас недооценивала. — Джейн пошарила в своем портфеле и достала старинный китайский народный роман об Обезьяне в переводе Артура Уэйли.[73] — Уверена, вы слышали о Царе Обезьян.

Белла пробежала взглядом по книге.

— Китайские народные сказки. Какое отношение они имеют ко всему этому?

— Одна глава из этой книги особенно привлекла мое внимание. Она называется «История Чэнь Э». В ней рассказывается об ученом, который путешествовал со своей беременной женой. На переправе на них напали бандиты и убили мужа. Его жена была похищена. Вы знаете эту историю?

Белла пожала плечами.

— Слышала о ней.

— Тогда вы знаете, чем все обернулось. Жена рожает сына, пока находится в неволе и втайне кладет его на деревянный плот с письмом, объясняющим ее ситуацию. Словно младенец Моисей, ребенок плывет по течению реки. Его вылавливают в храме на Золотой Горе, где он растет праведником. Когда он вступает в пору зрелости, то узнает правду о своих родителях. О зарезанном отце и неволе матери.

— И какой в этом смысл?

— Смысл содержится здесь, в словах, сказанных юношей. — Джейн нашла страницу и прочитала цитату. — «Тот, кто не может отомстить за зло, причиненное родителям, недостоин называться мужчиной». — Она посмотрела на Беллу. — Вот в чем все дело, не так ли? Вы словно сын из этой истории. Преследуете убийцу своего отца. Отомстить за него — дело чести. — Джейн положила книгу перед Беллой. — Это именно то, что сделал бы Царь Обезьян, он бы боролся за справедливость. Защищал невинных. Мстил за отца. О, Обезьяне дозволяется внести в процесс немного неразберихи. Он может разбить весь китайский фарфор и поджечь мебель. Но в итоге справедливость восторжествует. Он всегда поступает правильно.

Белла не произнесла ни слова, уставившись на иллюстрацию обезьяны-воина, размахивающего своим посохом.

— Я полностью вас понимаю, Белла, — сказала Джейн. — В этой истории вы не злодейка. Вы дочь жертвы, дочь, которая хочет того, что не смогла дать полиция. Справедливости. — Она понизила голос до сочувственного шепота. — Вот что вы и Ирис пытались сделать. Выманить убийцу. Заставить его нанести удар.

Она сейчас увидела намек на кивок? Непроизвольное согласие Беллы с тем, что это правда?

— Но план сработал не совсем так, — сказала Джейн. — Когда он нанес удар, то нанял профессионалов, чтобы они убили вместо него. Поэтому вы все еще не знаете, кто он такой. А теперь он похитил Ирис.

Белла подняла глаза, в которых полыхала ярость.

— Все пошло не так из-за вас. Я должна была находиться там и приглядывать за ней.

— Она была приманкой.

— Она была готова взять на себя риск.

— И вы двое собирались вершить правосудие сами?

— А кто еще бы это сделал? Полиция? — Смех Беллы был горьким. — Все эти годы их это не беспокоило.

— Вы ошибаетесь, Белла. Мне вот чертовски не все равно.

— Тогда отпустите меня, чтобы я смогла найти ее.

— Вы понятия не имеете, с чего начать.

— А вы? — парировала Белла.

— Мы рассматриваем нескольких подозреваемых.

— И все это время Вы держите меня взаперти безо всякой причины.

— Я расследую два убийства. Вот моя причина.

— Они же были наемными убийцами. Вы сами так сказали.

— От этого их смерть не перестает быть убийством.

— У меня есть алиби на первое из них. Вы же знаете, что я не убивала ту женщину на крыше.

— Тогда кто же?

Белла посмотрела на книгу, ее рот дернулся.

— Возможно, это был Царь Обезьян.

— Я имею в виду реальных людей.

— Вы говорите, что я подозреваемая, но знаете, что я не могла убить ту женщину. Вы с таким же успехом можете обвинять и некое мифическое существо, потому что шансы доказать это совершенно одинаковы. — Белла посмотрела на Джейн. — Вы же знаете, как начинается сказка, верно? Как Сунь Укун вышел из камня и превратился в воина? В ночь, когда был убит мой отец, я вышла из того каменного погреба, как и Обезьяна. Я тоже превратилась. Стала тем, кем являюсь сейчас.

Джейн смотрела в самые жесткие глаза из тех, что она когда-либо видела. Она попыталась представить Беллу пятилетней и напуганной, но не могла разглядеть никаких следов ребенка в этом ожесточенном существе. Если бы я стала свидетелем убийства кого-то, кого люблю, изменило бы это меня?

Джейн поднялась.

— Вы правы, Белла. У меня недостаточно улик, чтобы удерживать вас здесь. Пока еще недостаточно.

— Вы имеете в виду… Вы позволяете мне уйти?

— Да, вы можете идти.

— И за мной не будут следить? Я вольна делать, что захочу?

— И что именно это означает?

Белла поднялась со стула, словно львица, разминающаяся перед охотой, и две женщины уставились друг на друга.

— Все, что потребуется, — ответила она.

Глава тридцать четвертая

Я слышу, как он дышит в темноте за слепящим светом, бьющим мне в глаза. Он не позволяет увидеть свое лицо; все, что я о нем знаю — его голос вкрадчив, словно елей. Но я не иду ему навстречу, и он начинает сердиться, потому что понимает — я не из тех, кого легко сломить.

Сейчас он волнуется еще и из-за персонального следящего устройства, которое обнаружил на моей лодыжке. Он отключил его, сняв аккумулятор.

— На кого вы работаете? — спрашивает он. Он подносит устройство к моему лицу. — Кто за вами следил?

Несмотря на мою разбитую челюсть и распухшие губы, я нахожу силы ответить хриплым шепотом:

— Кое-кто, с кем тебе явно не хотелось бы встречаться. Но скоро придется.

— Не придется, если они не смогут вас найти. — Он бросает следящее устройство, и оно падает на пол со звуком сокрушившихся надежд. Я все еще была без сознания, когда он забрал его, поэтому не знаю, в какой момент устройство перестало работать. Может быть, задолго до того, как меня привезли сюда, а это означает, что меня никто не найдет. И здесь я умру.

Я даже не знаю, где нахожусь.

Мои запястья прикованы наручниками к скобам на стене. Под босыми ногами бетонный пол. Никакого освещения, кроме того, которым он светит мне в глаза, ни намека на солнечный свет, пробивающийся через окно. Возможно, сейчас ночь. Или, может быть, это место, куда никогда не проникает свет, откуда никто не услышит криков. Я щурюсь от яркого света, пытаясь рассмотреть это место, но существует лишь это ослепляющее сияние и тьма за его пределами. Мои руки подергиваются от желания схватиться за оружие, чтобы завершить то, чего я ждала так много лет.

— Вы ищете свой меч, не так ли? — говорит он и проводит лезвием на свету так, чтобы я могла это видеть. — Прекрасное оружие. Достаточно острое, чтобы отрубить пальцы, не приложив и толики усилий. Это им вы убили их? — Он взмахивает лезвием, и оно свистит у моего лица. — Слышал, ее рука была отрезана чисто. А его голова снесена одним ударом. Двое профессиональных убийц, и оба были застигнуты врасплох. — Он подносит лезвие к моей шее, прижимая его так сильно, что пульсирующая вена заставляет металл вибрировать. — Может, нам стоит посмотреть, что этот меч сделает с вашим горлом?

Я не шевелюсь, мой взгляд сосредоточен на черном овале его лица. Я уже примирилась с мыслью о смерти, поэтому готова к ней. По правде говоря, я была готова умереть еще девятнадцать лет назад и взмах клинка освободит меня, чтобы я, наконец-то, смогла присоединиться к своему мужу. Эту встречу я откладывала только из-за незаконченного дела. Поэтому сейчас я чувствую не страх, а сожаление, что мне это не удалось. Что этот человек никогда не ощутит прикосновение моего меча к своему горлу.

— Той ночью в «Красном фениксе» остался свидетель, — говорит он. — Кто это был?

— Ты и правда думаешь, что я бы тебе рассказала?

— Значит, кто-то все же был.

— И он никогда не забудет.

Меч глубже вжался в мою шею.

— Назовите мне имя.

— Ты все равно убьешь меня. Зачем бы мне это делать?

Долгое молчание, затем он отодвигает клинок от моей кожи.

— Давайте заключим сделку, — произносит он спокойно. — Вы скажете мне, кем был этот свидетель. А я расскажу, что произошло с вашей дочерью.

Я пытаюсь осознать то, что он только что сказал, но тьма внезапно закружилась вокруг меня, а пол будто растворился под ногами. Он видит мое замешательство и смеется.

— Вы и понятия не имели, что все это случилось из-за нее. Лора, так ее звали? Ей было около четырнадцати. Я помню ее, потому что она была первой, кого я выбрал. Прелестная крошка. Длинные черные волосы, узкие бедра. И такая доверчивая. Было нетрудно уговорить ее сесть в машину. Она тащила все эти тяжеленные книги и свою скрипку, и была благодарна, когда я предложил подвезти ее до дома. Все это было невероятно просто, потому что я был другом.

— Я тебе не верю.

— Зачем мне лгать?

— Тогда скажи мне, где она.

— Сначала назовите свидетеля. Скажите мне, кто был тогда в «Красном фениксе». Тогда я расскажу вам, что случилось с Лорой.

Я все еще пытаюсь справиться с этим откровением, стараюсь понять, откуда этот мужчина знает о судьбе моей дочери. Она исчезла за два года до того, как мой муж умер при перестрелке. Я никогда не предполагала, что между этими двумя событиями существует связь. Считала, что судьба просто нанесла двойной удар, некое кармическое наказание за поступки, совершенные в прошлой жизни.

— Она была такой талантливой девочкой, — говорит вкрадчивый голос. — В то воскресенье мы репетировали, и я понял, что хочу ее. Концерт Вивальди для двух скрипок с оркестром. Вы помните, как она разучивала его?

Его слова разносят мое сердце на осколки, точно взрыв, потому что теперь я знаю, он говорит правду. Он слышал, как играет моя дочь. Он знает, что с ней произошло.

— Назовите мне имя свидетеля, — повторяет он.

— Все, что я тебе скажу, — спокойно произношу я, — это то, что ты покойник.

Удар обрушивается без предупреждения, такой сильный, что моя голова откидывается назад и череп ударяется о стену. Сквозь шум в ушах я слышу, как он говорит мне слова, которых я не хочу слышать.

— Она продержалась семь или восемь недель. Дольше, чем другие. Она казалась хрупкой, но да, она была сильной. Подумайте об этом, миссис Фэнг. Целых два месяца пока полиция разыскивала ее, она все еще оставалась жива. Просила отпустить ее домой к своей мамочке.

Мое самообладание разбивается вдребезги. Я не могу сдержать слез, не могу подавить рыданий, которые сотрясают мое тело. Они звучат, словно вопли раненого животного, дико и чужеродно.

— Я могу положить этому конец, миссис Фэнг, — говорит он. — Могу ответить на вопрос, мучивший вас все эти годы. Куда подевалась Лора? — Он наклоняется ближе. Хотя я не могу разглядеть лица, но чувствую его запах, полный агрессии. — Скажите мне то, что я хочу узнать, и я дам вам успокоение.

Все происходит прежде, чем я успеваю даже подумать об этом, дикая реакция, удивившая нас обоих. Он отдергивается, задыхаясь от отвращения, пока стирает плевок со своего лица. Я ожидаю еще одного удара и готовлю себя к боли.

Ничего не происходит. Вместо этого он наклоняется и подбирает мое устройство слежения, которое ранее швырнул на пол. Он машет им перед моим лицом.

— На самом деле вы мне не нужны, — говорит он. — Все, что необходимо сделать — это заменить аккумулятор и снова включить его. И мне останется только подождать и посмотреть, кто придет.

Он выходит из комнаты. Я слышу, как захлопывается дверь, и шаги поднимаются по ступеням.

Горе — мой единственный спутник, терзает меня острыми как бритва зубами так, что я рыдаю и выкручиваю наручники, сдирая кожу на запястьях. Моя дочь была у него. Он удерживал ее. Я вспоминаю ночи после исчезновения Лоры, когда мой муж и я обнимали друг друга, не осмеливаясь произнести вслух то, о чем думали. Что, если она мертва? Теперь я понимаю, что реальность была намного хуже всего, что мы могли себе вообразить: она все еще оставалась жива. Что все эти два месяца, пока Джеймс и я чувствовали, как умирает надежда и на ее место приходит отчаяние, наша Лора все еще дышала. Все еще страдала.

Я оседаю, совершенно изнуренная, и мои крики стихают до завываний. Безумная мысль заставляет меня онеметь. Опираясь о бетонную стену, я пытаюсь соединить только что сказанное им с тем, что я уже знала: спустя два года после исчезновения дочери мой муж и еще четыре человека были убиты в ресторане «Красный феникс». Как эти события могли быть связаны и что их объединяло? Этого он так и не объяснил.

Я изо всех сил стараюсь вспомнить все, что он говорил, выискивая подсказки через пелену горя. Внезапно одно предложение всплывает в моей голове, слова, мгновенно заморозившие кровь в моих венах.

Она продержалась семь или восемь недель. Дольше, чем другие.

В моей голове зарождается осознание. Другие.

Моя дочь была не единственной.

Глава тридцать пятая

Что узнал детектив Ингерсолл и почему его за это убили?

Этот вопрос мучил Джейн в конце дня, пока она сидела и просматривала записи об убийстве Ингерсолла. На ее столе были разложены фотографии с места преступления, баллистические и трасологические[74] отчеты, списки вызовов с сотового и стационарного телефонов Ингерсолла и выписки с его банковской карты. По словам Донохью, заказ на убийство Ингерсолла поступил несколько недель назад, сразу после того, как он начал задавать вопросы о пропавших девочках. Все случаи были давними исчезновениями в пределах штата Массачусетс. Она посмотрела на фотографию тела Ингерсолла и подумала: Что за чудовище ты разбудил?

И что связывает пропавших девочек с «Красным фениксом»?

Она потянулась к папкам тех девочек. Ей были хорошо знакомы детали исчезновения Лоры и Шарлотты, поэтому она сосредоточилась на трех других случаях. Все жертвы были хорошенькими и миниатюрными. Все были отличницами. Все были талантливыми.

Патти Боулз и Шерри Танака участвовали в турнирах по теннису. Дебора Шиффер и Патти Боулз выставлялись на художественных выставках. Дебора Шиффер играла на пианино в школьном оркестре. Но ни одна из них не была знакома друг с другом, по крайней мере, со слов их родителей. И все были разного возраста, когда пропали. Шерри Танака было шестнадцать лет. Деборе Шиффер тринадцать. Патти Боулз пятнадцать. Одна училась в средней школе, две в высшей.[75]

Джейн задумалась над этим. Припомнила, что Лоре Фэнг, когда та пропала, было четырнадцать. Она составила список в порядке исчезновения девочек.

Дебора Шиффер, тринадцать лет.

Лора Фэнг, четырнадцать лет.

Патти Боулз, пятнадцать лет.

Шерри Танака, шестнадцать лет.

Шарлотта Дион, семнадцать лет.

Это было все равно что глазеть на флеш-рояль.[76] Каждый год разные девочки разного возраста. Словно пристрастия похитителя взрослели с каждым прошедшим годом.

Она потянулась за папкой с последними фотографиями Шарлотты, снятой на двойных похоронах ее матери и отчима. Снова пролистала их в порядке, отснятом фотографом «Бостон Глоуб». Бледная и стройная Шарлотта в своем черном платье, окруженная скорбящими людьми. Шарлотта отходит подальше от толпы, пока Марк Мэллори, сводный брат, вглядывается в ее сторону. Фото, на котором нет Шарлотты и Марка, а ее отец Патрик выглядит смущенным их внезапным исчезновением. Наконец, Джейн открыла последний снимок, где оба снова вернулись в кадр. Марк шел за Шарлоттой. Высокий и широкоплечий, он с легкостью мог справиться со своей сводной сестрой.

С каждым годом девочка старше предыдущей.

Год, когда исчезла Дебора Шиффер, был как раз годом после свадьбы Дины и Артура Мэллори, они поженились, образовав новую и преобразованную семью, со всеми совместными мероприятиями, которое это за собой повлекло. Школьные собрания. Выступления оркестра. Теннисные турниры на приз штата.

Вот как были выбраны жертвы? Через Шарлотту?

Джейн подняла трубку и позвонила Патрику Диону.

— Извините, что беспокою вас во время обеда, — сказала она. — Но возможно ли мне снова взглянуть на школьные ежегодники Шарлотты?

— Всегда пожалуйста в любое время. Появилось что-то новое?

— Я не уверена.

— А что именно вы ищете? Возможно, я смогу помочь.

— Я много думала о Шарлотте. О том, могла ли она быть ключом ко всему произошедшему.

Она услышала, как Патрик печально вздохнул в телефонную трубку.

— Моя дочь всегда была ключом, детектив. К моей жизни, ко всему, что имеет для меня значение. Не существует ничего, что я желал бы больше, чем узнать, что с ней произошло.

— Я понимаю, сэр, — мягко произнесла Джейн. — Знаю, что вы хотите ответа, и я думаю, что смогу вам его дать.



Он открыл дверь в мешковатом свитере, хлопковых слаксах и шлепанцах. Лицо Патрика, как и его пуловер, было обвисшим и помятым, в каждой складочке глубоко отпечаталось давнее горе. И Джейн явилась сюда, чтобы освежить ужасные воспоминания. Из-за этого она чувствовала себя виноватой, и когда они обменялись рукопожатием, она задержала свою руку чуть дольше положенного, давая понять, что сожалеет.

Он печально кивнул Джейн и повел ее в столовую, шаркая шлепанцами по деревянному полу.

— Я приготовил для вас ежегодники, — проговорил он, показывая на томики на обеденном столе.

— Я только заберу их и поеду. Спасибо.

— Боже мой. — Он нахмурился. — Если возможно, я бы предпочел, чтобы вы не выносили их из дома.

— Обещаю, я буду обращаться с ними крайне бережно.

— Не сомневаюсь, но… — Он положил руку на стопку книг, словно благословляя ребенка. — Это то, что осталось от моей дочери. И, знаете, тяжело отдавать это кому-либо. Я боюсь, что они потеряются или порвутся. Что кто-то может выкрасть их из вашей машины. Или вы попадете в аварию и… — Он замолчал и печально покачал головой. — Я ужасен, да? Оцениваю стопку книг настолько высоко, что думаю только о том, не случится ли с ними чего. А ведь это всего лишь картон и бумага.

— Они имеют для вас большую ценность. Я понимаю.

— Так, может, вы могли бы уступить мне? Вы прекрасно сможете здесь расположиться и сидеть столько, сколько потребуется, чтобы просмотреть их. Могу я вам что-нибудь предложить? Стакан вина?

— Благодарю, но я на дежурстве. И мне еще ехать домой.

— Тогда кофе.

Джейн улыбнулась.

— Это было бы замечательно.

Пока Патрик отправился на кухню варить кофе, она уселась за обеденным столом и разложила перед собой книги. Он принес их все, включая томики из начальной школы Шарлотты. Она отложила их в сторону и открыла ежегодник первого года обучения Шарлотты в академии Болтон, когда та училась в седьмом классе. На фото обнаружилась блондинка хрупкого телосложения с брекетами на зубах. Подпись гласила: ШАРЛОТТА ДИОН. ОРКЕСТР, ТЕННИС, РИСОВАНИЕ. Джейн пролистала ежегодник до фотографий старшеклассников и нашла фото Марка Мэллори, на тот момент десятиклассника. Ему было пятнадцать, и в его списке интересов были указаны оркестр, лакросс, шахматы, фехтование, драма. Вот что их свело вместе — музыка, которая изменила их жизни и их семьи. Дионы и Мэллори встретились, потому что их дети выступали на школьном концерте. Они подружились. Потом Дина бросает Патрика ради Артура, и для них уже ничего не будет как прежде.

— Вот, держите, — произнес Патрик, внося поднос с кофейником. Он наполнил для нее чашку и поставил сахар и сливки на стол. — Вы должно быть проголодались. Я могу сделать сэндвич.

— Не стоит, все и так замечательно, — ответила она, потягивая горячий кофе. — У меня был поздний обед, а поужинаю я, когда вернусь домой.

— Должно быть, у вас очень понимающая семья.

Она улыбнулась.

— Мой муж прекрасно знал, на что подписывается, когда женился на мне. И вы очень кстати о нем напомнили.

Она достала свой мобильник и быстро набрала сообщение Габриэлю: ДОМА БУДУ ПОЗДНО. НАЧИНАЙТЕ УЖИНАТЬ БЕЗ МЕНЯ.